Ревнитель природы | Печать |

Шумаков Ю. Д.



Более двух десятилетий известный русский поэт Игорь Северянин (псевдоним Игоря Васильевича Лотарёва) провел за пределами родины.

Живя в буржуазной Эстонии, Северянин продолжал свою литературную деятельность. Новые его книги печатались в Берлине, Белграде, а также в Эстонии. Изредка Северянин — талантливый исполнитель — совершал концертные поездки, давая вечера поэзии в крупнейших культурных центрах Западной Европы.

Стихотворения Северянина переводились на многие языки, однако поэт зачастую сильно нуждался, причем нередко, как это ни странно, важным подспорьем в его существовании была рыбная ловля.

Северянин в Эстонии страстно тосковал по покинутой им отчизне, воспевал ее природу.

Россия воплощалась в сознании поэта в образе родных рек. Вполне закономерно, что, приветствуя вступление Эстонии в семью братских народов СССР, Игорь Северянин создает свои «Стихи о русских реках», которые увидели свет весной 1941 г. на страницах журнала «Красная Новь».

Умер поэт в возрасте 54 лет в 1941 г.

На весенней березе, покрытой нежной и легкой корой, — два грубо вырезанных сердца, два переплетенных имени, две пронизывающие их стрелы...

Мой спутник, поэт Игорь Северянин, с негодованием посмотрел на этот «вензель», испортивший дерево, стал припоминать свои отроческие года, проведенные на далеком Севере, стал рассказывать о том, что ему на протяжении долгих лет пришлось быть свидетелем того, как хищнически сводились в царской России леса.

— Орудовали большей частью англичане и их агенты, — пояснил Игорь Васильевич. — Платили за лес гроши, а сами наживались безбожно.

Разговор этот происходил в середине 30-х годов, в буржуазной Эстонии. В то время я писал работу о творчестве Северянина.

Возмущение поэта нашло отклик и в моем сердце. Ведь и я так же страстно любил природу, и особенно лес. Увлекшись, я стал приводить на память строки Северянина, направленные в защиту природы. Он спросил меня, знаю ли я его стихотворение «Что шепчет парк?»

К сожалению, произведение это лишь смутно уцелело в моей памяти, и я попросил поэта прочесть его.

О каждом новом свежем пне,

О ветви, сломанной бесцельно,

Тоскую я душой смертельно,

И так трагично больно мне.

Редеет парк, редеет глушь,

Редеют еловые кущи...

Он был когда-то леса гуще,

И в зеркалах осенних луж

Он отражался исполином...

Но вот пришли на двух ногах

Животные — и по долинам

Топор разнес свой гулкий взмах.

Я слышу, как, внимая гуду

Убийственного топора,

Парк шепчет: «Вскоре я не буду...

Но я ведь жил — была пора»...


Память на стихи у меня какая-то лоскутная, она хранит не все произведение, а лишь отдельные полюбившиеся строфы. Чтобы загладить свое откровенное признание автору в том, что я запамятовал его стихотворение, не раз читанное мною, я сказал, когда мы поднялись на увенчанный деревьями холм:

— Вы не обидетесь Игорь Васильевич, если я прочту ваше стихотворение «Наверняка» не целиком, а в «экспозиции»?

Мои слова, видимо, заинтриговали поэта, и он внимательно слушал, когда я принялся читать:

Я чувствую наверняка,

Что подлая рука

Весь этот парк повалит грубо

Когда-нибудь.

Когда-нибудь

Не будет зарослей над речкой.

И станет выглядеть она увечной,

Струить одних отбросов муть.

Взамен форельных вод кристальных...


Свою импровизацию я заключил врезавшимся в память отрывком из того же стихотворения:

... дубы

Пойдут банкирам на гробы,

И парк мой, глубоко печальный,

Познав превратности судьбы,

Жить перестанет, точно люди,

И будет гроб ему — пустырь.

И только ветер вечно будет

Ему надгробный петь псалтырь.


