Далекие охотничьи годы | Печать |

Мхов Н. М.



Пройдет моя весна, и этот день пройдет,

Не весело бродить и знать, что все проходит,

Меж тем, как счастье жить во веки не умрет,

Покуда над землей заря зарю выводит

И молодая жизнь родится в свой черед.

И. Бунин.

 

Сердце собственника

Темно, окно в морозном уборе. Половина седьмого утра, пора выходить.

Я надел приготовленный с вечера рюкзак, в котором лежал завтрак и белый халат, положил в карман ватных штанов пяток патронов и забросил за плечи ружье.

На заснеженной ступеньке крыльца терпеливо ожидал Митя. Громила, уткнувшись лобастой башкой ему в колени, урчал от наслаждения, помахивая правилом, — Митя чесал его за ушами... С первых же дней совместной охоты повелось у нас встречаться на крыльце. Сколько я ни просил заходить в дом, Митя не соглашался.

— Мы тут с Громилкой!.. — и деликатно, чтобы никого не разбудить в доме, шепотом вел с собакой душевный разговор.

На охоте Митя был вежлив, предупредителен, а иногда до обиды заботлив о моей старости.

Однажды на тяге убитый вальдшнеп упал в болото. Я было полез за ним, но сразу завяз между кочками в топкой жиже.

— Не беспокойтесь, папаша, достану... — вдруг послышалось сзади.

Я обернулся: ко мне подходил небольшого роста, широкий в плечах хлопец с ружьем, в кирзовых сапогах и солдатской защитной куртке. Ловко прыгая с кочки на кочку, он быстро добрался до вальдшнепа, и, подавая его мне, представился:

— Демобилизованный, Митя!

Так состоялось наше знакомство.

Работая на заводе слесарем, Митя не имел возможности надолго и далеко уезжать на охоту и поэтому довольствовался угодьями своего района, где было много охотников и мало дичи. Но зайчики все же водились, и мы с Митей — и по черной и по белой тропе — чуть ли не каждый выходной отправлялись в знакомые перелески.

С ним я, откровенно говоря, барствовал.

— Да вы сидите, сидите, я сам! — отстранял меня Митя от всякой работы.

Особенно не протестуя, я с удовольствием уступал его настояниям — садился, а он заготовлял хворост, бегал за водой, разжигал костер, улаживал на рогульках чайничек и котелок с варевом...

Проплутать весь день по лесу зимой и летом, в дождь и ветер, в жару и вьюгу — для Мити сущие пустяки. Но возвращаться домой пустым, без убитой дичи, — неподдельное горе.

— Ну какая это, к чертям, охота! Попусту дурь из ног выколачивали! Стыдно домой идти, — огорчался Митя.

— Зато какая прелесть в лесу! — утешительно заметишь ему.

— Прелесть, прелесть... — бесцеремонно прерывал досадным восклицанием Митя, — а дичи нет!..

— Так тебе мяса не хватает? — ядовито спросишь его.

— Да, мяса — добытого на охоте! — решительно и раздраженно отрубал Митя и демонстративно уходил вперед, давая понять, что не желает на эту тему вести разговор с сентиментальным, старым чудаком.

При всяких иных обстоятельствах он оставался воспитанным, приятным молодым человеком. По старым неписаным охотничьим правилам вся убитая дичь делится поровну с товарищем по охоте.

Когда я откладывал Мите его долю, он конфузился, благодарил, отказывался.

— Спасибо, что вы! Я же все мазал... Это же ваш убой.

— Бери, бери.

— Тогда спасибо! — бодро соглашался Митя и уже радостно заключал: — Не пустой домой приду.

Он был не жадный и не скупой. Весь свой заработок отдавал матери, с удовольствием преподносил дорогие подарки своей девушке, к слову сказать милой хохотунье, которую он счел долгом познакомить со мной.

Митю она называла Митяшкой, а Митя ее — Светланкой. Мне приятно было смотреть на здоровые, цветущие лица, слышать беспричинный, от избытка молодости, смех, и поэтому я всегда с удовольствием соглашался «захватить с собой Светланку».

