Охотничья проза и поэзия за 50 лет (Опыт систематического обзора) | Печать |

Смирнов Н. П.


От редколлегии

В настоящем сборнике печатается обзор охотничьей прозы и поэзии за 50 лет. Обзор сделан по просьбе редакции нашим старейшим писателем Николаем Павловичем Смирновым — его более чем полувековой творческий юбилей мы, коллеги, друзья и читатели, отмечаем в эти дни.

Н. П. Смирнов посвятил свое страстное писательское перо охотничьей прозе и поэзии. Им написано несколько книг, повесть о художнике-охотнике Исааке Левитане, многочисленные рассказы и очерки, исследования и воспоминания, новеллы и поэтические зарисовки. Все эти произведения пронизаны светлым отношением к человеку, природе, охоте; их отличает богатый, чистый язык в традициях русской классической прозы. Произведения Ник. Смирнова — ценный вклад в нашу отечественную охотничью литературу, они встают рядом с лучшими ее образцами.

Большой знаток русской и зарубежной литературы (в частности, охотничьей), Н. П. Смирнов с первых дней организации альманаха самозабвенно отдает ему все свои силы, глубокие знания и тонкий вкус писателя.

В обзоре автор касается, за единичными исключениями, творчества русских писателей и поэтов.

 

Проза

Бывает, что река, широкая и полноводная, течет двумя рукавами, которые как бы соперничают между собой в ясности, чистоте и блеске. Этот образ — двуединой реки, как и двуединого дерева, — вполне применим к дореволюционной русской охотничьей литературе, тоже развивавшейся двойным потоком — в могучей нашей классике и в специальных охотничьих изданиях.

Классика XIX — начала XX веков (Толстой, Некрасов, Тургенев, Аксаков, Мельников-Печерский, Чехов и Бунин) оставила нам несравненные, иногда поистине гениальные, охотничьи произведения (или страницы). Вместе с тем навсегда остались в охотничьей литературе и произведения, не вошедшие в классический фонд, авторы которых обладали в своей области — в области охотничьей повести или новеллы — большим талантом. Это прежде всего: «Охота на Кавказе» Н. Н. Толстого, старшего брата Льва Николаевича; «Записки мелкотравчатого» Е. Дриянского; «Сборник охотничьих и других рассказов» Ф. Свечина; «С верховьев Волги на истоки Нила» Н. Каразина; «Четыре дня в деревне псового охотника» В. В-а; повесть «Лето и осень» Н. Фокина; «Робинзоны в русском лесу» О. Качулковой; трехтомные «Охотничьи воспоминания» Ю. Смельницкого; «В горах и лесах Маньчжурии» Н. Байкова.

Кроме того, в охотничьих журналах, начиная с «Журнала охоты» Г. Мина (1858—1862), напечатано немало хороших рассказов, составляющих законную гордость охотничьей беллетристики. Когда сейчас листаешь эти журналы, украшенные цветными политипажами и мастерскими репродукциями с картин А. С. Степанова, И. М. Прянишникова, Н. Е. Сверчкова, П. П. Соколова, погружаешься в тот прекрасный мир Природы и Охоты, который с такой любовью воспевали забытые ныне писатели, по-рыцарски самозабвенно и бескорыстно служившие древней и вечной Богине с изящным луком в руках и с узорным колчаном у пояса...

Нельзя одновременно не отметить, что в дореволюционных охотничьих журналах, если иметь в виду беллетристику, было много и слабых, ученических, произведений, авторы которых, преимущественно обеспеченные люди, только упражнялись в словесности, не обладая необходимым для такого упражнения художественным дарованием. Эти авторы по справедливости забыты — мир их литературному праху! — но те, чьи произведения волнуют и сейчас, должны быть помянуты добрым и признательным словом, по возможности извлечены из необъятных курганов книг — переизданы или перепечатаны в наших охотничьих изданиях (что, посильно, и делают «Охотничьи просторы» и «Охота и охотничье хозяйство»).

Октябрьская революция решительно переоценила все действительные и мнимые ценности государственности, быта и культуры старой России. Если говорить об охотничьей литературе за пятидесятилетие (1917—1967), то как самое характерное и отличительное надо отметить прежде всего исчезновение «двух потоков», «двух рукавов», и подлинное изобилие художественных произведений, посвященных охоте.

В послеоктябрьских охотничьих изданиях — газетах и журналах — печатались, как правило, те же писатели, которые сотрудничали и в журналах общелитературных, что и послужило залогом и условием расцвета охотничьей художественной литературы за пятьдесят лет.

 

I

Обзор охотничьей литературы за пятидесятилетие начинаю с писателя-классика Ив. Бунина.

Бунин тридцать три года (1920—1953) прожил за границей, в эмиграции, — он похоронен под Парижем, на кладбище Сент-Женевьев де Буа, — но его творчество стало драгоценным культурным достоянием советского народа. «Литературное наследие Бунина приняла его Родина», — отмечал в «Литературной газете» (№ 59 от 21.5.66) один из старейших советских писателей Л. Никулин. Начиная с 1956 года, когда был выпущен у нас первый сборник рассказов Бунина, тираж его произведений достиг примерно трех миллионов: это, во-первых, значительно превышает тираж всех прижизненных изданий Бунина, во-вторых, свидетельствует о том, что творчество Бунина нашло наконец-то массового читателя. А все это дает безусловное право рассматривать творчество Бунина как общенациональное достояние, как высокое достижение нашей отечественной литературы.

Волнующая и увлекательная охотничья тема интересовала Бунина, в молодости горячего охотника, давно: еще в «Байбаках» (1895), названных позднее «В поле», писатель создал колоритный образ охотника, имея в виду, по всем данным, своего отца, отменного стрелка, без промаха попадавшего в подброшенный двугривенный; тот же образ выведен и в рассказе «Сон Обломова-внука» (1903), впоследствии переименованном в «Далекое». В «Антоновских яблоках», удивительной по лиричности и элегичности новелле, Бунин создал незабываемые картины псовой охоты, уходящей, вместе с обедневшими помещиками, в прошлое.

Годы эмиграции с ее пронзительной ностальгией не только не притупили великого таланта Бунина, но, наоборот, утончили, придали его изобразительному мастерству новый блеск, а его языку — еще большую мощь и красоту. Постоянно обращаясь в своем зарубежном творчестве к родине, Бунин, видимо, вспоминал и об охоте — в 1925 году он написал рассказ «Русак», показывающий, несмотря на свою миниатюрность, и силу страсти, и благодатное чувство послеохотничьего отдыха, а в романе «Жизнь Арсеньева» (1927—1933), похожем на великолепную сагу, воспевающую жизнь, посвятил несколько мест охотничьим скитаниям в родных степях. Особенно хороша яркая, в стиле цветной гравюры, сцена охоты на перепелов (главы XX—XXI первой книги). Сцена овеяна прощальным летним теплом, пахучим предосенним ветром и выписана с такой живостью, что читатель как бы въявь слышит и видит любую подробность — и взлет перепела, и квохтанье дроздов в перелеске, и зеркальный лесной пруд, и желтый свет сухого полевого простора.

Еще позднее, в 1946 году (то есть в возрасте 76 лет), Бунин написал рассказ «Ловчий», который останется в русской охотничьей литературе как одно из ее блестящих достижений, как одна из ее вершин.

Беседуя однажды (в 30-х годах) о своем творчестве, Бунин, между прочим, говорил:

«Как возникает во мне желание писать? Чаще всего совершенно неожиданно. Эта тяга появляется у меня из чувства какого-то волнения, грустного или радостного чувства, чаще всего оно связано с какой-нибудь развернувшейся передо мной картиной, с каким-то отдельным человеческим образом, с человеческим чувством».

Надо полагать, что писатель, в свои закатные годы все чаще обращавшийся мыслями к России, вспомнил однажды, под тем или иным впечатлением, детство, бедную отчую усадьбу в Орловской глуши — гнилой и холодный дом, похожий на склеп...


Склеп, где уж давно истлели мертвецы,

Прадеды, и деды, и отцы.

Где забыт один слепой ночник

И на лавке в шапке спит старик,

Переживший всех господ своих,

Друг, свидетель наших дней былых...


Из этого воспоминания родилось не только приведенное (частично) стихотворение, но и рассказ «Ловчий» — произошло, как это бывает иногда в искусстве, подлинное чудо: все, что говорилось и творилось свыше семидесяти лет назад, ожило под пером художника во всей своей неувядаемой первичной новизне. Ловчий Леонтий предстал перед читателем как живой — с худым, изможденным лицом и душой подлинного поэта.

«Ловчий» почти сплошь написан на охотничьем языке, с явным намерением запечатлеть его неувядающую красоту, его немеркнущую звучность, его народную самобытность: ведь в рассказе говорит этим языком не барин, а старый охотник — простолюдин, лежащий «один... в пустой избе, со своими думами о временах дедушки»... И какова же впечатляющая сила этого охотничьего языка, если Бунин пронес его в памяти через всю свою долгую жизнь!

Созданный Буниным образ ловчего Леонтия является родным, единокровным и полноправным литературным братом тех двух ловчих, которые увековечены Л. Толстым и Е. Дриянским — Данилы (из «Войны и мира») и Феопена (из «Записок мелкотравчатого»).

Именно такие Данилы, Феопены и Леонтии, вкупе с подобными им по изобретательному уму и поэтическому сердцу соколиными и ружейными охотниками, и были творцами нашего богатейшего охотничьего языка.

Без «Ловчего» Бунина история русской охотничьей литературы была бы заметно усеченной.

Бунин, кроме всего, дорог для нас и как неповторимый поэт природы в стихах и прозе, как один из самых лучших мастеров пейзажа в родной литературе. Пейзаж Бунина, глубоко проникновенный и тонкий, точный и строгий, очень схож, если брать примеры из живописи, с пейзажем Левитана. Будучи переложенным на язык музыки, бунинский пейзаж явно ощущается в симфониях Рахманинова (Второй и Третьей).

Охотник, если он не только «стрелец» и добытчик, а человек, наделенный тем или иным артистическо-художественным чувством, не может не быть природолюбом и — значит — любителем и поклонником ландшафта в литературе. Чтобы не возвращаться далее к этому вопросу, здесь же необходимо отметить, что, например, К. Паустовский, не пишущий непосредственно об охоте, относится к числу наших любимейших писателей: он — вдохновенный певец природы, изображаемой им в бунинских традициях.

А. Куприн, как и Ив. Бунин, тоже долгие годы провел в эмиграции, но умер на родине. Он тоже отнесен к писателям-классикам, не раз обращавшимся к теме охоты. В своей ранней — и столь прелестной — повести «Олеся» Куприн зарисовал сцену охоты с гончими, а в рассказе «На глухарей» — изумительную по живости картину глухариного тока со всем его древнеколдовским таинством. Писатель немало писал о животных — слонах и лошадях, скворцах и собаках, наполняя эти интереснейшие по наблюдениям рассказы большим сердечным теплом. За время эмиграции (1920—1937), напоенное полынной горечью тоски, Куприн написал три охотничьих рассказа — «Завирайка», «Вальдшнепы» и «В ночном лесу».

«Завирайка» (подзаголовок «Собачья душа») — это история выжлеца, рассказанная на фоне охоты; в «Вальдшнепах» показана тяга и как отголосок далекой Олеси лесная красавица Устюша, дочь лесника; философическими раздумьями тронут рассказ «В ночном лесу», перемежающий свет и сновидения, ночь перед охотой.

Охота запечатлена и в некоторых других купринских рассказах зарубежного периода, в частности в «Ночной фиалке», где снова варьирован, правда в своеобразном виде, образ Олеси, видимо светивший писателю через всю жизнь.

Все отмеченные рассказы говорят о том, что большой и душевный талант не покинул Куприна и на чужбине: его поддерживала, конечно, радостная мечта о России, куда писатель вернулся, чтобы навеки успокоиться в родной земле.

Третий большой писатель старшего поколения — А. Толстой, целиком отдавший свой дар Родине и революции, обогатил послереволюционную охотничью литературу рассказом «Из охотничьего дневника» (поездка по реке Уралу), в котором нарисовал выразительные и характерные типы охотников-спортсменов.

Послереволюционные годы выдвинули такого крупнейшего охотничьего писателя, как М. Пришвин, тоже представляющего в литературе старшее поколение гранильщиков слова.

Пришвин выступил в литературе в начале века как писатель-этнограф и краевед (книги: «В краю непуганых птиц», «За волшебным колобком», «У стен града невидимого») и как автор многих очерков и рассказов, связанных с проблемами, поставленными перед русским обществом революцией 1905 года. Охота, однако, в этих произведениях освещалась только эпизодически.

Наибольший расцвет творчества Пришвина падает на послереволюционную эпоху, когда появились роман «Кащеева цепь» — один из лучших романов XX века, «Календарь природы», «Лесная капель», «Жень-шень», цикл рассказов для детей, «Глаза земли» и многие другие произведения, которые останутся в нашей литературе одним из ее непреходящих достижений.

На протяжении многих лет (1917—1937) охота становится для Пришвина не только эстетической необходимостью, но и «второй профессией». Лирик и романтик охоты, Пришвин жил в эти годы то в смоленской и тверской глуши, то в Переславле-Залесском и Загорске, ведя жизнь охотника-следопыта, отдавая этой скитальческой жизни всю страстность своего вечно молодого сердца. Этот чернобородый человек, с лицом не то цыгана, но то лесовика-колдуна, долгое время был для местных жителей не столько писателем, сколько именно охотником: они, по-своему справедливо, расценивали творчество Пришвина как производное от его охотничьих скитаний, как плоды, собранные им в гостеприимном и щедром лесу. И это в известной мере действительно так: охота имела огромное воздействие на Пришвина-писателя, она до конца открывала перед ним неисчерпаемые кладовые природы.

Пришвин являл собой образец и пример настоящего охотника. Охотника с большой буквы. Проникнутый родственным вниманием к животным, он за свою охотничью жизнь не сделал ни одного шального и ненужного выстрела, всегда сохранял необходимую умеренность в добыче и с трогательной заботливостью относился к другу человека — собаке. Вместе с тем он продолжал охотиться (добывать дичь) подлинно до конца дней: в последнее свое лето (1953), на восьмидесятом году, он бил в пойме Москвы-реки бекасов и перепелов, по-детски радуясь каждому удачному выстрелу и огорчаясь от каждого промаха.

