Корноухая | Печать |
Красночуб Н.

 


Тимофей Георгиевич Семенов — самоучка-геолог — находил в горах редкие самородки, но самым удивительным самородком был он сам — талантливый, неутомимый, беспокойный человек. Внешность оригинальная: маленький, сухощавый, с огромной копной седых волос. За пышные, белые как снег волосы близкие друзья называли его «одуванчиком». Голубые глаза на маленьком обветренном лице зорко смотрели на мир. Когда бы его ни встретил, он всегда в выцветшей на солнце солдатской гимнастерке и с полевой сумкой или рюкзаком за плечами. Он переписывался с крупными учеными, посылая им коллекции минералов, сопровождал экспедиции.

Однажды, вернувшись с гор, Семенов зашел в редакцию сочинской газеты и рассказал под свежим впечатлением эпизод, только что пережитый им в путешествии. Разгоряченный быстрой ходьбой, поминутно вытирая платком вспотевшее лицо, он говорил:

— Трудно взбираться по крутой звериной тропе. Я прошел не более километра, а холщовая рубашка на моих плечах так взмокла, что хоть выжимай. За плечами тяжелый рюкзак, в руках берданка, за поясом геологический молоток. При мне только самое нужное, ничего лишнего, и все-таки набралось немало. Тяжело... По дороге отбиваю куски горных пород. Сколько труда приходится затрачивать, прежде чем найдешь что-нибудь интересное, сколько тонн гранита, сланца, известняка перевернешь своими руками! Оказывается, руки крепче железа. Почти в каждую разведку идешь с новым геологическим молотком: старый разбивается.

И вдруг удача: кусок гранита засверкал на изломе. Мельчайшие пластинки металла отливали ярким желтым блеском. Золото? Нет, мы, геологи, так перефразировали известную поговорку: «Все, что блестит, — не золото». Благородный металл в горной породе имеет матовый оттенок. Яркий блеск говорит о том, что это медь... И кусок медной руды ложится в рюкзак. Несмотря на то, что продукты катастрофически иссякают (аппетит в горах волчий), рюкзак становится все тяжелее. Вместо сухарей и селедки там лежат куски гранита, кварца, горного хрусталя... Кстати, о продуктах. Я упомянул о сухарях и селедке. Почему в далекую геологическую разведку берут сухари, понятно. А вот селедка? Зачем во время трудного пути увеличивать жажду? Но дело в том, что в горах селедка не вызывает жажды. Моя взмокшая рубашка коробится от соли. Организм требует возмещения, и я мечтаю о селедке...

Взбираюсь на взгорье. Глазам становится просторно. Передо мной альпийские луга. Человек по своей натуре общителен. Вот почему, когда передо мной возникают прекрасные виды, хочется, чтобы рядом стояла толпа. Как-то совестно одному пользоваться такой красотой. Это заставило меня взяться за кисть и писать этюды.

В горах все ярко. Ослепителен снег на вершинах. В глазах рябит от ярких цветов: синих колокольчиков, золотистых крокусов, розовых кавказских безвременников... С головой скрываюсь в белых цветах — огромные шапки зонтичного растения борщевника качаются надо мной.

Хотел обойти густой куст рябины и вдруг замер. Подумать только, совсем рядом, в каких-нибудь семидесяти шагах, на полянке резвилась медвежья семья. Ветер дул в мою сторону, медведица, стоявшая ко мне спиной, была занята детенышем. Можно бить в упор. Еще секунда — и могучий зверь повалится с простреленной головой... Что такое? Из кустов прямо на медведицу покатился мяч... Мяч докатился, взлетел медведице на огромную мохнатую спину и застрял на голове. Теперь можно было его рассмотреть. Это маленький медвежонок, которому, наверное, не было и полгода. С виду круглый и неуклюжий, а какой быстрый, чертенок! Мать рявкнула, сбросила проказника с головы, медвежонок упал на своего братца, тот зарычал, схватил его лапами, и пошла потасовка. Медведица фыркала и скалилась. Мне показалось, что она смеялась.