Для этих походов Митя купил ей сапожки и плащик с капюшоном. На привале он извлекал из рюкзака дорогое вино, недешевые закуски, очевидно тратя на них все свои, а возможно и занятые специально для угощения Светланки, деньги.

Да, Митя был не скуп и не жаден, но к дичи испытывал такую ненасытную алчность, что временами становился даже неприятен. Не был он и хвастлив: не выставлял напоказ дичь, как это делают многие, пристегивая ее удавками к поясу; носил добычу в рюкзаке и норовил пройти незаметно, малолюдными переулками.

— Витрина! — презрительно говорил Митя об охотниках-хвастунах.

Он учился в вечернем техникуме, а Светлана — в школе рабочей молодежи. Всю неделю они были предельно заняты, с раннего утра до поздней ночи. Зато в субботу, наскоро закусив и переодевшись, уходили на каток, уезжали за город на лыжах, покупали билеты в кино или театр и расходились по домам наполненные друг другом, просветленные и осчастливленные своим теплым чувством.

А утром в воскресенье, чуть свет, Митя уже сидел на крыльце и, дожидаясь меня, вел с Громилой приятный им обоим тихий разговор.

И все же мне пришлось расстаться с Митей из-за его непреоборимой жадности к дичи.

Как-то в конце декабря гоняли мы русака. Громила то уходил со слуха, то накатывался густым надрывным гулом, и мы спешили подставиться к зайцу. Но гон вдруг сворачивал в сторону и снова затухал где-то за полем.

Вконец измученный, я дотащился до того места, откуда Громила поднял русака, и твердо решил не уходить отсюда до выстрела.

Неутомимый Митя соскользнул в овражек, выбрался на противоположный край и побежал, жикая лыжами, наперерез гону. Внезапно послышался другой, не Громилин, голос, и высокий, с захлебом, лай, нарастая, покатился вдоль леса.

«Славная сучонка, — подумал я. — Азартно и вязко держит...» Донесся выстрел. Собака умолкла.

«Добрал!» — решил я и медленно двинулся к опушке, желая посмотреть собаку и ее владельца.

Снег был плотный, широкие лыжи, не проваливаясь, легко скользили, оставляя приметный, ровный след.

День выдался морозный, в сверкающих брызгах солнца, в искристой белизне снега, в хрустальной певучести звуков...

В каждой охоте, особенно зимней, есть минуты такой духовной глубины, такого бездумного просветления, что сам становишься неотделим от снега, воздуха, простора и все в тебе поет очищающим от скверны, благословляющим мир ликованием. Тогда садишься на пенек, запрокидываешь голову к небу и слушаешь только себя, видишь только свое, и нет ничего кроме щемящего сердце восторга да всепоглощающей, первозданной тишины. Такие минуты драгоценны, и название им — счастье.

Вот так, зачарованный, опустился я на заснеженный пень у опушки березняка и, окутанный снежным безмолвием, отдался светлому блаженству.

Вдруг грубые окрики, ругань ворвались в день, нарушили сказку...

Я поспешил на голоса.

По колени в снегу стояли два охотника, готовые броситься друг на друга. Между ними лежал беляк.

Оказывается, Митя убил зайца из-под собаки незнакомого охотника и пожелал забрать его себе. Хозяин собаки потребовал возвращения зайца. Я подоспел к тому моменту, когда Митя уже сбросил рюкзак, положил на него ружье и подступил к охотнику с кулаками. Малый оказался не из трусливых — тоже принял боевую позу, и, не вмешайся я, драки бы не миновать.

— Заяц не твой! — сдерживая негодование, обратился я к Мите.

— Как не мой, когда я его убил! — запальчиво воскликнул он.

— Ты не имел права стрелять из-под чужой собаки! — заметил охотник.

— Здрасьте! — издевательски поклонился Митя. — Стало быть, пусть заяц уходит, а ты стой и смотри!