Михал Михалыч (как звали его друзья и близкие знакомые) прожил поэтическую жизнь, и его человеческий образ, полный обаяния, неразрывно сочетается в памяти со сказочностью темного бора и глухого болота, где гостят журавли, с задушевно-грустной песней рога осенним вечером и с буйством полых вод на весенних полях. Он любил все, что связано с охотой: как бы священнодействовал, всыпая в разноцветные гильзы черно-синий порох и звонкую голубоватую дробь; подолгу задерживался в охотничьих магазинах, любуясь, как Скупой рыцарь золотом, кожаными ягдташами и блистательными ружьями, часами беседовал в редакции «Охотничьей газеты» со старыми волчатниками и судьями на собачьих выставках, шалел от восторга при виде отличного лаверака или старой охотничьей книги.

Пришвин постоянно жил в восхитительном плену охоты — с томительным возбуждением ждал начала глухариного тока и вальдшнепиной тяги, заслушивался, как звучаньем любимых стихов, криками первых гусей в поднебесье, чувствовал себя, отправляясь на грузовике в «отъезжее поле», открывателем неведомых и неизведанных материков, а в иволге или сойке видел «синюю птицу», как видел в синеве фацелии образ неведомой «Прекрасной Дамы»...

Пришвин любил почти все охоты, за исключением утиной, а особенно — глухариный ток, стрельбу тетеревов, дупелей и бекасов из-под легавой, добычу лисиц и зайцев с гончими. И сколько счастливейших осенних и зимних вечеров провел этот мудрый писатель-следопыт в своем деревенском или провинциальном доме, отдыхая после охоты под шум самовара. То и дело выходил он в прихожую, где пышнела оранжевая лисица или бархатился-седел матёрый русак, а из прихожей выбирался на крыльцо, чтобы полюбоваться звездами и подышать прохладой. А как крепко спалось после долгого охотничьего дня, и как легко, спокойно и радостно работалось на другое утро, и как хорошо было потом, после работы, опять, хотя бы до полудня, двинуться на охоту, собирая с леса и поля дивную дань — россыпь узорных слов, замыслы новых рассказов, свежих и пахучих, как первый снег, пестрых и нарядных, как осенние листья под солнцем.

Пришвин — один из немногих писателей, творчество которого чуть ли не целиком связано с охотой. Он — общепризнанный создатель охотничьего рассказа в отечественной литературе. Охота, посредством которой человек наиболее глубоко и свободно входит в мир природы, выявлена Пришвиным в ее самых различных и многообразных проявлениях. Еще в одной из своих первых книг («За волшебным колобком») писатель сравнивал охоту с процессом вдохновения, творчества, а в более позднем рассказе — «Охота за счастьем» (1926) утверждал: «Охота неразрывно связана с детством, старый охотник — это человек, до гроба сохраняющий очарование первых встреч ребенка с природой».

Вот эта охота за счастьем («за собственной душой», как выражался Пришвин) и составляет основное содержание охотничьих рассказов Пришвина. Погружение в стихию природы, в мир птиц и зверей, лесных запахов и звуков освежает — телесно и духовно — каждого человека, независимо от возраста, наполняет его юношеской бодростью и силой, обостряет зрение и слух, то есть вызывает особую восприимчивость жизни.

Глубоко раскрыто Пришвиным и спортивное значение охоты. В обращении к своим молодым друзьям-охотникам писатель отметил типичную особенность нашей русской охоты — «она насквозь пропитана духом товарищества» и «содержит в себе чувство охраны природы». «Наш идеал, — подчеркивал писатель, — это дедушка Мазай, который вместе с Некрасовым со всей охотничьей страстью осенью бьет дупелей, а весной во время наводнения спасает зайцев».

В охотничьих рассказах Пришвина воплощены все основные особенности любительской охоты — и поэзия странствий, и физическая закалка, и тренировка глаза, мысли и воображения, и наглядное изучение животного мира, и хозяйски-бережное отношение к природным богатствам.

Увлекательно, с большой художественной силой и образностью описан в ряде рассказов Пришвина и процесс охоты — стоит только вспомнить «Смертный пробег», рисующий, во всей ее живописности, охоту на лисицу с гончей зимой, или описание волчьей облавы в «Солнцевороте».

Рассказы об охотничьих собаках, друзьях и спутниках охотника, тоже относятся к числу лучших в творчестве Пришвина; они вполне законно соседствуют с такими жемчужинами классики, как «Муму» и «Пэгаз» Тургенева или новеллы о Бульке Л. Толстого. «Ярик», «Верный», «Нерль», «Анчар» и другие — все это именно охотничьи собаки в их «быту» и в труде — на охоте. Они поданы с такой живостью, что восхищают и читателя-неохотника! Недаром Горький, прочитав рассказ «Нерль», писал Пришвину: «“Нерль” — вещь совершенно изумительная. Это сделано как гравюра, и притом такая, что сам Дюрер, вероятно, позавидовал бы вам: ни одного лишнего штриха, чудесная стройность, насыщенность и — ощутимость».

«Лесная капель», цикл «Лисичкин хлеб» и другие с их заповедным миром животных свидетельствуют о предельно зоркой наблюдательности Пришвина; они обогащают читателя определенными знаниями.

Наконец, в охотничьем творчестве Пришвина есть и монументальное произведение — «Серая Сова», повесть об охотнике индейце Вэша Куоннезине, самородном писателе и великом жизнелюбе и природолюбе, проповеднике того «родственного внимания» к животным, которое исповедовал и Пришвин.

В музыке довольно широко практикуется «тема вариаций» того или иного композитора (хотя бы, к примеру, вариации на темы Корелли или Паганини Рахманинова). «Серая Сова» не перевод какого-либо произведения Вэша Куоннезина, а лишь свободная и самостоятельная вариация на темы его творчества.

Пришвин, мечтавший в детстве о «голубых бобрах» и о встрече с индейцами, осуществил эти мечты в «Серой Сове», повести, стоящей в одном ряду с лучшими произведениями Киплинга и Сэтона Томпсона. «Серая Сова» имеет все данные для того, чтобы стать одной из любимых книг самого широкого читателя, в особенности молодежи.

Сложнее обстоит дело с отношением Пришвина к природе.

Наша критика, упорно называющая Пришвина «певцом русской природы», не только ошибается, но тем самым и ограничивает социальный смысл и характер его творчества. Пришвин же — ярко социальный писатель: в этом убеждают и его повести и романы («Кащеева цепь», «Корабельная чаща», «Заполярный мед», «Повесть нашего времени»), и его исследовательски злободневные (и неизменно художественные) очерки — «Башмаки», «Родники Берендея» и другие.

Пришвин, правда, почти всю жизнь прожил в природе, и тема «Природа и человек» — одна из основных в его многогранном творчестве, но природу он никогда не «описывал», и пейзажа — в строгом и прямом смысле — у него почти нет. Природа, которой Пришвин уделил столь большое внимание и место в своем творчестве, лишь отражала душевный мир писателя или служила той феерической сокровищницей, где он черпал и оттачивал свои фенологические, зоологические и натуралистические знания.

Не надо забывать, что Пришвин, как и любимый им Аксаков, был в значительной мере ученым, внимательно изучающим тайны природы. Талант огромного художника облекал для него природу «вуалью поэзии», как облекает летние дали легкое синее марево, и оттого-то творчество Пришвина, в основе глубоко реалистическое, и воспринимается иногда как сказка.

Второго Пришвина в охотничьей литературе нет, да, пожалуй, и не будет: подобные самобытности не повторяются.

Рядом с Пришвиным следует поставить А. Чапыгина — сказочника из олонецких лесов, где он в юности добывал зверя, как заправский промышленник, а позднее поведал об этих дремучих лесах и потаенных лебяжьих озерах в своих рассказах, прихотливых и узорчатых, как папоротники. Охотничьи рассказы Чапыгина собраны в книге «По звериной тропе», которая занимает на полке охотничьей литературы одно, из виднейших мест: она уводит читателя в леса; севера, показывает — и с какой непосредственной живостью! — охотников-любителей и промысловиков с их самоцветным языком и изощренными повадками следопытов.

Те же северные, только не олонецкие, а костромские, леса, тот же нарядный говор, те же старинные праздники и обряды наполняют творчество И. Касаткина.

Ценность литературных произведений измеряется, как известно, не количеством, а качеством, и русская пословица: «Мал золотник, да дорог» — вполне соответствует этому утверждению.

Касаткин написал лишь несколько охотничьих рассказов, но уже одного из них («Лоси») вполне достаточно для того, чтобы не забывать этого скромного, доброго, даровитого писателя.

Из писателей старшего поколения, писавших хотя бы эпизодически об охоте, необходимо упомянуть также С. Сергеева-Ценского, Б. Пильняка, П. Романова и А. Грина.

Рассказ Ценского «Аракуш» — о голубиной охоте, певчих птицах и птицеловах — подлинно хрестоматиен, как подобные же рассказы С. Т. Аксакова, М. Н. Богданова, Д. Н. Кайгородова.

Б. Пильняк оставил два чрезвычайно оригинальных охотничьих рассказа — «Облава на волков» и «Целая жизнь». В первом охотники и звери выступают во всем своем неповторимом своеобразии и талантливо передаются напряжение и гул облавы; второй посвящен «быту» птиц-хищников.

П. Романов, писатель очень неровный, излишне увлекался в свое время проблемой пола (хотя бы нашумевший его рассказ «Без черемухи»); вместе с тем в его наследстве находятся и такие произведения, которые нельзя предавать забвению, например поэтическое «Детство». Хорош и рассказ «Охотник» — колоритный портрет деревенского охотника и мастерское описание тетеревиного тока.

А. Грин, изысканная фантазия которого нисколько не мешала ему быть писателем-реалистом, не раз касался в своих произведениях охоты, в частности в «Автобиографической истории». Но и независимо от наличия охотничьих сцен творчество Грина во многом близко охотнику, поскольку каждый подлинный охотник — романтик, и его не может не волновать армада кораблей, отправляющихся в далекий сказочный путь, или волшебный экзотический лес, полный чудес и тайн.

Прекрасная картина Н. Рериха «За морями земли великие», как бы иллюстрирующая творчество Грина, понятна, на мой взгляд, прежде всего охотнику, до конца дней хранящему в душе мечтательность непреходящего детства и пытливую жажду неутомимых путешествий.

В заключение раздела упомяну еще о двух, по-своему замечательных, старых писателях, представляющих «второй рукав» охотничьей литературы, — о Ю. Смельницком и Н. Байкове.

Оба они печатались исключительно в охотничьих изданиях, и писали только об охоте (не отрывая ее, правда, от современной общественно-социальной действительности).

Ю. Смельницкий — подлинный художник, тонко постигший и душу охотника, и жизнь животных, и красоту природы, Его «Охотничьи воспоминания» («На Бабьем болоте», «На глухариных токах», «Спортсмены») не только описательны, но и остро психологичны: он в какой-то мере приближается к Пришвину в смысле интимного соприкосновения человека с природой. Одновременно в «Воспоминаниях» содержатся незабываемые — и по художественной впечатляемости, и по наручной точности — картины охоты (на медведей и глухарей) и выразительно обрисованы колоритнейшие фигуры охотников, как простонародных, так и старочиновных (губернатор в «Спортсменах»).

«Воспоминания» Смельницкого — одно из наиболее ярких достижений дореволюционной охотничьей литературы, ее безусловная классика.

После революции, в 20-х годах, будучи в преклонном возрасте, Смельницкий написал два выдающихся произведения — «Чайка» и «Друг человека».

Рассказ «Чайка», коротко говоря, изображает охоту на утренних утиных присадах, но он — куда «объемнее» по содержанию, так как включает в себя и элементы фольклора, и целую галерею охотничьих персонажей, и болотный, кажущийся очень таинственным, пейзаж. Рассказ по-хорошему увлекателен и в сюжетном смысле.

«Друг человека» — небольшая, полная тепла, повесть об ирландском сеттере Макбете, о его воспитании, дрессировке и охоте с ним в привольных прикамских лесах и лугах. По тонкой проникновенности во «внутренний мир» собаки, по четкости графически отточенного рисунка, по сердечности тона и чистоте языка «Друг человека» относится к числу самых лучших художественных созданий, посвященных собаке в современной литературе, и занимает законное место рядом с «Яриком» и «Нерлью» М. Пришвина.

Н. Байков гораздо более ограничен в своих художественных возможностях — он общепризнанный специалист по описаниям охот на тигра (главным образом в Маньчжурии). Его жанр — увлекательный фактический очерк, не исключающий, конечно, лирических отступлений, но все же имеющий по преимуществу научно-познавательное значение. В этом отношении значение очерков Байкова (печатавшихся, в частности, в 20-х годах в «Охотнике и пушнике Сибири») тоже непреходяще. И было очень приятно увидеть эти очерки в недавно изданной в Алма-Ате книге о тигре — «Владыка джунглей». Очерки, имеющие за собой более чем полувековую давность, перечитываются и сейчас с большим интересом.

Это, кстати, еще раз напоминает о глубокой действенности охотничьей литературы в ее лучших образцах (а таких образцов очень и очень много) и еще раз заставляет от всей души пожалеть, что они не переиздаются и читатель-охотник лишается тем самым своей классики.

 

II

Художественная литература, рожденная Октябрем, очень богата и отличается большим разнообразием жанров (роман, повесть, рассказ, очерк). Кровно слитая со своим временем, она отразила его во всей глубине и сложности, во всей трагичности и правдивости, во всей противоречивости и красоте.

Само собой понятно, что задачи охотничьей литературы более ограниченны и скромны, но ее жанровое разнообразие, как и ее социальная значимость, — факт неоспоримый: с охотничьей литературой, созданной за пятьдесят лет, необходимо считаться как с определенным культурным явлением.

Уже одно то, что за охотничью тему брались наиболее значительные писатели пооктябрьского поколения, еще раз утверждает ее ценность в творческом арсенале и доказывает, что охота, извечная человеческая страсть, не только сохраняет, но и усиливает в условиях нового общества свою поэтическую привлекательность.

