Дальнобойщик (Рассказ охотоведа) | Печать |

Смирнов П.



Как-то раз слышал я разговор охотников, отдыхавших после обеда в гостиной охотничьего домика. Разомлевшие от сытной наваристой ухи, сидели они на диване под чучелом токующего глухаря и вели те молодцеватые разговоры, которые обычно и ведутся в промежутке между двумя зорями. Надо прямо сказать, в разговорах этих редко бывает, чтобы кто-нибудь себя ругал, — даже самый неудачливый охотник припоминает те случаи, настоящие или выдуманные, когда был он особенно меток, ловок, добычлив. Так уж испокон веку повелось, вспомнить хотя бы знаменитую картину художника Перова «На привале».

Может, я бы и внимания не обратил на привычную эту послеобеденную беседу, если бы не громкий, раскатистый голос одного из охотников. Я стоял снаружи, возле веранды, и обсуждал со старшим егерем, как распределить охотников, и все же не мог не слышать этот богатый и довольный собой голос.

— Я всегда много стреляю, — рокочуще выкатывалось из гостиной, — мне патронов не жалко! Ружье у меня хорошее, на сто метров бьет, я и по сидячей, и влет долбаю на любом расстоянии.

— Ну, а толк какой? — спросил кто-то из собеседников.

— А вдруг!.. Пусть хоть один шанс из ста, чего я теряю!..

Хотел я подойти и сказать: сколько зато теряют пернатый мир, охотхозяйство, а значит, и мы все... да подкатил автобус с московскими охотниками, и мне не до того стало.

Может, и забылась бы эта история, не получи она в тот же день продолжения.

Охотник с красивым голосом, Глаголев, поехал на вечернюю зорьку. Дали ему место на Березовом корю с видом на Кобуцкую заводь, где наш заказник располагается. Под вечер утка валом тянет туда, и влет ее бить на редкость способно. Возле Березового коря — заросли ушков, туда утка на кормежку идет, — в общем, трудно сыскать для вечёрки лучшее место.

Но Глаголев, хоть и сроду у нас не охотился, сделал вид, будто место ему не по душе. Он стал намекать, что принадлежит к большому начальству и потому нуждается в особом уважении. По правде сказать, мне думалось, что он вовсе никакое не начальство, а просто начальством прикрывается. Но к делу это не относится, мы распределяем охотников не по чинам и званиям — и у егеря, который обслуживал Глаголева, просто был свободный шалаш в самом завидном месте на Березовом. Глаголев до тех пор кочевряжился, пока не смекнул, что шалаш ему достался отменный.

Воспользовался он этим шалашом на редкость плохо. По своему обыкновению он стал сразу палить в божий свет, как в копеечку, распугал уток и, хотя, наверное, не только осыпал их дробью, но иных и подранил, — добычи же не взял. Бывало, что утка хотела сесть возле него и уже облетывала кругами шалаш, но Глаголев палил в нее, и утка улетала. Все же перед самым концом охоты, в густом сумраке, он подстрелил подсевшего на выстрел чирка. Егерь подсчитал: двадцать прекрасных выстрелов сделал Глаголев из своего дальнобойного ружья, а взял одного свистунка.

Ко всему еще оказался этот чирок калекой: у него не было одной лапки и нижней части клюва, а острые, тонкие косточки, казалось, того и гляди прорвут хлипкую кожицу. Ну и рассвирепел тут Глаголев! Уши у него зашевелились, как у зайца, усы стали торчком, все лицо пошло красными пятнами. Егеря робость взяла, особенно когда Глаголев обрушил на него тяжелый град оскорбительных слов: мол, у вас не охотхозяйство, а богадельня, не чирки, а инвалиды, не охота — насмешка!

Егерь вежливо пояснил Глаголеву, что охотхозяйство тут ни при чем: какой-то охотник стрелял по чирку с большого расстояния, не убил, а покалечил — отбил лапу и клюв, и чирок исхудал, потому что не мог брать пищу. Глаголева это объяснение не только не успокоило, напротив, пуще распалило. Возвратившись на базу, он все продолжал возмущаться, и голос у него был не такой красивый, как днем, а тонкий и крикливый, словно у базарной торговки. Я припомнил ему дневной разговор и все его хвастливые речи.

— Вас, — говорю, — подвел такой же любитель дальнобойной стрельбы.

— Вы мне мораль не читайте! —обиделся Глаголев. — Я приехал сюда стрелять, а не глазеть, как дичь летает.

В общем, ничему его этот случай не научил, более того, по приезде в Москву наговорил он в наш адрес много обидных и крепких охотничьих слов. Видать, все же был он шишкой на гладком месте. Наше начальство всполошилось и принялось искать виновных в неудачной стрельбе товарища Глаголева. Заготовило даже приказ с выговором. Кому? — мне ли, егерю или чирку, давшему себя искалечить, или кряквам, не падавшим к ногам незадачливого стрелка, или всем нам вместе взятым — неизвестно. Правда, нас только постращали телефонными звонками да разговорами, туманными, но хода делу не дали, видимо, поняли, что обвинять нас не в чем.

И верно, не в чем! А вот как обстоит дело с охотником Глаголевым? К нам он больше не приезжал, но, верно, ездит в другие хозяйства и там продолжает свою пальбу по далеким уткам, без толка и смысла калеча водоплавающую дичь...