— Заяц принадлежит хозяину собаки, которая его гонит. Стрелять ты мог, но заяц не твой, — урезонивал я.

Простая, спокон века существовавшая охотничья мораль Мите оказалась недоступна.

— Я собаку не трогал! — горячился он. — Я зайца бил, и принадлежит он тому, кто его убил, а не тому, кто на него брехал!

Только угроза, что я немедленно сниму с гона Громилу и больше никогда не пойду с ним, с Митей, на охоту, заставила его отказаться от зайца.

— На, черт с тобой, пользуйся чужой добычей! — уверенный в своей правоте и раздосадованный до дрожи в голосе, швырнул Митя к ногам охотника беляка.

Настроение было испорчено, пропало желание продолжать охоту. Но ни рог, ни выстрелы, ни позывы «вот, вот, вот!.. тут, тут, тут!..» не смогли оторвать Громилу от русака. Я оставил его в поле и направился домой. Угрюмо молча, явно чувствуя себя обиженным, плелся за мной Митя.

Громила вернулся затемно. Поскулил на крыльце, поскреб в дверь и, пущенный в комнату, виновато затаился под столом...

Через несколько дней Митя пришел извиниться за причиненную мне неприятность.

— В этом вопросе я с вами не согласен, — сказал он. — Но, если вам неприятно, обещаю под чужую собаку не подставляться и бить только свою, мною выслеженную, дичь.

— Вот и прекрасно! — обрадовался я.

Мы продолжали гонять с Громилой зайцев, и ничто не нарушало нашего доброго соглашения, наших великолепных гонных охот.

Но увы, жадность к убою, алчность к добыче оказались сильнее всех благих Митиных намерений, и охотиться с ним я больше не мог.

Однажды мой давний приятель, старый лесник, пришел ко мне поделиться своей удачей:

— Новую нору нашел. Сам видал, как в нее матерая лисица ушла. Думаю подстеречь!

Я рассказал об этом Мите, попросив его никому не говорить, чтобы не испортить старику охоты. Каково же было мое негодование, когда я узнал, что кто-то опередил лесника — убил лису у норы.

— А я-то ее берег, — чуть не со слезами сетовал старик. — Только тебе доверился... — в голосе его слышался горестный упрек.

«Он подозревает меня в убое лисы», — краснея, подумал я и горячо воскликнул:

— Клянусь, в твоей лисе я не повинен!

В действительности же оказалось, что именно я и был виноват в потере лисицы: ее прикончил Митя. После моего рассказа он в ту же ночь отправился к норе, залег у входа и на рассвете, едва показалась рыженькая с подпалом, остренькая мордочка, выстрелил.

— Как же ты смел воспользоваться доверчивостью старого лесника и моей дружеской откровенностью! — возмущался я. — Ведь ты лишил его и охотничьей радости, и заработка — первосортной шкурки.

— Старый вы человек, и понятия ваши старые, — снисходительно усмехнулся Митя. — Лиса вольная! Каждый член общества охотников имеет законное право бить ее, я и убил! Вот и весь сказ.

Может быть, по закону он и прав, но я со своими понятиями об охотничьей честности не мог больше брать с собой Митю на охоту, о чем откровенно, без обиняков, категорически высказал ему.

Он удивленно поднял брови, пожал плечами и улыбнулся простодушной, прощающей улыбкой.

— Ваша собака — ваша воля! — и подумав, неуверенно спросил: — А мне со Светланкой можно по-прежнему заходить к вам?..

Митя вскоре станет техником, возможно даже инженером, но как охотник он перестал меня интересовать.

 

Герой привала

Для многих непонятно, что понуждало Никанора Романовича Пронкина ходить на охоту. Грузный и рыхлый, он тяжело переставлял ноги и пыхтел, словно воз тянул.

Стрелял Пронкин неважно, но, промазав, не горевал, только замечал безразличным тоном:

— Не везет!..

Если же убивал дичь, то не спеша подбирал ее и, не рассматривая, совал в сетку.