Михаил Шолохов, один из наиболее прославленных писателей новой России, не мог пройти, как страстный охотник, мимо охоты: в первой части «Тихого Дона» он дал замечательную картину охоты на волка (с борзыми). То, что он решился на создание этой картины после Л. Толстого и Е. Дриянского, уже само по себе свидетельствует о его творческой смелости: шолоховская волчья охота никого и ничего не повторяет.

Читатель-охотник вправе, однако, сетовать на то, что один из его любимейших писателей, об охотничьих поездках которого он столь наслышан, так скуп на охотничьи сцены, хотя эта скупость и покрывается отчасти наличием в творчестве Шолохова животного мира и «охотничьего» пейзажа. Так видеть, чувствовать и обонять природу может только охотник.

Охотничьи сцены наличествуют и в творчестве таких выдающихся советских писателей, как К. Федин и Л. Леонов.

В романах Федина «Необыкновенное лето» и «Костер» имеются сцены охоты на волка и на тетеревов, а в романе Леонова «Скутаревский» — охота на лисицу облавой.

Оба советских классика писали эти сцены со всей силой своего мастерства: первый — с той графической четкостью и пластичностью, которая придает его произведениям блеск отточенного мрамора; второй — с густой и крепкой выразительностью, напоминающей живопись маслом.

Не надо упускать из виду и того, что Леонов — неуемный певец нашего «зеленого друга» — леса. Поскольку же каждый настоящий охотник — пламенный охранитель лесных богатств, роман Леонова «Русский лес» входит необходимым составным элементом и в охотничью библиотеку.

А. Новиков-Прибой, считавший охоту самым совершенным санаторием, посвятил ей волнующие страницы в двух рассказах — «По темноту» (охота на медведя) и «Лесная топь» (стрельба уток на навадке). Рассказы, благодаря их сюжетности, иногда почти авантюрной, читаются с исключительным интересом. Самое же изображение в них охоты — отличное: яркое, точное, образное.

Писатель в течение ряда лет мечтал написать охотничью повесть, приближающуюся по жанру к «Запискам мелкотравчатого» Е. Дриянского, — он очень любил эту книгу, — но полностью осуществить свою заветную мечту не смог: отвлекали другие неотложные работы и помешала безвременная смерть (1944).

Повесть («Два друга») осталась в незавершенном состоянии: первая половина отделана почти до конца, но вторая представляет только черновик, схему, — люди и действие в ней лишь намечены и далеки от окончательной литературной отшлифовки.

И все же «Два друга» (охотник и собака), даже в том виде, в каком оставил их писатель, можно отнести к числу отличных охотничьих созданий: в повести много живых зарисовок охотничьего быта, в ней очень выпукло, во всем их индивидуальном разнообразии, очерчены люди и незабываемо описана охотничья собака. Некоторые главы повести (в первой части) читаются как отдельные блестящие новеллы: в них полностью сказывается та могучая словесная простота и та хорошая занимательность, которыми так искусно владел незабвенный автор «Цусимы».

Другой писатель-моряк — И. Соколов-Микитов — уделил охоте еще большее место в своем творчестве, все еще недостаточно и неполно оцененном нашей критикой.

Последователь Бунина и Пришвина, Соколов-Микитов не мыслит природы без охоты: они связаны для него нерасторжимой связью.

Он многие годы почти безвыездно провел в смоленской глуши, отдавая время творчеству и охоте, причем опять-таки творчества без охоты писатель не мыслил: она служила ему питательной средой.

Все отличительные особенности творческого почерка Соколова-Микитова: словесная ясность, жизненная правдивость, неизменное жизнелюбие — целиком отразились в его охотничьих рассказах.

В охотничьих рассказах Соколова-Микитова, собранных в книге «Избранное», не надо искать фабульности и занимательности — это не его стихия, — но их нельзя не любить за правдивость и непосредственность описаний, за солнечность, за утверждение радости бытия на земле, за то, наконец, что они, как и у Пришвина, проникнуты «родственным вниманием» к животным и каждой своей строкой призывают к «трофейной умеренности» в охоте.

В последние годы Соколов-Микитов культивирует жанр маленького рассказа, посвященного жизни животных, — жанр, надо сказать, труднейший, и достигает в нем больших результатов; рассказы эти надо поставить в ряд с пришвинскими.

Много общего, в смысле охотничьей тематики, да и в смысле литературных особенностей и приемов, имеют между собой три писателя: И. Арамилев, Е. Пермитин, В. Правдухин.

И. Арамилев — «насквозь» охотничий писатель: его литературное наследство почти целиком посвящено охоте.

Арамилев, в лице которого было что-то от лося-сохатого, родился на Урале, в лесной глуши, и с детства привязался к охоте; одно время, в молодые годы, он занимался охотой как промыслом, а потом, когда стал писателем-самородком, с наглядной живописностью запечатлел в своем творчестве и родные уральские леса, и свои молодые охоты в их дремучих дебрях.

Арамилев — писатель ярко автобиографический, почти все его рассказы написаны от первого лица, и это придает им не только документальность, но и большую искренность.

«Рассказы охотника» Арамилева — это, по существу, его охотничья автобиография, имеющая не только художественное, но в какой-то мере и практически-охотничье значение. Читателю-охотнику, особенно молодому, есть чему поучиться у Арамилева: он рассказывает и об охоте с лайкой, и о добыче медведя или лося, и о многих повадках животных, до него не обнаруженных и не замеченных, и о друзьях-собаках, и о следопытах и птицеловах, достигающих в своем искусстве завидного мастерства.

Иногда рассказ Арамилева, оставаясь строго охотничьим, приобретает большую социальную значимость. Особенно это заметно в рассказе «На острове Лебяжьем», где сурово и гневно разоблачается собственность.

Хороши — теплы, искренни, художественны — рассказы Арамилева о Ленине: «На отдыхе» и «Удэхэ».

Арамилев не только рассказчик, но и выдающийся мастер художественно-приключенческого очерка («Путешествие на Кульдур») и автор интересного романа «В лесах Урала». «Путешествие на Кульдур» и роман — тоже целиком автобиографичны и уходят своими корнями все в ту же охоту, которая воспевается и изображается с несомненной лирической силой. В последние годы жизни — Арамилев умер в 1954 году — литературный труд его граничил с подвигом.

Больной туберкулезом легких, Арамилев неутомимо, с подъемом и яростью, писал-отстукивал на машинке рассказы и очерки, литературные статьи и рецензии, не оставлял без ответа ни одного письма от молодых писателей и многочисленных читателей. Лишенный возможности охотиться, он тяжело переживал это, и охотничьи рассказы, выходившие из-под его пера, не потерявшего остроты, служили ему хотя бы частичным утешением: писатель еще раз мысленно уходил в счастливые дни былых охот.

В ответ на вопрос о состоянии здоровья он с горестной улыбкой отвечал иногда любимой поговоркой Пришвина: «Помирать собирайся, а рожь сей»...

Арамилев наряду с Пришвиным — один из самых охотничьих писателей в истории нашей литературы, и его литературное наследие должно быть бережно сохранено.

В биографии и творчестве Е. Пермитина найдется немало черт, соединяющих его с Арамилевым: он родился тоже в лесной глуши, только не на Урале, а на Алтае, также с детства стал страстнейшим охотником, выработал такую же зоркость глаза и чуткость слуха — и как охотник, и как писатель.

У Пермитина и Арамилева есть кое-что сходное и в пейзаже, и в обрисовке охотников — прежде всего реалистическая трезвость, — но Пермитин как писатель отличается большей широтой диапазона: он в первую очередь эпик, романист и только в последнюю — рассказчик.

Здесь не место разбирать общеизвестные романы Пермитина — «Когти», «Капкан», «Горные орлы», «Ручьи весенние», «Первая любовь», но необходимо указать, что все они содержат те или иные охотничьи картины, органически врастающие в ткань повествования, но представляющие одновременно и самостоятельную художественную ценность. Любое из этих описаний — будь то охота на медведя, на тетерева или на лисицу — сделано широкой и свободной рукой, полно волнения и страсти и непременно трактует охоту как спорт смелых, закаляющий физические и душевные силы человека.

В творчестве Пермитина (как и у Арамилева) отражена и промысловая охота, в частности соболёвка.

Примечательны во многом и охотничьи рассказы Пермитина, не раз выходившие отдельным изданием и по праву заслужившие широкое признание читателя: они фабульны, нарядны по языку и чрезвычайно колоритны по своим персонажам. Замечателен, в частности, рассказ «Охотничье сердце», представляющий колоритнейшую галерею охотников, каждый из которых типизирован до конца; отличен и рассказ «В Костромских разливах», содержащий живой образ А. С. Новикова-Прибоя-охотника. Это — подлинный образ Силыча, как звали его за чистосердечие, доброту и душевную красоту друзья и знакомые, — образ, наглядно воплотивший в себе и человеческие качества писателя, и его неповторимо-индивидуальные охотничьи черты.

Пермитин внес в охотничью литературу не только творческий, но и практический вклад: с его именем связано издание одного из первых советских охотничьих журналов («Охотник Алтая»); кроме того, он был одним из долголетних редакторов «Охотника и пушника Сибири» (Новосибирск), организатором ряда охотничьих сборников в Москве («Охота в Подмосковье», «На охоте») и на протяжении ряда лет ответственным редактором альманаха «Охотничьи просторы».

В. Правдухин творчески роднится с Арамилевым и Пермитиным и свободно-легкой манерой письма, и язычески-восхищенным обожанием природы, и охотничьей страстностью, с таким буйством чувствуемой в его произведениях, несмотря на их сдержанность и тщательную словесную чеканку.

Это был хороший писатель: его книга «Годы, тропы, ружье» и сейчас перечитывается с удовольствием — столько в ней неподражаемых человеческих фигур, столько поистине захватывающих описаний охот, столько солнечного света и звездного мерцания, лесного шума и речной свежести! Как бы омытая прозрачными волнами Урала-Яика, она напоминает по своей изобразительности узорную раковину и, пахуче овеянная степным ароматом — ковыля, полыни, камышового озера, — радует и тешит, как летний погожий день.

«Годы, тропы, ружье» — книга-панорама, запечатлевшая охоту и под Ленинградом, и на Кавказе, и на Яике (точнее, главным образом — на Яике). Она написана не совсем ровно: некоторые главы слабее, жиже, суше, некоторые — сильнее, гуще, выразительнее.

Самое сильное в книге — всё, что связано с Яиком, родиной и творческой колыбелью Правдухина. Такие главы, как «Запахи детства» и «Моя юность», можно, без обиняков, отнести к разряду лучших образцов современной художественной прозы — и по языку, и по живости человеческих фигур (в особенности хороша Настя).

Несколько напоминает Правдухина — главным образом словесной сжатостью — В. Зазубрин, автор романов «Два мира» и «Горы» и нескольких рассказов из быта первых лет революции.

К сожалению, охота в его произведениях отразилась лишь в отдельных зарисовках, о чем можно только пожалеть: Зазубрин был по-мальчишески страстным охотником и квалифицированным литератором.

С Зазубриным и Правдухиным сходствует кое в чем, прежде всего в своем языческом мироощущении, Николай Зарудин — поэт и писатель резко выраженной творческой индивидуальности.

Когда вопрос пойдет о стихах, я дам по возможности подробную характеристику Зарудина как охотничьего поэта, сейчас же — несколько слов о тех его рассказах, где фигурирует охота.

Проза Зарудина довольно обильна. Ему принадлежат: роман «Двенадцать ночей на винограднике», повесть «В народном лесу», серия рассказов и очерков, кровно связанных с современностью. Но охота — любимая страсть Зарудина — занимает в его прозаическом творчестве довольно скромное место.

В рассказе «Закон яблока», как бы сплетенном из осенних листьев, имеется приподнято взволнованная сцена охоты на зайца, необходимая писателю для выявления определенных чувств героя и героини.

«Древность» — одно из самых задушевных произведений Зарудина — содержит классическое описание ружейного магазина в старом Нижнем Новгороде и картину глухариного тока, как бы переносящую читателя за грань веков.

Небольшие рассказы: «Чувство жизни», «Солнечный хор», «На трех поворотах ручья» — это тонкие акварели из жизни родной природы, напоминающие по своей прозрачности и изяществу музыку Чайковского.

Проза Зарудина по своей стилистике нова, смела, необычна, полна изощренной образности, подчинена единому ритму, выдержанному от первой до последней строчки, отличается крайней щедростью словесных находок.

Зарудина-прозаика можно узнать безошибочно по одной фразе — до него никто так не писал, — и в этом его большое достижение как мастера: каждый писатель, если он по-настоящему талантлив, выявляет непременно что-то свое, только ему присущее, — и в содержании, и в форме (которая, как известно, определяется содержанием).

Верно, впрочем, и другое: то, что Зарудин, писатель далеко не устоявшийся и находившийся в постоянных поисках, не редко не справлялся с языковой стихией, «заплескивался» ею и допускал всяческие словесные срывы и образные излишества.

Юрий Нагибин — литератор уже другого поколения (он начал печататься перед самой войной) — несколько похож на Зарудина точеной свежестью стиля, но он более требователен и к образу, и к украшениям, что налагает на его рассказы печать необходимой строгости и композиционной законченности, не давая мысли излишне «разбегаться по древу».

Его охотничьи рассказы — имею в виду книгу «Погоня» — одни из лучших за последние годы. Их ценность не только в непосредственно охотничьих сценах, но и в том, что они внесли в охотничью литературу новую, недостающую, главу: быт охотничьих хозяйств и фигуры современных егерей.

Существует несомненная творческая общность в произведениях и таких писателей, как А. Яковлев, А. Перегудов, П. Низовой, П. Ширяев и Л. Завадовский. Эта общность сказывается прежде всего в крестьянской тематике, в простоте и доходчивости языка, чуждого всяким изыскам, и в тщательно обдуманной разработке сюжетных ходов произведения.

Отсюда нельзя, конечно, делать вывод об отсутствии тех или иных отличий и особенностей в творчестве этих писателей — такие особенности и отличия присущи каждому из них, поскольку все они — настоящие писатели, писатели немалого опыта и определенного творческого размаха.