Поэт улыбнулся и заметил:

— Критики зачастую проходили, да и сейчас проходят мимо самой сущности моих стихотворений — любви к природе. Только Корней Иванович Чуковский глубже многих собратьев по перу разглядел эту отличительную черту моего творчества...

Увидев протянувшуюся между двух деревьев паутину, я вспомнил давние строки Игоря Северянина.

Кружевеет, розовеет утром лес,

Паучок по паутинке вверх полез.

Бриллиантится веселая роса:

Что за воздух! Что за свет! Что за краса!

Хорошо гулять утрами по овсу,

Видеть птичку, лягушонка и осу.

Слушать сонного горлана петуха,

Обменяться с дальним эхом: ха-ха-ха...


Игорь Васильевич продолжал разговор о своей любви к природе, рассказал мне, что на днях он увидел человека, бесцельно бросавшего камни в озеро.

— Это меня так сильно разволновало, — сказал он, — что мне захотелось заслонить своим телом прекрасную чистоту водоема.

Северянина, видимо, занимали высказывающиеся учеными опасения, что запасы чистой питьевой воды в мире оскудевают и что с этим злом следует бороться в законодательном порядке. Из произведений поэта, посвященных этой теме, мне особенно запало в душу «Купанье звезд»:

Выхожу я из дома, что построен на горке, — и открыты для взора

В розовеющей дымке повечерья и утром в золотой бирюзе,

Грудь свежащие бодро, в хвойных ливнях леса, ключевые озера,

Где лещики играют, и пропеллером вьется стрекоза к стрекозе.

Никуда не иду я, лишь стою перед домом, созерцая павлиний

Хвост заката, что солнце, удаляясь на отдых, распустило в воде.

Зеленеют, синея, зеркала, остывая, и, когда уже сини,

В них звезда, окунаясь, шлет призыв молчаливой надозерной звезде...

И тогда, осторожно, точно крадучись, звезды, совершая купанье,

Наполняют озера, ключевые озера, и тогда — и тогда

Я домой возвращаюсь преисполнен восторга, преисполнен сознанья!

Что она звездоносна неиссячная эта питьевая вода!


— Как мало мы думаем о том, насколько драгоценна вода, как легкомысленно относимся к ее замутнению, — продолжал поэт, — а вот я бы такого «смутьяна» сослал бы в наказанье в раскаленные солнечным зноем пустыни...

Творчество Игоря Северянина заметно пронизано вдохновенными признаниями в любви к водной стихии, будь то река, озеро, море или источник. В этом отношении особенно характерно написанное поэтом в 1914 г. стихотворение «Родник».

Оно пришло мне на ум, когда мы приблизились к реке:

Восемь лет эту местность я знаю.

Уходил, приходил, но всегда

В этой местности бьет ледяная

Неисчерпываемая вода.

Полноструйный родник, полнозвучный,

Мой родной, мой природный родник

Вновь к тебе (ты не можешь наскучить!)

Неотбрасываемо я приник.

И светло мне глаза оросили

Слезы гордого счастья, и я

Восклицаю: ты символ России,

Изнедривающаяся струя!


Потом Северянин с возмущением стал говорить о том, как перед мировой войной иностранная компания выстроила на реке завод:

— Когда я увидел, какими жирными пятнами расходились керосинно-нефтяные потоки отбросов по реке, у меня от злости сжимались кулаки!

Однажды один из совладельцев завода нанес визит тетке Северянина. Юный поэт попытался убедить его в том, что необходимо позаботиться о фильтре для реки... «Ну это влетело бы нашей компании в копеечку», — возразил капиталист.

Разговор происходил за пасхальным столом. Фабриканту захотелось рыбы, он положил себе на тарелку лакомый на вид кусок, но, чуть притронувшись к нему, сказал с отвращением: «А ведь рыба-то у вас отдает нефтью...» — «Ну и поделом вам, — резко оборвал фабриканта Северянин, — до того, как вы построили на реке свой завод, вода была чистая, как слеза, а вы отравили и речной простор, и рыбу...»