Возбужденные разговоры охотников его не интересовали, он редко принимал в них участие: сидел в сторонке, покуривал и слушал с совершеннейшим безразличием. А когда разговор надоедал, бесцеремонно прерывал:

— Хватит трепаться, пошли!

Ходить много он не любил и обычно через каждые полчаса требовал:

— Отдохнем!

К природе Пронкин был тоже весьма равнодушен; я не знал случая, когда бы он отметил ее красоту. И если кто-либо из охотников восторженно восклицал: «Какое очарование!», Никанор Романович, осмотревшись, констатировал: «Деревья как деревья, трава как трава — ничего особенного...»

Зато на привале, у костра, Пронкин становился неузнаваем. Откуда только бралось у него остроумие, живость, находчивость, ловкость... Колбасы, консервы, домашние изготовления, бутылка, фляжка, термос — все с шутками и прибаутками извлекалось им из рюкзака, устанавливалось, раскладывалось на облюбованном местечке. Никанор Романович вынимал раздвижной, походный стаканчик... мастерски выбивал пробку из бутылки, наполнял его до края, молитвенно произносил:

— Здравствуй, рюмочка, — прощай, винцо! — и медленно, с наслаждением пил, а выпив, целовал донышко стаканчика: — Спасибо, утешитель...

Потом принимался закусывать. Нет, не закусывать, а жрать — жадно, ненасытно, облизывая пальцы, чмокая и чавкая.

Мне думалось тогда, что для Пронкина охота тем и привлекательна, что она не обходится без привала. На охоте он жил, наслаждался, становился самим собой и даже вызывал у некоторых неподдельную зависть.

Возраста Пронкин был неопределенного, но явно не молодого, хотя и не старого: в меру полное лицо скрадывало морщины, а седина в выцветше-русых волосах не бросалась в глаза.

На вопрос о годах Никанор Романович интригующе-игриво отвечал:

— Мои все со мной, в добавках не нуждаюсь.

Работал он приемщиком на канатной фабрике, о которой отзывался тоже намекающе:

— Девки вокруг пеньки, а я — вокруг девок!

Но что такое «вокруг девок» — Никанор Романович не объяснял, хотя, очевидно, от этого «вокруг» кое-что и перепадало, так как при малом окладе жил он в достатке, обзавелся аккуратным домиком, фруктовым садом и приличным огородом.

Злые языки поговаривали, что Пронкин снабжал по дешевке рыбаков капроновыми нитками: их ему тайком, и тоже по дешевке, доставали девки; поговаривали, что через Пронкина можно приобрести паклю, и поэтому застройщики охотно сумерничали с ним на скамейке перед его домом, говорили...

— Ежели все, что про меня болтают, слушать — барабанная перепонка лопнет, — презрительно замечал он по поводу всех этих слухов.

Дни его протекали однообразно, скромно, пристойно, без поводов к обвинению в шумном веселье, праздничном кутеже, бражном расточительстве.

— Как потопаешь, так и полопаешь, — вразумительно объяснял Никанор Романович любопытствующим о его существовании.

Существовал же он действительно строго, в норме своего служебного заработка, не возбуждая ни в ком сомнения какими бы то ни было излишествами. А если и замечалось у него некоторое несоответствие оклада с питанием, то только на охоте.

На охоте он был действительно богат, щедр, изобилен. Но ведь это охота! Не просто выходной, не просто праздник, а охота! Ради такого случая можно даже всю получку угрохать да еще у друзей занять, в долг влезть, но зато уж развернуться так развернуться! И Никанор Романович развертывался в полное свое и товарищей удовольствие.

— Гаудеамус игитур, Ювенс тум сумус... — запевал Никанор Романович из старинной студенческой песни единственно известную ему латинскую фразу, показывая тем самым свою образованность и отчаянно коверкая слова, произношение и мотив.

Друзья пили и ели сверх желания недоступные им гастрономические прелести, угодничали перед Никанором Романовичем, расхваливая лукуловское его пиршество, и Никанор Романович весь до последней жилочки растворялся, расплывался в хмельной безудержности.