А. Яковлев больше всех других перечисленных писателей склонен к психологической углубленности произведения: герои его охотничьих рассказов не столько стреляют, сколько «переживают», то есть осмысляют охоту с самых различных точек зрения — этической, эстетической и т. п. Подобное осмысливание дается, понятно, не в философских отступлениях, что отяжеляло бы рассказ, а показывается наглядно — путем того или иного примера или поступка, как вообще делает это художник. Яковлев поэтому сравнительно редко касается изображения самого процесса охоты, хотя и не избегает его (в повести «Дикой», в рассказах «Волки», «Глухари» и др.).

А. Перегудов выступил еще в 1923 году (в журнале «Красная новь») с превосходным рассказом «Казенник», который до сих пор остается, пожалуй, лучшим среди его охотничьих произведений. «Казенник» привлек внимание критики удивительной свежестью и ярчайшей изобразительностью: охотник, гончая собака и объект охоты — лисица — воспринимались во всей их первозданной живости. Хороши были в рассказе и пейзажи. Изобразительность, наглядность действия сохранились полностью и в других охотничьих рассказах Перегудова, составивших книжку «Весенние зори».

Ему, так же как и Пермитину, принадлежит заслуга создания охотничьего облика А. Новикова-Прибоя (в книге «Новиков-Прибой»). (Нельзя не отметить, кстати, что А. Новиков-Прибой (и его друзья-охотники) прекрасно изображен и в очерке Н. Григорьевой «В Мордовской глуши» («Охотничьи просторы» № 23).) Близкий и долголетний друг Силыча, он посвятил ему трогательные и волнующие страницы.

Дарование П. Низового преимущественно лирическое — он, несомненно, испытал в своем творчестве влияние К. Гамсуна эпохи «Пана» и «Виктории», — и в его рассказах немало и уединенных лесных озер, и непроходимых лесных дебрей, и людей, как бы вышедших из древности. Вместе с тем в творчество его властно вторгалась и современность. Охоты он касался только по ходу действия, зато не чуждался и непосредственно охотничьих рассказов («Охотничье сердце» и другие).

П. Ширяев и Л. Завадовский также в отдельных случаях писали охотничьи рассказы, и когда брались за них, то уж со всем необходимым прилежанием, оттачивая язык и стремясь к созданию полнокровного человеческого образа или к зарисовке того или иного животного глазами художника.

Незабываем у Ширяева рассказ «Куница», где внешне скупыми чертами исчерпывающе ярко обрисованы два охотника-собственника; среди нескольких охотничьих рассказов Завадовского выделяется «Железный круг»: охота на волков и сами хищники отчеканены в нем с большой выразительностью.

Оригинальным писателем проявил себя (в конце 20-х годов) дальневосточник В. К. Арсеньев, вошедший в литературу знаменитой книгой «В дебрях Уссурийского края». Книга надолго сохранится в галерее лучших достижений художественного слова: она открыла новый, неведомый мир и нового, для читателя, героя — эвенка Дерсу Узала. Высокий гуманизм, тонкое художественное мастерство, помогшее автору нарисовать столь же живого, характерного и типичного человека, каким является, например, дядя Ерошка Л. Толстого, географическая и этнографическая ценность — все это сделало книгу Арсеньева одной из любимейших книг не одного поколения читателей.

Эта оценка в равной степени относится к книге Арсеньева и как к охотничьей: она — и в этом ее двойная ценность — и несомненное общелитературное достижение, и замечательное явление охотничьей беллетристики.

 «В дебрях Уссурийского края» — книга, ни в чем не уступающая ни романам Купера и Майн Рида, ни натуралистически-охотничьим произведениям Одюбона и Сэтона Томпсона,

Это не значит, конечно, что она написана в подражание тому или иному из этих прославленных авторов, — это говорится лишь для того, чтобы оттенить ее значение как книги массовой, нашедшей пути к сердцам самых разнообразных читателей, старых и молодых.

В. К. Арсеньев, создавший обаятельный образ Дерсу Узала, достоин звания писателя-первооткрывателя.

В лице Лесника (Е. В. Дубровского), выступившего в печати во второй половине 20-х годов, охотничья литература приобрела писателя редкого дарования. Он начал в ленинградской «Вечерней Красной газете» с изящных миниатюр о природе и охоте, постепенно перешел к рассказам и очеркам, обнаружив при этом определенную самостоятельность и в языке, певучем и плавном, как старинная песня, и в тематике, отличающейся широким разнообразием и смелостью.

В своих миниатюрах, привлекших внимание широких кругов читателей, Лесник по-своему и по-новому рассказывал об охотничьих зверях и птицах, о трудной и живописной деревенской жизни — прекрасно, в частности, описан им сенокос, — о тех или иных случаях из охотничьей жизни и практики.

Ценны и в познавательном, и в художественном отношении очерки Лесника о заповедниках (особенно — об Аскании-Нова) и о временах года, где в поэтическом виде дан помесячный охотничий и природный календарь.

Рассказы Лесника ощутимо перекликаются с охотничьей классикой М. Богданова, О. Качулковой или Н. Каразина; в них много теплых воспоминаний о детстве, много поразительной наблюдательности, касающейся повадок животных, много — как и в очерках о временах года — светлой и чистой поэзии. Среди рассказов встречаются подлинные жемчужины. Это прежде всего «Мои собаки», рассказ удивительный по остроте проникновения в «психологию» нашего четвероногого друга.

Необходимо отметить в творчестве Лесника, наполовину, к стыду и сожалению, забытом, еще и юмор — легкий и добродушный, превращающий некоторые его рассказы в забавные по-хорошему усмешки.

«Охотничьи усмешки» — так назвал один из своих сборников рассказов сатирик Остап Вишня, который, будучи украинским писателем, необходим в этом обзоре: он часто переводится на русский язык, да и своеобычная его талантливость неповторимо украшает общесоюзную охотничью литературу.

Юмористические охотничьи рассказы Вишни — настоящие рассказы-«дробинки»: они метко и звонко бьют в избранную мишень, высмеивая хвастовство всяческих Мюнхгаузенов и разоблачая лжеохотников — любителей стрельбы по бутылкам после веселого привала.

Но Вишня не только сатирик и юморист: у него есть ряд охотничьих рассказов элегического стиля («Всю жизнь с ружьем», «Охотничьи просторы» № 4).

Большим и хорошим юмором отмечены охотничьи рассказы Л. Сейфуллиной — «Поневоле» и другие. Будучи женой писателя-охотника В. Правдухина, она не раз делила с мужем и его друзьями далекие охотничьи поездки, хорошо изучила колоритный охотничий быт и талантливо, с лукавой улыбкой и словесной тонкостью, поведала о нем в своих рассказах.

Вообще, чем глубже погружаешься в охотничью литературу пятидесятилетия, тем больше и больше талантов и творческого разнообразия открываешь в ее рудоносных недрах.

Вот, например, старейший охотник и писатель Н. П. Пахомов, человек самых разносторонних дарований, автор незаменимых руководств «Породы гончих», «Охота с гончими» и других, знаток изобразительного искусства, один из виднейших лермонтоведов, заслуженный судья на выставках гончих собак.

Только этим не исчерпывается, однако, список его дарований: он — и отличный мемуарист. В альманахе «Охотничьи просторы» (№ 9 и 10) были помещены его «Портреты гончатников», которые прочно вошли в охотничью литературу как продолжение ее самых лучших традиций. Отношение к охоте как к своеобразному искусству, как к благородной «ратной забаве» (Некрасов) целиком сказалось в «Портретах».

А каким художником был Н. А. Зворыкин, если иметь в виду его рассказы или «Повадки животных» и «Как определять свежесть следа»! Эти, казалось бы «специальные», произведения полны такого словесного изящества, которое можно сравнить с златотканым ковром.

Впрочем, и чисто охотоведческие книги Зворыкина — «Охота по перу» и другие — написаны не столько специалистом, мастером по истреблению волков, сколько писателем, выполняющим свою задачу руководителя-практика средствами художественности.

М. М. Пришвин говорил, что, читая книгу Зворыкина «Охота на лисиц», он не только представляет, но и зрительно видит красного зверя на белизне снегов.

Очень интересно творчество Н. Минха, писателя, выдвинутого альманахом «Охотничьи просторы». Его рассказы: «Перепелятники», «Первый матёрый», «Поднебесный», «Алексей и Павел Феврали», «Григорич и Пласка» и другие — тоже целиком находятся в орбите охотничьей классики; при чтении их вспоминаются не только Н. Н. Толстой и Е. Дриянский, но и Д. Кайгородов и И. Шамов.

В рассказах Минха фигурируют и борзятники, и гончатники, и голубятники, и птицеловы; рассказы заставляют вспомнить картины не только Степанова, но и Перова — в словесной образности Минха есть прямое и явное сходство и родство с живописью красками: и там, и тут все чувственно-ощутимо, зримо, наглядно. Травля волка и стрельба зайца, гон и лет голубей-турманов на летней заре и ловля перепела в темном поле или соловья в ночном лесу — все это выслушано и выведано Минхом с предельным знанием, во всех подробностях, а передано в слове со всей несравненной поэзией охоты. Минх большой мастер живописать охотничьих и певчих птиц.

Но ему в большинстве случаев удаются и люди, особенно представители простонародья: рассказ «Алексей и Павел Феврали» вполне подтверждает это. Братья-птицеловы выведены здесь во всех своих характерных особенностях, а старый губернский быт — во всем своем своеобразии.

Рассказы Минха написаны на материале прошлого, и в этом есть своя правда и закономерность: писать по-настоящему можно только о том, что знаешь в совершенстве.

Творчество Минха, соседствующее с художественной мемуаристикой, выполняет задачу ознакомления читателей с дореволюционной действительностью в охотничьем плане; будучи несомненно талантливым, оно тем самым становится дополнением к русской охотничьей классике.

Довольно много пишет об охоте. В. Матов — охота является одной из центральных тем его творчества. Его охотничье творчество заслуживает, безусловно, читательского внимания: он показывает в рассказах и промысловую охоту, и охоту спортивную, рассказы его сделаны всегда крепко и прочно. Хороши у него воспоминания, в частности о совместных охотах с писателем Э. Казакевичем.

Не без интереса читаются охотничьи рассказы Вл. Лидина, отличающегося наблюдательностью, безыскусственностью языка. Непосредственно касается охоты и творчество Олега Волкова, горячего охотника и пламенного борца-трибуна за охрану родной природы.

То, что написано им об охоте — рассказы и очерки в книге «Последний мелкотравчатый», в «Охотничьих просторах» и в «Охоте и охотничьем хозяйстве», — близко привлекает и правдивостью, и словесной узорностью — излюбленная им длинная фраза всегда строга и гармонична, — и самозабвенной любовью к природе.

Ценен также и очерк Волкова о знаменитом охотнике Всеволоде Мамонтове «Жизнь охотника» («Охотничьи просторы» № 8). Его популярная книга «Молодые охотники», прошедшая, к сожалению, незамеченной, нуждается в переиздании: это хорошее и полезное чтение для каждого юного Немврода.

Не пройдут мимо читателя-охотника и немногие охотничьи страницы В. Астрова, автора историко-революционных романов «Заре навстречу» и «Круча».

Содержащаяся в «Круче» глава о Ленине-охотнике может быть отнесена к числу лучших произведений, воссоздающих охотничий образ вождя.

Не могут не обратить на себя внимание охотничьи рассказы покойного Н. Мхова (Гальперина).

Мхов, обитавший в «провинции» (в Коломне), чуть ли не всю жизнь провел на охоте, которую ценил во всех разновидностях: часами мог говорить о своем «полеванье», возбуждаясь с каждым словом, но и в этих устных рассказах, как и в рассказах письменных, оставался неизменным реалистом: ничего не преувеличивал и ничего не добавлял. Он обладал несомненным умением видеть мир глазами художника.

Произведения Мхова «Ленька-егерь», «Далекие охотничьи годы» и другие вполне добротны и в смысле развития действия, и по обрисовке героев, даваемых изнутри, психологически, и по своей языковой структуре. Они, правда, очень традиционны — чувствуется влияние то Пришвина, то Чапыгина, то Леонова, то Шолохова, — но и очень человечны. Человек (в данном случае охотник) всегда находится в центре внимания писателя.

Отразилась в рассказах Мхова и поэзия природы и охоты, но, надо сказать, в меру и без излишеств: чувства и мысли человека-охотника — самое главное, что отличает творчество этого неутомимого труженика охотничьей литературы.

А. Красильников, тоже даровитый писатель (и тоже, к сожалению, уже покойный), провел, подобно Мхову, всю жизнь в природе и охоте (в городе Варнавине). Книги его рассказов — «В лесном краю» и «Когда расцветают подснежники» — во многом примечательны: слово, выношенное и продуманное, звучит убедительно и красиво, люди обрисованы рельефно, местный (этнографический) колорит сохранен в полной мере. Книги соприкасают читателя с древним керженским краем и с охотой в его лесах, все еще местами сохранивших, к счастью, вековую глухомань.

Книги другого областного писателя-охотника Л. Фомина (Свердловск) переносят читателя в уральские леса, знакомят с тамошними охотами во всех их особенностях.

Группа писателей-ленинградцев: В. Бианки, Н. Сладков, А. Ливеровский, А. Шевченко и Е. Терник — представляет, несомненно, щедрый «филиал» нашей общерусской охотничьей литературы. Об этом повествуют и издаваемый ленинградскими писателями альманах «Наша охота», опубликовавший ряд примечательных произведений, и их книги, давно уже вошедшие в обиход читателя.

В. Бианки был крупным и заслуженным писателем, много способствовавшим своим зрелым талантом утверждению охотничье-натуралистической темы, как законной и полноправной. Бианки совмещал в себе ученого и художника слова: отсюда — научно добросовестная точность в его повестях и рассказах всего того, что относится к жизни животных, и артистизм — в отношении литературной формы. Его книга «Повести и рассказы», как и «Лесная газета», надолго останется для молодых читателей, интересующихся жизнью родной природы, одной из почетно настольных книг. Бианки не чуждался в своих произведениях ни авантюрной темы, сообщающей им добрую занимательность, ни мечты о будущем, устремляющей их в завтрашний день с его межпланетными полетами и невиданным развитием техники.