Любовь к воде Северянин пронес сквозь всю жизнь. В тяжелые годы, проведенные на чужбине, поэт, доведенный нуждой до отчаяния, нередко подумывал о самоубийстве. Он носил перстень, в тайнике которого хранил цианистый калий, ему не раз приходила мысль: «Неуподобленный герою, уверившись, что даль пуста, бестрепетно тайник открою и смерть вложу в свои уста...»

Но Северянину мнилось все же, что смерть на дне озера была бы ему более сродни:

Ряды березок удочкообразных.

Меж них тропа. За ними же правей

Ползет река. Вода в тонах топазных.

И на плывучей щепке — муравей.


Вдруг поворот налево. Мостик. Горка.

И апельсинно-лучезарный бор.

Вспорхнула растревоженно тетерка,

Нас не заметившая до сих пор.


Внизу меж сосен в блещущих чешуйках

Печальное сизеет озерко.

Над ним стою в табачных синих струйках

И думаю светло и глубоко.


Пятнадцать верст прошел, покинув море,

Чтоб грусть и нежность, свойственные Рэк,

Впитать, чтоб блеклые увидеть зори

Озерные, любимые навек.


Красиво это озеро лесное.

Какая сень! Какая тишина!

В нем грусть, роднящая его со мною,

И завлекающая глубина.


Из обволакивающего ила

Не сделать ли последнюю постель? —

— О Рэк! О Рэк поэтова могила! —

В ближайшем поле скрипнет коростель...


Однако Северянин, поэт-жизнелюбец, не наложил на себя рук: он был твердо убежден, что его долг пробуждать в людях любовь к природе, вселять в душу отчаявшихся, разлученных с родиной людей светлую веру в победное грядущее России.

Любовь же его к природе была поистине беспредельна. Он признавался:

Сам от себя — в былые дни позора, —

Любившего услад дешевых хмель,

Я ухожу раз в месяц на озера,

Туда, туда — «за тридевять земель».


На протяжении всего своего творчества поэт-природолюб, ревнитель лесных и водных просторов, Игорь Северянин восторженно воспевал свею далекую родину.

Когда проходили мы с Игорем Васильевичем по парку, мне вспомнился созданный поэтом образ девушки, живущей в глухом лесу:

...Она встает в шестом часу,

Лесным разбуженная гамом.

И умывается в ручье,

Ест только хлеб, пьет только воду

И с легкой тканью на плече

Вседневно празднует свободу.

Она не ведает зеркал Иных,

как зеркало речное.

Ей близок рыбарь, житель скал,

Что любит озеро лесное...

Ее друзья — два зайца, лось

И черно-бурая лисица.

Врагов иметь ей не пришлось,

Вражда ей даже не приснится...

...Чужды ей все двуногие созданья.

И только птиц, двуногих птиц

Она, восторженная, любит...


На одной из аллей Игорь Северянин увидел, как забравшиеся на деревья ребятишки принялись разорять птичье гнездо. Поэт подбежал к дереву и стал убеждать мальчиков в том, что они задумали недоброе дело. И дети, вразумленные словом поэта, не тронули гнезда и пристыженно удалились.

Живя в буржуазной Эстонии, поэт тяжело переживал разлуку с родиной, которая виделась ему в образе прекрасных лесов, озер и рек. Вдохновенными стихами приветствовал он воссоединение Прибалтики с Советским Союзом.

Но еще значительно раньше, размышляя о покинутой отчизне, Северянин радостно мечтал: «...И будет вскоре весенний день, и мы поедем домой в Россию... И будет праздник большой, большой, каких и не было, пожалуй, с тех пор, как создан весь шар земной, такой смешной и обветшалый...»

Возвращаясь с прогулки в парке, мы вновь увидели исковерканный ствол весенней березы — дерева, олицетворяющего в сознании поэта Россию...

И мне вспомнилось еще одно стихотворение Северянина:

Так каждодневно портят, рубят,

И обезглушивают глушь.

И чем же парк они полюбят,

Раз вовсе не имеют душ!