А потом — сон, тут же на траве, у костра, потом — тяжелое возвращение к действительности. Пронкин кряхтел, охал, морщился, ругался, сливал по каплям из опорожненных бутылок в стаканчик — поправлялся, раздраженно брюзгливо хрипел пропитым голосом:

— Какая к чертям охота! Давай посидим, отдохнем, да и по домам...

Трезвые, непьющие уже мелькали с собаками между деревьями, а пьющие еще собирались, еще нюхали бутылки, долизывали банки, доглатывали объедки.

Никанор Романович Пронкин — охотник до привала и ради привала. То, что он не разрешал себе в повседневной жизни, дома, полностью возмещалось на охоте, и поэтому Пронкин охотился.

 

Посты наблюдения

Выдался чудесный, парной, с туманцем вечерок.

В такую погоду вальдшнеп тянет низко, медленно, с густым сердитым хорканьем и отчетливым цыканьем. Такую зорю пропустить невозможно.

Я облюбовал удобную для обстрела сечу, заросшую березовой молодью, присел на пень у сосны-семенника, величественно возвышающейся над кудрявой мелочью, и стал ждать.

Тяга была прекрасная, дружная, но, как я ни перебегал с места на место, как ни ловчился стать на пролете, раздавался выстрел, и вальдшнеп падал, не долетая до меня. Кто-то рядом, в осиннике, так удачно выбрал место и так метко бил направляющихся в мою сторону вальдшнепов, что мне не приходилось стрелять.

Так-таки и не выстрелив ни разу, я решил посмотреть на своего счастливого соседа.

Подошел: на просеке, у квартального столба, стоял охотник в кожаной тужурке и высоких болотных сапогах. Рядом, на пенечке, аккуратно, носик к носику, лежали вальдшнепы.

— С полем!

Он вежливо поклонился и вынул из бокового кармана охотничий билет с инспекторским удостоверением.

Мне не понравилась эта формальность: как-то не вяжется она с романтикой охоты, но что поделаешь... и я, в свою очередь, предъявил ему охотничьи документы.

Он внимательно посмотрел их и, возвращая, представился:

— Долин, Вадим Максимович!

Долин — гроза браконьеров, рыцарь природы и охоты — давно возбуждал мое любопытство. В рассказах охотников он выглядел бесстрашным богатырем, воюющим с полчищами лесных нарушителей, и я, естественно, рисовал его огромным и могучим. В действительности же все оказалось в нем обычное, не бросающееся в глаза: средний рост, добрый, спокойный взгляд, мягкая улыбка, неторопливое движение, широкий шаг, правильная, простая, без претензии на оригинальность и остроумие, речь и раскатистый простодушный смех.

— А я-то представлял вас тургеневским Бирюком, эдаким Поддубным! — воскликнул я.

— Значит, обманул? — расхохотался Вадим Максимович, обнажая ряд крепких, чистых зубов.

— Обманул! — засмеялся я.

Стемнело, сверкнула звездочка — одна, другая, невидимо стороной прохоркал вальдшнеп, с гулом промчался реактивный самолет. Мы вместе зашагали домой.

С того вечера Вадим Максимович стал моим частым гостем и спутником многих охотничьих походов. Мы вскоре стали говорить друг другу «ты» и оказывать всяческие, даже не связанные с охотой, услуги. Чем больше узнавал я Вадима Максимовича, тем приятнее становилось его общество.

Летчик ракетной авиации, он после одного несчастного полета получил травму. Даже длительное госпитальное лечение не смогло вернуть его в армию, и в звании подполковника ему пришлось уйти в отставку. Врачи надолго запретили какую бы то ни было работу, зато усиленно рекомендовали рыбалку, лесные прогулки — все, что связано с чистым воздухом, оздоровляющим покоем природы, и Вадим Максимович с душой и наслаждением отдался любимому с юности занятию — охоте. Собак он не держал, считая, что без них интереснее: труднее отыскивать дичь.