Прямым учеником Бианки (и одновременно Пришвина) является Н. Сладков, автор нескольких книг об охоте и быте животных. Он зарекомендовал себя вдумчивым натуралистом.

Книга А. Ливеровского «Журавлиная родина» имеет все данные для того, чтобы рекомендовать ее автора как разносторонне чуткого писателя. Словесная вязь его книги прочна и нарядна, охота нарисована большим знатоком, люди созданы из плоти и крови. Несколько вредит Ливеровскому лишь зависимость от Пришвина, особенно в миниатюрах, иногда как бы повторяющих, хотя и на свой лад, мудрого автора «Фацелии». Название книги тоже взято у Пришвина, что как бы преображает ее в чей-то отблеск, тогда как она на самом деле индивидуальна. В названии (и книг, и произведений) любой писатель должен быть крайне осторожен и разборчив.

А. Шевченко — автор по преимуществу маленьких охотничьих рассказов и очерков — умеет писать интересно и содержательно. Его очерк «Беловежская пуща» дает полное и всестороннее представление об этом древнейшем заповеднике.

Е. Терник, давно работающий в области охотничьего рассказа, удачно соединяющего лирику и юмор, много сделал для пропаганды охотничьего спорта и как писатель, и как организатор — составитель «Нашей охоты».

До обидного мало уделяют внимания охоте сибирские литераторы, где, после смерти Н. Устиновича, только два писателя — А. Коптелов и К. Урманов — нет-нет, да и откликнутся на могучий зов тайги или степи охотничьим рассказом или главой в романе.

Что же касается Н. Устиновича, то он, бесспорно, внес в охотничью литературу определенный вклад (особенно в первой половине творчества). Книга «Соки земли» и сейчас перечитывается не без удовольствия: Сибирь-матушка — житница охоты — показана здесь вдумчивым художником-акварелистом. Последующие книги Устиновича были, однако, менее удачными: язык стал суше и беднее, живопись тусклее, люди скучнее.

Из числа областных писателей должны быть отмечены Г. Боровиков (Саратов) и С. Никитин (Владимир) — оба они касаются иногда в своих рассказах охоты. Боровиков, впрочем, использует охоту как прием для раскрытия того или иного социально-общественного явления; Никитин нередко показывает природу с точки зрения охотника; он — бесспорный лирик.

Мало пишется об охоте в таких охотничье-лесных краях, как Алтай и Север.

И на Севере, и на Алтае, и во многих других местах есть, конечно, литераторы-охотники, но я не упоминаю о них из боязни превратить обзор в каталог или калейдоскоп.

Надо одновременно пожелать всяческого успеха многим непритязательным и скромным литераторам, регулярно выступающим в областных или районных газетах с охотничье-натуралистическими заметками, и поблагодарить редакторов этих изданий, знакомящих широкого читателя с диковинным миром Природы-Охоты. Среди таких литераторов выделяется своей неутомимостью и работоспособностью А. Марин (Калуга).

 

III

Любая отрасль литературы — художественная, научная, историческая — может развиваться, как всякий живой организм, только путем притока в нее свежих и молодых сил.

В охотничьей литературе тоже имеется свое (но, резко подчеркиваю: далеко не достаточное) молодое поколение, вступившее в нее в конце 40-х — начале 50-х годов.

Иногда это писатели общелитературного типа, значения и масштаба (Ю. Казаков, А. Вольнов), иногда — писатели чисто охотничьего стиля (А. Беляев, З. Лихачева).

Ю. Казаков, дебютировавший рассказом «Неизвестные края» в «Охотничьих просторах» (1955, № 5), сравнительно быстро сложился и вырос в крупного писателя, пленившего читателей серьезностью и глубиной темы, всегда глубоко человечной и не связанной с какой-либо конъюнктурностью, широким полетом мысли, окрашенной лиричностью, что дает возможность сравнить эту мысль с оперенной стрелой, и, наконец, словесным мастерством.

Тем приятнее и радостнее, что этот крупный писатель не чуждался (и не чуждается) охоты и каждый его охотничий рассказ («Дым», «Плачу и рыдаю», «Гончий пес Арктур» и другие) — подлинный подарок для читателя. Каждый охотничий рассказ Казакова насыщен и полноценной изобразительностью, и философским осмыслением жизни и красотой языка, хорошо передающего и очарование зримого мира, и мир человеческой души. Чудесны, кстати, страницы, посвященные охоте в «Северном дневнике» Казакова — одном из лучших его произведений.

Замечательны во многом охотничьи страницы в повести Г. Троепольского «В камышах» (по преимуществу болотные, утиные охоты), и несомненно хороши охотничьи рассказы Ф. Абрамова («Последняя охота» и другие), воссоздающие глухой Север.

Троепольский и Абрамов — писатели современной деревни, живописующие ее во всех острейших противоречиях, и их творчество в какой-то степени сближается с «Записками охотника» Тургенева: пытливость охотничьего глаза, устремленного в быт.

Надо пожелать, чтобы эти писатели и в дальнейшем, освещая деревенский быт, не проходили мимо охоты.

Беляев и Вольнов — писатели более скромного масштаба, но оба отмечены знаком настоящего творчества. В рассказах Беляева читатель встречается с живыми людьми; Вольнов умело расцвечивает свои рассказы под осеннюю пестроту деревьев.

Определенно даровита З. Лихачева: ее рассказы о суровой Колыме как бы одеты в иней — они суровы и блестящи, а то немногое, что она написала о русской деревне и русской охоте (хотя бы «Лесная беда»), очень тепло и живо. Писательница, кроме всего, отлично знает охоту.

В нашей охотничьей литературе широко культивируется и такой жанр, как художественный очерк — путевой, натуралистический, пейзажный.

В области очерка, дающего писателю большую свободу и в смысле формы, и в смысле материала, мы имеем значительные достижения и завоевания.

Путевой очерк, показывающий охотничьи богатства и этнографические особенности того или иного края, представлен творчеством А. Шахова, Г. Федосеева, В. Сысоева, Г. Тушкана и Н. Третьякова.

Покойный А. Шахов, ученый-геолог, объездил многие и многие районы страны. В этих путешествиях он и вырос как наблюдательный писатель, как автор нескольких книг («За жар-птицей» и другие), ценных для познания страны и вместе с тем много дающих в смысле всяческих научных сведений и охотнику, и вообще любителю природы. Художественный талант делает эти книги особенно привлекательными.

Г. Федосеев, как и Шахов, — такой же неутомимый путешественник и такой же зоркий наблюдатель, и написанные им книги заметно обогащают читателя новыми знаниями — географическими и зоологическими — и доставляют определенное эстетическое удовольствие.

Очерки В. Сысоева о дальневосточном крае («В дальневосточной тайге» и другие) написаны очень живо: местная охота, как и местная природа, выступает в них во всех своих характерных чертах.

Г. Тушкан, специализировавшийся как литератор в области приключенческого жанра (известный роман «Джура»), немало вместе с тем охотился-путешествовал в экзотических местностях нашей Родины, в частности на Памире, о чем интересно и увлекательно рассказал в таком очерке, как «С ружьем на крыше мира».

Особое место занимает среди охотничьих писателей-путешественников Н. Третьяков, автор ряда очерков о поморском севере, Переславль-Залесских землях и т. д.

Н. Третьяков, по специальности искусствовед, ценитель Рублева и Нестерова, вносит в свои очерки о природе и охоте элементы задушевности, теплоты, и то немногое, что им написано, с полным правом можно счесть за словесные самоцветы. Читаешь эти очерки — и будто бродишь в старом бору, всей грудью вдыхаешь запах смолы и земляники, как бы въявь видишь розовые сосновые стволы и потаенные озера священной чистоты.

Кое-что в очерках Третьякова явно идет от Пришвина, и это немудрено: Пришвин, как в свое время Аксаков, создал литературную школу, которая продолжает непрерывно расти и развиваться, о чем с достаточной ясностью напоминает хотя бы регулярный раздел в «Охотничьих просторах» — «Природа и охота».

Целиком под влиянием Пришвина выросло, в частности, творчество Дм. Зуева, фенолога и натуралиста. Зуев видит, понимает и чувствует природу, но эта природа далеко не всегда полнокровная, естественная и живая, а скорее искусственная, тепличная: автор в погоне за красивостью обесценивает ее извечную красоту и притупляет ее аромат. Книга Зуева «Времена года» напоминает чересчур нарядную шкатулку, в которой наряду с отдельными жемчужинами хранятся и раскрашенные стекляшки. Те очерки, где автор не мудрствует лукаво, не лишены прелести. Между прочим, очерки о природе значительно лучше зарисовок охоты.

Значительно лучше изображают охоту и животных Г. Снегирев и М. Зверев.

Что же касается натуралистики, то здесь за последние годы выдвинулся В. Песков, пишущий строго и четко, графически, и в тоже время изящно, с большим чувством природы.

Очень интересен как натуралист и Л. Гончаров, офицер, погибший на фронте Отечественной войны. Такие его очерки, как «Сапсан», аттестуют автора в качестве серьезного ученого. Приходится пожалеть, что очерк Гончарова «Охотник-натуралист на фронте» («Охотничьи просторы» № 5), содержащий ряд точных наблюдений о поведении животных в условиях войны, не возбудил должного внимания в ученом мире и что литературное наследие Гончарова опубликовано лишь частично.

Заслуживают упоминания, как творчески самостоятельные натуралисты, П. Саулин и П. Стефаров: и тот, и другой проявляют большую пытливость в изучении животного мира и, как страстнейшие охотники, пишут о нем с любовью и энтузиазмом. Редко, к сожалению, выступающий в печати Б. Свентицкий в своих очерках о волчьих охотах («Охотничьи просторы» № 15 и 16) порадовал читателя подлинно исследовательской серьезностью, особенно убедительной в сочетании с живостью изложения.

Особняком стоят в данной рубрике такие квалифицированные писатели, как В. Архангельский и Г. Скребицкий, в творчестве которых немало и путевых очерков, и очерков-рассказов о животных. Оба они известны прежде всего как детские писатели, хотя я лично и не приемлю этого выражения: оно не точно определяет суть, лучше — писатели для детей. Ценность популярных очерков и рассказов Архангельского и Скребицкого в том, что, будучи написанными просто и ясно, без стилистических ухищрений, они в одинаковой степени доходчивы и для взрослого, и для молодого читателя. Как воспитатели молодого охотничье-рыболовного поколения, Архангельский и Скребицкий заслуживают: первый, ныне здравствующий, — благодарности, а второй, покойный, — благодарной памяти

 

IV

Обзор охотничьей прозы остался бы неполным, если бы не упомянуть о работах некоторых наших ученых, наделенных определенным художественным даром.

До революции такими учеными были, в частности, Л. Сабанеев, М. Богданов, Д. Кайгородов и М. Мензбир.

Л. Сабанеев, автор знаменитого «Охотничьего календаря» и монографий о соболе, тетереве и рябчике, подходил к охоте не только как ученый-практик, но и как художник: животные, «населяющие» его книги, ощущаются как реально живые существа.

М. Богданов принес большую пользу популяризацией охоты среди юношества (очерки: «Леший», «Птицеловы», «Охота в Симбирских садах», «На косых»). Под влиянием этих очерков и рассказов, проникнутых любовью к родной природе, читатели-подростки нередко становились разумными и культурными охотниками.

Такую же глубокую любовь к природе прививал юношеству (как, впрочем, и любому читателю) Д. Кайгородов, непревзойденный знаток певчих птиц. Этот ученый-поэт до конца дней своих относился к природе с восторженной теплотой и непосредственностью юноши, с заботливостью и рачительностью хозяина. Он умел мгновенно различить щебетание каждого, самого малого, «птичика», безошибочно определял по свисту и полету любого воздушного хищника. Вероятно, он чувствовал себя в царстве пернатых так же легко, счастливо и свободно, как талантливый музыкант за роялем. Когда раскрываешь его книги, кажется, что входишь в весеннюю березовую рощу, полную музыки, зелени, цветов.

М. Мензбир, другой крупнейший русский орнитолог, занимался преимущественно изучением охотничьих птиц, создав их незабываемо живые «биографии».

Кайгородов и Мензбир успешно продолжали свою деятельность и после Октября, прочно связав себя с передовой советской наукой.

К послеоктябрьской эпохе целиком относится деятельность и творчество таких выдающихся ученых, как Б. Житков, С. Огнев, П. Мантейфель, С. Туров, А. Формозов, Е. Спангенберг,

Не касаясь их чисто научных трудов — подобная оценка остается за пределами данной статьи, — отмечаю лишь их труды научно популярного охотничьего характера.

М. М. Пришвин, рекомендовавший мне в свое время книгу Житкова «Птичьи перелеты», так отзывался о ней: «Я читал ее несколько раз, и каждый раз — всё с большим удовольствием: наука перерастает в ней в подлинное художество. А какой язык — позавидуешь!..» С этим нельзя не согласиться: книга Житкова, написанная с большим вкусом и тактом, ощутимо переносит в русское осеннее поле, над которым летят журавли. Не менее талантлива и другая книга Житкова — «Морские звери и морские промыслы»: читатель как бы совершает волшебное путешествие на невидимом корабле, вплотную наблюдая полусказочную фауну морей и океанов.

Книга С. Огнева «Жизнь леса», удостоенная Государственной премии, знакомит, с точки зрения охотника, с русским лесом в его сезонных изменениях и его многочисленными пернатыми и пушными обитателями.

Ни один культурный охотник не может пройти мимо книги П. Мантейфеля, тоже лауреата Государственной премии, «Жизнь пушных зверей». Написанная с редкостной лаконичностью и цельностью, она отчетливо запечатлевает в памяти силуэт каждого зверя, что, конечно, служит залогом ее изобразительной силы. Натуралистические рассказы Мантейфеля оказывают такое же благотворное воздействие на читателя.

«Очерки охотника-натуралиста» С. Турова богаты описаниями самых разнообразных охот.