Когда я с ним познакомился, он уже не заикался, не тряс головой и производил впечатление вполне здорового человека. Только подергивание левого плеча да розовый шрам от мочки уха вдоль шеи свидетельствовали о пережитой беде.

Слушая рассказы об инспекторе Долине, можно было подумать, что браконьеров преследует не человек, а некое фантастическое существо, от которого невозможно утаиться с незаконно убитой дичью ни в лесу, ни дома. Глухарятников много, а бить глухарей запрещено, вот и охотятся воровски, тайком, браконьерски. Выйдет ночью, оглядится кругом и, полагая, что он никем не замечен, спешит на ток. Убьет по темному, возвратится в предзоревом сумраке домой и, отдохнув, как ни в чем не бывало, отправляется на работу. А вслед за ним откуда ни возьмись является Долин, составляет акт, забирает глухаря и наказывает прийти в правление.

— Да как он узнал? Да кто его привел? — допытывается браконьер.

— А леший его знает... — разводят руками родные.

Какие только угрожающие анонимные письма не получал Вадим Максимович, какую только кару не сулили ему; какой только руганью и грязью не обливали, выдумывая про него и его семью невероятные гадости! Но Долин, не обращая внимания на угрозы, продолжал бесстрашно и беспощадно привлекать к ответственности каждого браконьера, не считаясь с его служебным положением. Больше того, чем именитее оказывался браконьер, тем нетерпимее, непримиримее относился к нему Долин. Не только составит акт, но еще сфотографирует и увеличенный портрет с описанием браконьерской его «деятельности» выставит в «галерее хищников» в клубе охотников, громогласно оконфузит на общем собрании да еще потребует обсуждения в партийной или профсоюзной организации. Браконьеры, приписывая Долину сверхъестественную силу, ненавидели и боялись его...

Но все было гораздо проще и разумнее. С помощью учителей, комсомольских и пионерских вожаков Вадим Максимович организовал в каждой деревне посты наблюдения за охотой, и не было случая, чтобы кто-нибудь с ружьем проник в лес незамеченным.

С начала весенней охоты посты устанавливали круглосуточное дежурство, скрыться от них браконьеру было совершенно невозможно. Чаще других попадались глухарятники. Полагая, что за ним никто не следит, браконьер, довольный удачей, с глухарем в рюкзаке возвращался домой. А тем временем кто-либо из ребят уже катил на велосипеде в город, к Долину, с «боевым» донесением, и Вадим Максимович с милиционером и понятыми как снег на голову появлялся в доме браконьера.

Однажды приехал Вадим Максимович в лесную деревушку навестить своего приятеля, пенсионера-егеря. Не успел обрадованный старик расспросить толком, каким счастливым ветром занесло его сюда, а хлопотливая старушка раздуть самовар, как во дворе забрехали собаки, застучали в сенях каблуки, дверь с треском распахнулась и в избу ввалились два запыхавшихся паренька.

— Четыре охотника!.. казенной просекой!.. к старым токам!.. — вперебой выкрикивали они.

Оказывается, пост выследил четырех незнакомых охотников, направлявшихся казенной просекой к клюквенному болоту.

— Не иначе как на тока, — заключили ребята.

— На ловца и зверь бежит, — хитро поглядывая на Долина, усмехнулся старый егерь.

— Тогда вот что, друзья, — решил, подумав, Вадим Максимович. — Попытаемся задержать их. Сколько вас в посту наблюдения? Восемь? Прекрасно! Собирайтесь все сюда ровно к часу ночи. Только смотрите, чтобы все было тихо, осторожно, выдержка — прежде всего!

Сидеть в засаде где-нибудь под елью на опушке, следить за приезжими охотниками, пластунски незаметно красться за ними — все это для ребят было истинным наслаждением, напоминало всамделишную войну, героические подвиги патриотов, опасные переходы, боевые задания...

Ночь, невидимый враг, напряженная тишина... Ребята с таким поглощающим увлечением выполняли обязанности дежурного по посту наблюдения, что забывали про сон, усталость, холод. Они мужественно переносили все тяжести, связанные с выслеживанием браконьера.

Ночь выдалась по-весеннему темная, звездная, с легким морозцем. Вадим Максимович вел ребят в обход просеки. Ковер из прошлогодней хвои заглушал шаги. Старик егерь безошибочно, как днем, указывал сухой, удобный путь.

На старой порубке, где догнивали невывезенные дрова, Долин приказал ребятам сидеть и ждать сигнала.

Ребята тесно друг к дружке притулились у развалившейся поленницы. Зябко пробегали по спине мурашки, стыли пальцы в плохонькой обуви, пощипывало уши и щеки. Но они терпели, сидели неподвижно, напряженно всматриваясь в темень леса. Часов ни у кого не было. Ожидание тянулось нескончаемо долго, в мучительном напряжении.

Постепенно менялось небо: еще плотная тьма заполняла лес и густой чернью выделялись кусты, но уже обрисовывались кроны сосен и звезды блестели не в бархатной непроницаемой глубине, а в видимой, иссиня-блеклой выси.

— Скоро рассвет, — шепотом сообщил старший мальчик соседу, зябко передергивая плечами.

Вдруг грохнул, словно разорвалась бомба, выстрел, и раздался пронзительный, вибрирующий, тревожный свисток.

Ребята уже мчались к Долину.

...Высокий, тучный человек, отчаянно ругаясь, потрясая кулаками, напирал на Вадима Максимовича, освещавшего ручным фонариком негодующую его физиономию.

— Предъявите охотничий билет! — властно требовал инспектор.

— Ты!.. — рассвирепел охотник. — Да я тебя!.. — он сорвал с плеча ружье, но егерь дернул его за стволы, и оно оказалось в руках старика.

— Гра-абить?! — исступленно взвизгнул браконьер и замахнулся, но ударить не пришлось: кто-то из подбежавших ребят кошкой прыгнул и цепко повис на его руке.

— Без билета не верну ружья! — категорически заявил Долин.

Тучный браконьер кричал, бранился, грозился «показать Кузькину мать», но, уже явно побежденный, сдался:

— На, подавись им! — швырнул к ногам Долина билет.

Остальные трое бросились сначала было на помощь дружку, но, услыхав милицейский свисток и голоса ребят, выжидательно отошли в сторонку.

— Ваши билеты? — обратился к ним Вадим Максимович.

— А мы при чем? — удивился кругленький, небольшого роста пожилой охотник. — Он стрелял, он убил глухаря, а мы виноваты...

— Мы — пост наблюдения за правильным ведением охоты. Вы обязаны предъявить охотничьи билеты. Если не предъявите, задержим и отправим в город! — вразумительно настаивал Долин.

Охотники пошумели, пофырчали, погрозили, но билеты отдали.

— Все вы будете привлечены к ответственности за браконьерство. А вы, — Вадим Максимович обратился к тучному, — еще и за хулиганство! Билеты перешлем в ваше охотничье общество после составления актов.

Долин подобрал глухаря и вместе с ребятами и старым егерем направился к просеке.

Разъяснило. Стволы сосен посветлели. Три мальчика свернули в кусты и неслышно исчезли — следить за «охотниками».

— А если бы они вчетвером полезли драться?.. Если бы кто-нибудь из этих мерзавцев выстрелил?.. Что бы тогда? Ведь с тобой дети были! — спросил я, выслушав рассказ Долина.

— Это исключено, — убежденно заверил Вадим Максимович. — Ты не знаешь психологии браконьера. Браконьер — трус и, как всякий трус, способен на решительные действия только в том случае, если чувствует силу на своей стороне. А тут — голоса, свисток милиционера. Ну, а потом, дорогой мой, «волков бояться — в лес не ходить».

Долин, сам того не замечая, воспитывал в ребятах храбрость, товарищество, правдивость.

Какой-то пьяный, горланя песню, шатаясь, спотыкаясь, отправился с ружьем в лес. Дежурные поста наблюдения — два паренька лет по тринадцати — немедленно пошли за ним.