Чрезвычайно многогранно, в применении к охоте, и творчество А. Формозова, автора широко известных книг о следах животных, о роли снежного покрова в жизни млекопитающих и «об истории выводка белки». Беллетристическая книга Формозова «Шесть дней в лесах» давно уже завоевала популярность, как одна из любимейших книг юных натуралистов и охотников. Впрочем, книга читается с одинаковым удовольствием и молодым, и старым читателем-охотником: она, безусловно, художественна и может быть поставлена в ряд с книгами М. Богданова и Сэтона Томпсона. С Сэтоном Томпсоном ее сближает не только «почерк», но и то, что она иллюстрирована самим автором: Формозов — двойной художник — пера и кисти.

Заметной художественностью отмечена и неоднократно переиздававшаяся книга Е. Спангенберга «Из жизни натуралиста», в которой подводятся итоги долголетнего опыта охотника-орнитолога.

До сих пор не утратил интереса «Календарь природы» С. Покровского, издававшийся в первой половине 20-х годов и еще раз переизданный в 1956 году. Устаревший лишь в частностях, касающихся сельскохозяйственного обихода, он и сейчас очень много дает читателю — охотнику и натуралисту: в нем, месяц за месяцем проходит жизнь родной природы.


Такова, в самых сжатых и общих чертах, наша охотничья проза во всех ее жанрах, накопленная за пятьдесят лет. Поразительное богатство и разнообразие этой прозы говорит само за себя, знаменуя расцвет охотничьей литературы в нашей стране.

 

Поэзия

I

Русская поэзия, как и проза, тоже издавна обращалась к жизнелюбивой теме охоты.

Охотничья тематика чувствуется у нас в самом раннем периоде классики — и в плавно-неторопливых «виршах» Сумарокова («Охотничья песня»), и в узорчатой лирике Державина. Широко пользовался аллегориями, взятыми из мира животных, мудрец-баснописец И. А. Крылов.

А. С. Пушкин, не будучи охотником, создал тем не менее незабываемые картины охотничьего быта («Граф Нулин») и тонко передал охотничье настроение в «Осени» («И будит лай собак уснувшие дубравы...») и в «Зиме» («Пороша. Мы встаем, и тотчас на коня»...) и т. д.

Жемчужиной охотничьей поэзии остается поэма А. Марлинского «Охота».

Широко, щедро, разносторонне, как ни у какого другого поэта, отражена охота в произведениях Н. А. Некрасова. В частности, «Псовая охота» — один из выдающихся образцов его огромного лирико-сатирического таланта.

Поэты пушкинской плеяды — А. К. Толстой и А. А. Фет — посвятили охоте замечательные стихи (первый — «На тяге»; второй — «Псовая охота»).

Целый — и какой блестящий! — цикл охотничьих стихов находим в творчестве Бунина.

Русская советская поэзия, законная и полноправная наследница поэзии классической, еще шире и разностороннее использовала тему охоты.

Сергей Есенин, поэт-лирик неотразимой силы, не раз обращался в своем творчестве, душистом, как цветущий луг, к охоте, зарисовывал ее в действии («Лисица») и придавал ей целительное влияние на душу человека, пораженную той или иной болью:


Все лето провел я в охоте,

Забыл ее имя и лик.

Обиду мою на болоте

Оплакал рыдальщик-кулик.

(«Анна Снегина»)


Незабываема гуманистическая «Песнь о собаке» Есенина, это глухое горе суки, потерявшей всех семерых щенят:


В синюю высь звонко

Глядела она, скуля,

А месяц скользил тонкий

И скрылся за холм в полях...


Любовь к собаке, верному и преданному другу человека, пришвинское «родственное внимание» к животным отразились в этом стихотворении с очень большой глубиной. Здесь Есенин явно роднится с Маяковским, который, тоже будучи гуманистом, в одном из своих стихотворений готов был накормить голодную собаку «собственной печенкой».

Отражение охоты в любой сфере искусства не обязательно должно предполагать описание охотничьего процесса: охота далеко-далеко не исчерпывается этим, она уходит корнями в поэзию, в сказку, в тайну животного мира.

Выше, в разделе о прозе, я упоминал имя К. Паустовского: он дорог каждому истинному охотнику не как певец охоты, а как певец природы, которую опять-таки не может не любить охотник.

В поэзии одним из выдающихся мастеров пейзажа можно считать Б. Пастернака, особенно в позднейшем периоде творчества, что делает его поэтом, близким охотничьему сердцу.

Пастернак прошел большой и трудный поэтический путь: он начал с очень усложненных и чрезмерно нарядных стихов, напоминавших причудливо расписанный веер, и пришел к строгой и ясной простоте. Конечно, ранние стихи Пастернака по-своему тоже оригинальны, но они в какой-то степени все же камерные, иногда оторванные от жизни, в то время как стихи начиная примерно с половины 20-х годов стали органическим явлением: освобожденные от кружев и бархата, от пряного дыхания теплицы, они пахнут березой и ландышем и напоминают пение лесных птиц.

Вот, например, незабываемая картина осени в лесу.


Осень, Сказочный чертог,

Всем открытый для обзора.

Просеки лесных дорог,

Заглядевшихся в озера...

Липы обруч золотой —

Как венец на новобрачной,

Лик березы под фатой

Подвенечной и прозрачной...


Для воплощения своих сокровенных чувств Пастернак пользовался иногда и чисто охотничьим образом:


Рослый стрелок, осторожный охотник,

Призрак с ружьем на разливе души...


А вот певчие дрозды, так ласкающие наш слух:


У них на кочках свой поселок,

Подглядыванье из-за штор,

Шушуканье в углах светелок

И целодневный таратор...

Таков притон дроздов тенистый.

Они в неубранном бору

Живут, как жить должны артисты.

Я тоже с них пример беру...


Каждый поэт должен брать пример с певчих птиц — учиться у них естественности и простоте. Таким характерным непосредственным поэтом был Эдуард Багрицкий, который, подобно его птицелову — Диделю, чувствовал себя в лесу как в отчем доме, свободно пересвистываясь со всеми птицами:


И вытаскивает Дидель

Из котомки заповедной

Самый легкий, самый звонкий

Свой березовый манок...

И, заслышав этот голос,

Голос дерева и птицы,

На березе придорожной

Зяблик загремит в ответ...


Багрицкий, один из поэтов революции, автор «Думы про Опанаса», овеянной романтикой гражданской войны, много писал о природе и об охоте, которую воспринимал тоже романтически, как, впрочем, и весь мир, пленительно открывавшийся ему в синеве неба и дали, в блеске любимого Черного моря, в зовущих криках журавлей:


Смотри: пролетает над миром лугов

Косяк журавлей и курлычет на страже;

Дымок, заклубившийся из очагов,

Подернул их перья нежнейшей сажей.

Они пролетают из дальних концов,

В широкое солнце вонзаются клином.

И мир приподнялся и блещет в лицо,

Зеленый и синий, как перья павлина...


Багрицкий любил охоту за то, что она вводила его в недра природы, предельно обостряла радость бытия:


Я слушал осеннее бытие,

Я море узнал и степь,

Я свистну собаку, возьму ружье

И в сумку засуну хлеб...

Опять упадет осенний зной,

Густой, как цветочный мед, —

И вот над садами и над водой

Охотничий день встает...


Бродить в приморской степи, следя за далеким парусом или за кораблем, уплывающим, быть может, в Индию или Бразилию, с утра до вечера скитаться в русском лесу, открывая сказки и тайны природы, было великим счастьем для поэта.

В поэме «Трясина» (охота на кабана) панорама ночного (да и дневного) леса развертывается именно в сказочном воплощении:


Дятлы стучали и совы стыли;

Мы челноки по реке пустили...

Трясина кругом да камыш кудлатый,

На черной воде кувшинок заплаты.

А под кувшинками, в жидком сале,

Черные сомы месяц сосали...

Шли, раздвигая камыш боками,

Волки с булыжными головами.

Видели мы — и поглядка прибыль! —

Узких лисиц, золотых, как рыбы...


Самые разнообразные животные — звери, птицы, рыбы — занимают очень большое место в поэзии Багрицкого: он был страстным любителем живой природы, и в его квартире всегда заливались пернатые гости леса, а около письменного стола находился мутно-изумрудный аквариум. Цикл его стихов «Исследователь» тоже, как аквариум или клетки, наполнен рыбами, птицами и зверями, причем поэт не только любуется ими, но и старается проникнуть внутрь их существа («Что думает соболь», «Что думает лайка»):


Я зверя не вижу. Впотьмах

Я нюхом его ощущаю.

Каждый кустик зверем пропах,

Здесь он, здесь он — я это знаю...

Буду гнаться за ним три дня,

Буду шарить и лаять буду.

Не уйти ему от меня,

Все равно я его добуду...


Поэзия Багрицкого очень многообъемна, и в ней, если говорить образно, красноармейская винтовка соседствует с луком Дианы, а грохот боевой конницы — с песней охотничьего рога, причем это соседство не искусственное, а естественное: о чем бы ни писал поэт, он всегда руководствовался зовом сердца.

Лук Дианы и охотничий рог можно применить и к поэзии Максима Рыльского, который, будучи украинским поэтом, не может не фигурировать в этом обзоре как один из крупнейших поэтов нашей страны.

Творчество М. Рыльского пронизано дыханием и блеском революции, но в нем, как и у Багрицкого, одновременно мерцает природа и ощущается охотничья страсть. Охотники выступают в ковано-певучих стихах Рыльского как люди веселого кочевого племени, как наследники глухой, дремучей древности:


Склонясь на гривы яростных коней,

Несущих пламенеющие тавра,

Они стремятся по снегам полей,

Напоминая пьяного кентавра...

Подкинув штуцер к седине щеки,

В медведицу, на мушку глядя, целят,

И пальцы — узловатые сучки —

Потом спокойно жир и шкуру делят...

(Перевод А. Гатова)


В своих стихах Рыльский воссоздавал и стрельбу вальдшнепов на осенних высыпках, и выставки собак, и отдельные эпизоды из охотничьего быта, и портреты тех или иных животных, достигая обычно большой картинности:


Мела метель, и тишина легла.

Снег в легком блеске, розовом и синем.

Идем тропить. Вот след, другой в низине

Зигзагами струится от села.

У зайцев ночь, знать, весело прошла!

Ушастые лентяи после вьюги

Пожировали вдоволь, как бы кругом

Собравшись у богатого стола...

(Перевод С. Вьюгина)


Есенин и Пастернак, Багрицкий и Рыльский — поэты старшего поколения, творчески рожденные еще в дооктябрьские времена (хотя окончательно сформировавшиеся уже после революции).

Вл. Эльснер, выпустивший терпкую книгу «Пурпур Киферы» (1912), тоже принадлежит к поэтам старшего поколения. Расставшись с соблазнами декаданса, Эльснер обратился к анималистической лирике, достигнув в ней довольно значительных успехов. Анималистические стихи Эльснера, в которых чувствуется влияние Леконта де Лиля и Теофиля Готье, содержат изящные зарисовки самых разнообразных животных, создавая их во всей естественной красоте. Чрезвычайно выразителен, например, образ плывущего оленя:


Он ширит ноздри, поводя боками,

И влагу пенные круги дробят.

Переливается в ней лунный камень,

И брызги пестрым бисером рябят.


Зорко подмечены повадки белки:


Колебля стрельчатые вышки,

Жонглерством восхищая вас,

Она вылущивает шишки,

Готовя семена в запас.

И, как десантник парашютный,

Мелькает белка меж ветвей,

Спеша в свой теремок уютный,

Запрятанный в густой листве.


Очень ярко нарисована лисица, охотящаяся по пороше:


Лисица водит чутким носом,

Косит по-воровски глаза...

Хорек здесь крался по откосу,

Где птичьих лапок полоса.

Застрял в коре пучок щетины —

О ствол кабан чесал бока.

Дух человека и овчины

По ветру всплыл издалека...


Анималистическая поэзия чрезвычайно ценна и плодотворна: — она открывает поэту таинственный, неизведанный, красочный мир, и хотелось бы пожелать, чтобы наши поэты, связанные с природой, уделяли ей самое пристальное внимание.

 

II

Среди поэтов второго поколения — подснежников революции — надо отметить прежде всего Николая Зарудина, самого охотничьего из всех поэтов России — старой и советской.

Как представитель молодого племени и времени, Зарудин смотрел на природу глазами нового человека — неутомимого созидателя и в то же время бережного охранителя всех ее богатств. Выступал он в своих охотничьих стихах и как пламенный глашатай сохранения и преемственности культурных традиций:


Снова подснежники... Сколько былого,

Изжитого в этом! Но вот, посмотри:

Вальдшнепа графа Алексея Толстого

Принес я с роскошной первой зари...

Родная, смелая! Только запета

Новая песнь. Чтоб не было лжи,

К старинной песне чужого поэта

Малую свежесть щек приложи.

Чтоб познать ее по-иному,

Чтоб и нам, на зов темноты,

На листьях сухих, как графу Толстому,

Чувством жизни синели цветы...


Исключительно могучее чувство жизни брызжет и светится подлинно в каждой строчке стихов Зарудина, и охота, которую он любил до самозабвения, была для него все тем же проявлением неукротимого жизнелюбия. Бурным ключом, золотым фонтаном била и плескалась в его стихах и вечная молодость сердца — недаром он называл себя «ребенком столетий», нюхающим «солнце с листка». Все стихи Зарудина, в том числе и охотничьи, — чисто национальные, русские: природа предстает в них подлинным образом Родины.

Зарудин провел молодые годы в средней России, на Волге, в Нижнем Новгороде, и на всю жизнь пленился раздольем великой русской реки, крутыми горами, темным бором, глушью керженских лесов, чистыми лебяжьими озерами, бескрайними полевыми дорогами, уходящими в вечно зовущую даль. Покоряющие чары природы открылись ему через охоту, обворожившую его еще в мальчишеском возрасте и наполнившую жизнь таинственным светом сказочности.

Стихи Зарудина по своему высокому чувству — подчеркиваю: чувству, а не мастерству — могут быть сравнимы с лучшими образцами классической охотничьей лирики. Они напоминают заветный альбом, глубоко волнующий охотника старинной (и одновременно вечно молодой и новой) панорамой охоты, развернутой как бы по временам года.

Весна, тяга, глухариные и тетеревиные тока...


Кустарник, цветок медуницы,

В опушке стихают дрозды.

И в сердце прохладой ложится

Вечерняя кротость звезды...

Безмолвье. Лишь дымкою холод

Крадется с долины... И — вдруг:

Багровым ударом расколот,

За свистом отрывистым, луг...


Ранним весенним утром начинается ток: в дремучем бору — глухариный, на лесных опушках — тетеревиный:


Раздувши красный уголь,

Подхвостьем бархатным бел,

На талой заре у луга

Синий косач зашипел...


Не менее выразительно и наглядно показана у Зарудина и брачная ворожба глухаря:


Но миг — и от солнечных сил,

Из ночи, из черного ада,

Как грохот от каменных крыл,

Захлопала в соснах громада.

Качнулась дремучая старь,

Колючее солнце дымило.

Бормочет, скрежещет глухарь,

Косматая щелкает сила...


Как истинный поэт, Зарудин с одинаковой чуткостью воспринимал любое время года и любую охоту, находя всегда своеобразные и отличные краски для ее изображения.

Наряду с весной он любил и осень с ее причудливым разноцветьем листьев и туманами над Волгой, с отлетными гусями и «лиловым, дымным горизонтом»:


И целый день так любо слышать,

Уж, видно, с этим я рожден,

Как за плечами ветер дышит,

Гудит, звенит моим ружьем.

Я знаю: буду долго, долго —

Мне то грустней, то веселей —

Смотреть, как потянул над Волгой

Табун поднявшихся гусей...


Для изображения осени Зарудин нашел наиболее, пожалуй, нежные и легкие слова, приближающие его стихи в какой-то мере к неповторимому «Листопаду» Бунина:


В осень с поэзией вместе заранишь

Сердце, как вальдшнепа.

Были в дыму

Окна опушек, и выспался за ночь

Лес в растворенном настежь дому.

Был он печален: пруд был граненый,

Там, где кленовая роща живет,

Желтых листов в холодке изумленном

Шел валовой и последний пролет.

Винные пятна текли в одиноком

Воздухе позднем — и на стекле

Осень, казалось, стояла у окон,

Раскрытых в последний раз на земле...


Зима, сменяющая осень, опять радовала поэта веселой охотой:


Русак взметнул и покатил на низ,

Но вскинут блеск ружья тяжеловатый...

Удар!

Еще!

И на снегу повис

Он серебристо-дымный и усатый

И зачернел...


Зимой, снегом, стылым лесом и белым полем веет и от волнующей «Песни охотника», написанной поэтом где-то на охотничьем привале:


Погоняться ль нам, охотникам, за следом?

Полем-юностью домой ли воротиться?

Занесло всю землю вьюгой, снегом.

В темном поле заяц теплый снится.

Выпадала ты, пороша, хороша!..


Стихи Зарудина справедливо можно отнести к лучшим созданиям современной охотничьей лирики — за это говорят их вкус, такт, образность, словесная чеканка. Правда, иногда в них чувствуются отзвуки то Бунина, то Есенина, но это лишь свидетельствует о принадлежности поэта к хорошей литературной школе: Зарудин в любом стихотворении проявлял и свой поэтический голос, и свой художественный глаз.

Зарудина давно уже нет в живых, и все, кому приходилось встречаться с ним, никогда не забудут этого интересного и талантливого человека, который был настоящим поэтом и в творчестве, и в жизни: поэтически звучала его всегда страстная речь, вдохновенно блестели оригинальные, разноцветные, глаза (один голубой, другой зеленый), да и весь его внешний облик (как и внутренний) был удивительно изящным и красивым.

Предутренний крик петухов, очень далекий от какой-либо гармонии, пробуждает тем не менее в душе человека глубокие и светлые чувства: он окликает новый день, напоминает о том, что жизнь продолжается:


Брезжит стон петуший. Дорогое!

Невозвратное, далекое — прости!

Только б жить, встречать опять родное —

Это счастье милое, простое,

Этот стон в предутреннем пути.

Вот и нас давно уж нет на свете.

Без следа исчезли мы с земли.

Все же кто-то вспомнит этот вечер

И вздохнет при кратком звездном свете

Тем же счастьем, что мы пронесли...


Поминая Зарудина, как бы ощущаешь еще запах полыни — она, увядая, пахнет такой пронзительной печалью... Его стихотворение «Полынь» не только элегично, но и трагично:


Суховатая, горькая синь —

Уже блекнет пучок серебристый.

Скоро снегом засыплет полынь

На равнине остылой и чистой.

Пухлый свет разольется с окна

И далеко, далеко, далеко

Засинеет... А вот и сорока

На плетне почерневшем видна,

В теплой печке забвенье и лень,

Кто-то дремлет. А нынче охота,

И промерзло, и крепко болото,

И пушистый с порошею день.

Кое-где чуть рыжеет жнивьё.

По межам голубея. С окошка

Смотрит старая, старая кошка.

В доме — книги, собака, ружье.

Старый Джек, коротаешь судьбу?

Смотришь пристально, мутно и лунно,

Шерсть обвисла... Мерещится юность?

Ну так что ж, ведь хозяин в гробу.

Ровно год исполняется ныне.

Снег сегодня, пороша, светло,

И пучок серебристой полыни —

Страшно мне, — но совсем занесло!


Все это сказано очень сильно, все это ранит и щемит сердце, и боль смягчает лишь то, что поэт оказался не прав — он не исчез с земли «без следа», книги его переиздаются и, надо надеяться, будут издаваться и впредь: его «улыбка», то есть творчество, отзывается в душе читателя светом и теплотой.

Давно ушли из жизни и поэты Борис Корнилов и Дмитрий Кедрин, разные по творческим приемам и особенностям, но неразрывно объединенные тем сердечным накалом и подъемом, с которыми они писали о революции и нашем времени. Я не знаю, были ли эти поэты охотниками, но охотничий образ в их поэзии занимает то или иное определенное место и заявляет о себе в целом ряде стихотворений.

В стихотворении «Охота» Б. Корнилов сравнивает свой творческий путь с путем охотника, приходя к такому выводу:


Но я вынянчен не на готовом,

Я ходил и лисой, и ужом,

А теперь на охоту за словом

Я иду, как на волка, с ножом.

Только говор рассыплется птичий

Над зеленою прелестью трав,

Я приду на деревню с добычей,

Слово жирное освежевав...


«Начало зимы» поэт венчает явно охотничьей концовкой:


Поутру затишье

И снег лиловатый

Мое окружает жилье,

И я прочищаю бензином и ватой

Центрального боя ружье.


Веселый охотничий оттенок сквозит и в стихотворении «Эдуарду Багрицкому»:


Хозяин сидит у стены,

Вдыхая дымок от астмы,

Как некогда дым войны,

Тяжелый, густой, опасный.

Аквариумы во мглу

Текут зеленым окружьем,

Двустволки стоят в углу —

Центрального боя ружья...

И снова, не помнящий зла,

Рассвет поднимается ярок,

У моего стола двустволка — его подарок...


Дмитрий Кедрин, автор не только трогательных лирических (и философских) стихотворений, но и поэм и баллад, видимо, очень любил живую природу — в его стихах то и дело встречаются птицы: кукушки, скворцы, зяблики, щеглы, чижи — и, несомненно, чувствовал охоту:


Выдь на зорьке

И ступай на север

По болотам,

Камушкам

И мхам.

Распустив хвоста колючий веер,

На сосне красуется глухарь.

Тонкий дух весенней благодати,

Свет звезды —

Как первая слеза...

И глухарь,

Кудесник бородатый,

Закрывает желтые глаза...


С такой же, а возможно с еще более ощутительной, силой воссоздан глухариный ток в стихотворении «На апрельском рассвете» С. Поделкова, поэта на редкость органического, поэта стихийного дарования:


В поэтическом самозабвенье

Он поет, он в бору, как в раю,

И пернатое это виденье

Дразнит силу и волю мою...

Я крадусь, ослепленный удачей,

Сладко, жутко, не оттого ль...

Вот он — пиковый, новобрачный,

Краснобровый ярится король;

На экране зари меж ветвями

Хорохорится, глухоголос,

Сила плоти играет крылами,

В белых звездах топорщится хвост...


Большой вклад в охотничью поэзию внес поэт-дальневосточник рано умерший Петр Комаров. В его стихах, певучих и звучных, живет и дышит глухая тайга, мелькают изюбри, проносятся со свистом крыльев гуси и утки и зримо оживает прихотливая природа Приморья с ее студеной зимой и мягким летом.

Большим достижением поэзии Комарова следует считать то, что в ней наряду с природой присутствует и человек, охотник, в частности — мужественный и смелый тигролов:


В тайге, среди пней и валежин,

Где снежная бьет коловерть,

Где путь для других невозможен,

Проходит Тигриная Смерть.

Суровое прозвище это

Недаром дано мужику:

Он каждую зиму и лето

Уходит за зверем в тайгу...

И царственным пусть называют

Тигриный запальчивый род —

Лесную царицу, бывает,

Он тоже берет в оборот.

И гонит, собак напуская,

По снежным сугробам, пока

Собачья проворная стая

Не хватит ее за бока...


Б. Лихарев, тоже покойный, оставил ряд хороших стихов, отразивших вальдшнепиную тягу и тетеревиный ток, охоту с гончими и прелесть птичьей песни. Очень хорошо его стихотворение «Синица»:


Мороз нипочем ей трескучий,

И вьюга ее не уймет.

Вот, резвая, скачет по сучьям,

Веселые песни поет...

И роща, взойдя на пригорок,

Задумалась, вся в серебре...

Нам в мае соловушка дорог,

Синица мила в декабре.


Из ныне здравствующих поэтов над охотничьими стихами работают: М. Дудин и А. Клещенко, А. Яшин и В. Солоухин, О. Колычев и Л. Черноморцев, В. Казанский и В. Журавлев-Печорский, А. Балонский и Ю. Ливеровский, В. Холостов и К. Чебанов (не называю некоторых других поэтов, только случайно касающихся охотничьей темы).

У каждого из перечисленных поэтов — свои поэтические интонации, свой излюбленный круг наблюдений, но цитировать в этом обзоре их всех все же невозможно. Попытаюсь выделить лишь некоторых.

Нельзя не привести, например, стихотворения М. Дудина «Выстрел»: оно на редкость удачно передает патетику и экспрессию охоты:


От старого омута за две версты я выводок выследил,

выслушал,

выстоял.

Шарахнулись в сторону дыбом кусты

от громкого,

грозного,

гулкого выстрела.

И — навзничь,

ломая крылом сухостой,

свалился черныш.

Красноватые брови...

И в воздухе стынет

туманный настой

валежника,

пороха,

дыма

и крови...


Несомненной поэтической силой, оригинальностью и целенаправленностью отличаются стихи А. Клещенко. Его небольшая поэма «Браконьеры» с большим гневом бичует «двуногих волков» и приобретает тем большую значимость, что этот гнев высказан на поэтическом языке, а его стихи о тетеревином токе подкупают безусловной новизной образности:


Крыльев шум, подхвостья проблеск белый...

Становясь все громче и звончей,

Воркотней начавшийся несмелой

Заиграл, потёк во тьме ручей...

Крыльям только б наносить удары!

Клюву клюв грозит — клинок клинку!

Дуэлянтов яростные пары

Топчутся по кругу на току.

А тетёры, прячась рядом где-то,

Нежно-нежно говорят: — Кох! Кох! —

Очевидно, означает это

И восторженный и томный вздох...


Среди перечисленных поэтов есть и певцы охоты, и живописны природы.

Так, Осип Колычев, поэт-акварелист, трогательно влюблен в природу, и его стихотворение «Осенний этюд» вполне можно применить к самому автору:


Кленовый лист пришит к костюму твоему,

и ты сказал, завороженный далью:

— За нежность к лесу,

за любовь к нему

я награжден кленовою медалью.


Сильны по форме и благородны по духу стихи В. Солоухина «На охоте», смысл которых сводится к одному — к тому, что должно заботить любого охотника прежде всего: к охране живой природы:


Всё шло уже в положенном порядке,

Мой глаз особо точен поутру,

И глупые, шальные куропатки,

Роняя перья, падали в яру.

Но я, зайдя в какое-то болото,

Взглянул на солнце и пошел назад:

Была стрельба, но не было охоты,

Обилье дичи отняло азарт...


Но вот поэт-охотник видит приближающихся четырех лосей — и его охотничья душа зажглась: в стволы вгоняются новые патроны. Мгновенный азарт, однако, тут же преодолевается голосом разума:


Но мужество мое торжествовало,

Я не спустил холодного курка,

Вошли в Печору лоси, и сначала

Их напоила щедрая река,

Потом они, свои горбатя спины,

Ушли в зыбун, чтоб спрятаться и лечь,

И двоекратно ахнули равнины,

Когда я в воздух выпалил картечь.


Интересен Александр Балонский — как поэт чуть ли не целиком отдавший свое творчество спорту во всех его разновидностях, и прежде всего страстно ценимой им охоте.

Балонский хорошо владеет стихом — он у него играет и светится — и откликается на самые различные охоты, воспроизводимые не только с поэтической ясностью, но и с большим знанием: в лесу и в поле он — свой человек, «зарезной» охотник. Глаз у него внимательный и наметанный, жадный до красок, до малейших их переливов и оттенков:


Осень все смешала краски,

Что ей летняя краса...

Нарядила, словно в сказке,

Перелески и леса.

В золотых косынках ивы.

Клены — в алых картузах.

Выйдет к речке лось пугливый

С паутиной на рогах.


Уже одна эта «паутина на рогах» вещественно символизирует осень.

Нельзя пройти и мимо поэмы Вл. Холостова «Аксаков в Абрамцеве», напечатанной в отрывках в альманахе «Охотничьи просторы» № 12. Она останавливает внимание поэтической безыскусственностью и хорошей простотой. Самое же главное — поэма, показывает Аксакова, великого основоположника охотничьей литературы, как трогательно живого и близкого человека:


Любил он, зонтиком прикрытый,

За черным полусгнившим пнем,

Согретый теплым зипуном,

Таскать ершей — больших, «сердитых».

Любил он с шомпольным ружьем

Пройти по инею утрами —

Лес оголившийся, жнивьё, —

Набить ягдташ тетеревами.