Стрельба открылась, едва «охотник» вступил в лес: убил дятла, ранил белочку, сшиб с гнезда горлинку. Ни просьбы, ни крики, ни угрозы ребят не производили на стрелка никакого впечатления. Тогда они решили отнять у него ружье. И ведь отняли! Выломали длинную осинку с крючковатым сучком, подползли к «дяденьке», поймали за ногу да так дернули, что тот растянулся во весь рост, выронив ружье. Пока поднимался, пока ругался, пока соображал, как это ему угораздило хлопнуться, ребята схватили ружье и побежали в деревню.

Как пчелы на мед, слетались к Долину со всех сторон ребята. Не только в деревне, но и в городе постоянно он был окружен ими. С ребятами у него велись весьма существенные дела, поглощающие все их время, свободное от школьных занятий. То починяли лодку — стругали, конопатили, шпаклевали, красили; то сооружали из тонких прутиков клетки для певчих птиц; то плели корзинки для подсадных уток; то шумной гурьбой отправлялись на луга за лекарственными травами.

У Вадима Максимовича не было своих детей, и, возможно, это привязывало его к ребятам, вызывая у них ответное чувство детского преклонения и любви. Он для них был командиром, защитником, другом, учителем. Приказание его — закон, слово — истина! Он для них — авторитет, высшее мерило, олицетворение правды.

— Вадим Максимович! — явилась как-то к нему классная руководительница из соседней школы. — На что это похоже? Необходимо сад привести в порядок, а ребята заявили, что они «заняты выполнением задания товарища Долина». Как вам это нравится: задание товарища Долина?

Вадим Максимович, явно довольный выходкой школьников, добродушно, громко хохотал на «а».

— Чем вы их покорили? — недоумевала учительница.

— Понятия не имею! — искренне признался Вадим Максимович.

На другой день школьный сад был перекопан, стволы яблонь обмазаны известкой, малина подвязана, сушняк собран в кучу и сожжен.

— Надо вам сказать, что вместе с учениками пришли работать какие-то совершенно не знакомые мне ребята, — удивлялась классная руководительница.

Вадим Максимович прятал глаза, слушал, молчал, улыбался.

— У тебя, по-моему, — как-то заметил я, — есть нечто общее с Макаренко.

— Пустяки, — отмахнулся Долин. — Какой я к чертям Макаренко?.. Я — охотник: люблю природу, люблю жизнь, люблю молодость, не перевариваю жульничество, ханжество, хамство, жадность, поэтому вот они и любят меня.

Подметил я еще одну прекрасную, украшающую Вадима Максимовича черту характера: уступать лавры победителя другому. Даже отчитываясь перед общим собранием охотников, он оставался в тени: все делалось постами наблюдения, руками ребят, а он, Долин, общественный инспектор, создатель постов наблюдения, внеклассный вожак деревенских и городских ребят, находился где-то тут рядом, но в стороне, и все участие его в борьбе с браконьерством заключалось, дескать, в том, что он только оформлял акты.

Через три года браконьеры у нас перевелись. Вадим Максимович со своими ребячьими постами беспощадно истребил их, как волков на облаве. Его единогласно избрали председателем общества охотников.

Он жив, здоров, но плечо, очевидно, незалечимо — все подергивается; по-прежнему окружен ребятней, много охотится, часто с моими собаками, но остается при своем мнении, что без собак куда интереснее выискивать дичь.

Посты наблюдения увеличились, расширились, получили формальное признание охотников, и правление общества прикрепило к ним двух опытных охотников. Ребята следят за гнездованием дичи, за соблюдением правил отстрела, ведут учет дичи и охоты в границах своей местности. Охотники признали их, перестали удивляться неожиданному появлению в лесу юных инспекторов и беспрекословно предъявляют им охотничьи документы и показывают дичь.

А Вадим Максимович, верный своему характеру, во всех начинаниях принимает самое деятельное участие, но как-то так, что всегда остается в стороне...