А дома, рассердившись вдруг,

Учил перо щипать старух...

 

III

В заключение остановлюсь на представителе нашей молодой и талантливой современной поэзии — Евг. Евтушенко, конечно, не как поэте, откликающемся на общественно-политические вопросы, а как поэте-охотнике, которым Евтушенко стал, возможно, неожиданно для самого себя.

Насколько известно, Евтушенко никогда не был охотником — в его поэзии сравнительно редок даже пейзаж, — но, попав однажды вместе с друзьями-охотниками на охоту, он, как большой художник, в совершенстве постиг ее чары и тайны. Некоторые из его охотничьих стихов, вошедших в книгу «Катер связи», поистине превосходны и по рисунку, сочетающему изящество и правдивость, и по внутреннему постижению смысла и цели охоты.


Охота — это вовсе не охота, —

а что — я сам не знаю. Это что-то,

чего не можем сами мы постичь,

и, сколько бы мы книжек ни вкусили, —

во всей его мятущести и силе

зовет пас предков первобытный клич...


Наряду с вещим зовом древности поэт ощутил и то вечное обаяние молодости, которое неизменно приносят охотничьи скитания. В стихотворении «Береза» охотник, промазав, ранил светолюбивое белое дерево:


И береза с корою прострелянной,

расколдованное дитя,

вся покачивалась,

вся посверкивала,

вся потягивалась,

хрустя.

И томилась

испугом невысказанным,

будто он,

прикоснувшись ко лбу,

разбудил поцелуем —

не выстрелом,

как царевну в хрустальном гробу...


Дробинки, «вонзившиеся» в ствол, заставили брызнуть березовый сок:


И охотник,

забыв об измотанности,

вдруг припал

пересохшей душой,

будто к собственной давешней молодости,

к бьющей молодости чужой.

Зубы сладко ломило

от холода,

и у ног задремало ружье...

Так поила береза

охотника, позабыв,

что он ранил ее.


Какой это прекрасный образ нерасторжимого единства Природы-Охоты, какой тонкий символ молодости, здоровья, приобщения через выстрел к благодетельным сокам и сказкам Матери-Земли!

Всей душой почувствовав вечную свежесть и молодость охоты, Евтушенко по-новому воспринял и природу — лес, озера, реки, птиц, вольно и звонко пролетающих в вышине. В стихотворении «Подранок» хорошо показано путешествие селезня, оправившегося от раны на холодной Печоре и полетевшего на юг.


Его ветра чуть-чуть покачивали,

нося над мхами и кустами.

Сопя, дорогу вдаль показывали

ондатры мокрыми усами...

Когда-нибудь опять над Севером,

тобой не узнанный, Печора,

он пролетит могучим селезнем,

сверкая перьями парчово...


В каждой строчке этого стихотворения осязательно улавливаешь и гул птичьих крыльев, и опьяняющий холод поднебесной высоты, и «бархатные панты» «веселоглазых олешек», и вкус «прослаженной» за зиму клюквы: поэт обосновывается в мире природы не как гость, а как ее родной сын.

И совсем уж бывалым охотником выступает Евтушенко в стихотворении «Глухариный ток»:


От мелких драк, от перебранок постных

беги в леса на глухариный подслух,

пружинно сжавшись, в темноте замри,

вбирай в себя все шорохи и скрипы,

всех птиц журчанья, щелканья и всхлипы,

все вздрагиванья неба и земли.


Потом начнет надмирье освещаться,

как будто чем-то тайно освящаться,

и — как по табакерке ноготок —

из-за ветвей, темнеющих разлапо

и чуть уже алеющих, раздастся

сначала робко, тоненько: «Ток-ток»...


Уже ты видишь, видишь на поляне

в просветах сосен темное пыланье.

Прыжок, и — леса гордый государь —

перед тобой, в оранжевое врублен,

сгибая ветку, отливая углем,

как черный месяц, светится глухарь.

Он хрюкает, хвостище распускает,

свистящее шипенье испускает,

поводит шеей, сам себя ласкает

и воспевает существо свое.

А ты стоишь, не зная, что с ним делать...

Само в руках твоих похолоделых

дрожаще поднимается ружье...


Надо сказать прямо: таких описаний глухариного тока в русской поэзии не много. Яркая изобразительность, точность деталей, взыскательно продуманная образность, вроде освящаемого «надмирья» или звука ноготка по табакерке, чудесно имитирующего глухариное «тэканье», охотничья страсть, разлитая в каждой строке, — все это выделяет приведенные строфы как образец определенной даровитости. И тем обиднее, что в последней строфе стихотворения наблюдается поэтический надлом, просвечивает мысль о бессмысленности убийства на охоте:


И что же ты, удачливый охотник,

невесел, словно пойманный охальник,

когда, спускаясь по песку к реке,

передвигаешь сапоги в молчанье

с бессмысленным ружьишком

за плечами и с убиенным таинством в руке?


Неуместно и просто плохо здесь и слово «охальник», не дающее даже ассонанса с «охотником», и «передвигаемые» сапоги, а не ноги, и «бессмысленное ружьишко за плечами». «Убиенное таинство в руке» — это, конечно, хорошо, но поэт, к сожалению, еще не поднялся до осознания этого «таинства» как драгоценного дара природы в человеческих руках, о чем так замечательно писал Пришвин:

«Многим непонятно, как это можно любить природу и всей душой сосредоточиваться на убийстве животных... Со стороны, и правда, это совсем невозможно понять, но по себе мы должны разобраться и в природе охотника-поэта. Мы так понимаем, что каждый страстный охотник является обладателем огромного и многим вовсе неведомого чувства природы. Прямо же: тут, близко за околицей, для него начинается волшебный мир. Ему нужен трофей, доказать, что мир чудес существует и начинается тут, совсем близко. А сколько раз, бывало, в какую-нибудь деревеньку приходит дикий поэт-охотник с глухарем в руках, и вся деревня собирается вокруг охотника, и вся деревня удивляется, и тут между ребятами утверждается новая правда: за околицей начинается действительно мир чудес.

Так было в веках, с этого началось: само же страстное чувство природы требует поймать бегущего зверя, метким выстрелом остановить летящую птицу. И после самому, своей собственной рукой, поднять, подержать...

На этом для самого дикого поэта страсть кончается и остается еще тоже очень большое наслаждение: показать свой трофей близкому человеку, убедить, удивить — такой чудесный мир у нас так близко, прямо же тут, за околицей»... («Корабельная чаща»).

В философских раздумьях Евтушенко об убийстве на охоте — слабая и уязвимая сторона некоторых его охотничьих стихов, таких, как «Глухариный ток» (заключительная часть), «Баллада о нерпах» и «Тяга вальдшнепов». Подобные раздумья придают стихам двойственность, лишают их цельности, знаменуют разлад поэта с самим собой. Понимая и учитывая промысловое значение охоты, поэт все же не в состоянии удержаться от ее осуждения:


Нерпы, нерпы, мы вас любим,

но дубинами вас лупим,

ибо требует страна.

По глазам вас хлещем люто,

потому что вы — валюта,

а валюта нам нужна...


Противопоставление необходимости «валюты» и той жестокости, с которой она добывается, сообщает этим, скорее газетным, нежели поэтическим, стихам искусственность и фальшь.

Тот же мотив сомнения ослабляет и великолепно начатое стихотворение «Тяга вальдшнепов»:


Приготовь двустволку и взгляни:

вытянув тебе навстречу клюв,

вылетает вальдшнеп из луны,

крыльями ее перечеркнув...


Но дальше вальдшнеп характеризуется как «безоружный двойник» человека, а человек — как его «бескрылый двойник», и следует вывод:


Разве ты бескрылость возместишь

выстрелом в крылатость?

Дробь хлестнет, но ведь это сам ты летишь,

это сам себя стреляешь влёт...


Поэт, как он доказал это своими стихами, понимает и оценивает охотничью страсть во всей ее силе и глубине, но не всегда отдает себе отчет в том, что разрешение и увенчание этой страсти создается удачным выстрелом. Отсюда — отсутствие сюжетного и композиционного единства в некоторых его стихах.

Зато там, где Евтушенко воспроизводит самый процесс охоты и сопровождающий ее пейзаж, — он оригинален, тем-более что поэт обладает, одним чудесным свойством — умением вносить в тему Охоты-Природы тему революции. В «Балладе спасения» поэт, охотясь в архангельских лесах, неожиданно заплутался, плутал три дня, и картина этих скитаний выписана с ощутимой рельефностью: сосны напоминали поэту космы колдуний, кругом как бы звучали женские голоса, лес вставал «соборно, готически», а потом будто звучал барабанный бой, на соснах люстрами «зажглись бананы» — и показались... девушки кубинки «в санта-хуановых лиловых бусах»...


...я продирался

на голос Кубы,

на революцию,

на резолюцию!..


Поэта, заблудившегося в лесу, спасли сельские мальчики и девочки, которые вышли на его поиски:


...под рев лосиный,

под вскрики селезней

без слов мелодию пели хором...


Так тема охоты, природы, глухой тайги, закружившей человека, неожиданно приобрела революционный оттенок и вспыхнула алым цветом интернационального единства людей.

Обращение поэта к охотничьей теме еще и еще раз подтвердило ее неистощимую животворность: охотничьи стихи Евтушенко, если отвлечься от их внутренней двойственности, запахли свежестью бора и речной волны, озолотились блеском заката и звезд, наполнились той сказочной тайной, которой овеяна охота.

Охотники-читатели должны быть благодарны советской поэзии, подарившей им, как я пытался показать это, такой щедрый подарок к пятидесятилетию Октября.

Объясняется это тем, что после Октября охотничьи стихи, как и охотничья проза, создавались и создаются подлинными художниками слова, тогда как в старое время они писались авторами-любителями, зачастую дилетантами, и потому в большинстве случаев были наивными и старомодными: из них сейчас почти ничего не перепечатаешь.

В то время только отдельные большие поэты, прежде всего Бунин, откликались на зов охотничьего рога.

Стихи Бунина, посвященные охоте, и в наши дни остаются великолепным достижением и образцом, на которых должны учиться молодые поэты. Не случайно А. М. Горький писал Бунину (24 февраля 1916 года): «Ведь вы для меня великий поэт, первый поэт наших дней»...

И то, что Бунин-поэт неоднократно обращался к охотничьей теме, еще и еще раз подчеркивает ее привлекательность и поэтичность.


* * *

В праздники и юбилеи, когда подводятся итоги прошлому, нельзя, разумеется, отделываться только славословиями — нужно трезво и реально учитывать обстановку и, отмечая завоеванное, останавливать внимание и на недочетах, намечая пути всемерного их преодоления.

Что касается итогов, то они наглядно показаны в этом обзоре и, думается, не нуждаются ни в дополнениях, ни в комментариях: художественная охотничья литература достигла за пятьдесят лет невиданного ранее многожанрового цветения.

Охотничьи книги выходят, хотя и не так-то уж часто, в общелитературных издательствах, отдельные охотничьи произведения печатаются, хотя бы изредка, в общелитературных журналах — и это, безусловно, привлекает внимание к охоте, пропагандирует ее как здоровый, бодрый и жизнерадостный спорт.

Существование же двух специальных изданий: «Охота и охотничье хозяйство» и «Охотничьи просторы» — является, в той или иной мере, материальной основой для дальнейшего развития охотничьей литературы.

И все же говорить о безоговорочности достижений в области охотничьей литературы нельзя: необходимы некоторые существенные оговорки.

Прежде всего следует считаться как с непререкаемым фактом с тем, что многие крупные писатели — авторы охотничьих произведений — ушли из жизни и что их талантливая смена не всегда с достаточным размахом культивирует тему охоты. Замечаются, далее, в творчестве писателей-охотников известное тематическое однообразие, штампованность положений и приемов, недостаточная социальная острота, недостаточная разработка тех или иных важнейших вопросов спортивной и промысловой охоты. Промысел — поэтичнейшее белковье, увлекательная соболёвка — почти вовсе выпал из поля зрения писателя-охотника, как выпал и образ современного промысловика. Слабо освещается в литературе работа охотничьих хозяйств и заповедников и очень редко встречается тип нового, культурного, охотника, на деяниях которого воспитывалась бы охотничья молодежь. В охотничьей литературе насущно нужна повесть о настоящем охотнике. Столь же необходимо изображение и антипода настоящего охотника — браконьера, все еще, к глубокому сожалению и огорчению, бытующего в нашей действительности (а ему в этой действительности, как и хулигану или бандиту, не должно быть места).

Современная охотничья литература, несомненно, богата рассказами, новеллами, очерками и миниатюрами, но в ней не хватает эпических произведений, вроде «Серой Совы» Пришвина или романтичнейшей книги О. Качулковой «Робинзоны в русском лесу», которой зачитывался когда-то каждый юноша-охотник.

Далеко не достаточно практикуется, наконец, чудесный жанр охотничьих воспоминаний, мемуаров, образец которых дал в свое время Ю. Смельницкий. А ведь у нас немало старых опытных охотников-писателей, которые могли бы с яркостью и блеском поведать о своих былых охотах, поделиться с читателями своими знаниями и наблюдениями, приобретающими особую значимость в сочетании с художественностью письма. Особенно хотелось бы видеть охотничьи воспоминания писателей-ученых.

Праздник всегда располагает к мечтам и надеждам, и потому надо надеяться — а для таких надежд есть основание, — что в будущем наша охотничья литература обогатится не только новыми рассказами, очерками и стихами, но и такими монументальными произведениями, какими были «Маугли» Р. Киплинга, «Белый клык» Д. Лондона, «Охотничьи досуги» М. Рида, «Записки мелкотравчатого» Е. Дриянского, «Четыре дня в деревне псового охотника» В. В-а, «Лето и осень» Н. Фокина...

Хотелось бы еще помечтать об отражении охоты в изобразительном искусстве — здесь дело обстоит совсем плохо — и в музыке: «Волшебный рог Оберона не перестанет звучать для “имеющих ухо”; Вебер не последний музыкант, которого вдохновит поэзия охоты» (Тургенев).

Будем же, друзья-писатели, мысленно трубить в певучий рог Оберона, никогда не забывая, что Охота — это прежде всего Поэзия.