Я притаился и стал наблюдать. Самка — из семейства бурых медведей, пудов на двенадцать. По-видимому, она была в какой-то переделке, правое ухо у нее подрано и конец откушен. Корноухая! Старшему, пестуну, года полтора, он ростом с крупную собаку, двое маленьких сосунков чуть ли не втрое меньше.

Ну и забавные же малыши! Барахтаются, урчат, ни секунды не сидят на месте. Вот старшему захотелось что-то разглядеть. Я даже забеспокоился: уж не меня ли он учуял? Пестун вскарабкался на дерево, встал на задние лапы и смешно задвигал носом. Сучок треснул, сломался, и пестун брякнулся на землю и даже крякнул. Поднимался он с таким обескураженным видом и так покряхтывал, что трудно было удержаться от смеха. Я чуть не выдал себя. Мать и двое сосунков не обратили на «аварию» никакого внимания — по-видимому, такие происшествия считались у них в порядке вещей.

Медвежата чувствовали себя прекрасно, им было хорошо под защитой матери. Когда невдалеке треснула ветка и промелькнула легкая тень — не барс ли? — медведица поднялась и стала принюхиваться. Она, конечно, не знала, что теперь не в ее власти было что-нибудь изменить. Всем распоряжался охотник, отсрочивший ее смерть на несколько минут.

Но охотничья страсть прошла, стало жаль мать и малышей. Да и медвежатина сейчас невкусная, мясо худое, мех тоже плохой. Зная повадки медведей, я смело повернулся и пошел в сторону. Медведица, заметив удаляющегося человека, продолжала сидеть и только время от времени вскидывала морду и принюхивалась. А малыши?.. Они как по команде встали на задние лапы и смотрели вслед странному зверю, умевшему не только стоять, но и бегать на задних лапах. Каких только встреч не бывает в горах!..

...Вот я брожу в районе горы Чура. Прохожу мимо высокогорного клена. Дерево с золото-оранжевыми листьями издали похоже на пылающий факел. Бормочет горный ручей, в нем между камнями образовалась довольно большая заводь, и там затаилась осторожная рыба — форель.

Над заводью порхают бабочки. Вдруг рыба выскочила из воды и на лету ухватила бабочку...

Я напился, отдохнул и снова в дорогу: ушел еще на несколько километров, побывал у водопада и стал возвращаться. По пути устроил тайник в скале и оставил в нем берданку: незачем таскать лишнюю тяжесть. В горах у меня три тайника. Один из них в пихтовом лесу — там кошма, соль, спички. Новый тайник сделал временно: из кустов то и дело выпархивали горные куропатки, завтра специально приду сюда на охоту.

К вечеру погода испортилась, небо заволокло тучами, стало накрапывать. Надо было найти убежище и переждать. К счастью, неподалеку от меня находилась пещера. По древнему горскому обычаю в нее нельзя войти без предупреждения.

— Эй, хозяин! — крикнул я.

В темноте зашумело, и вдруг что-то большое и мохнатое устремилось навстречу. Я успел прижаться к скале. Мимо, едва не задев, пробежала медвежья семья; медведица поматывала головой, трое медвежат выкатились вслед за матерью. Пестун с перепугу оступился между камней, задняя лапа у него застряла, и он завопил благим матом. Как только он закричал, я понял, что дело плохо. Так и вышло. Медведица решила, что я причинил что-то дурное ее детенышу. Она заревела, встала на дыбы и пошла на меня. Корноухая! Я узнал ее по правому обгрызенному уху. Вот так встреча! «Задерет, нечистая сила», — подумал я... Выхватив геологический молоток, я взмахнул им. Бить молотком по медведю нелепо, но не погибать же без драки. «Эх, зверь неблагодарный, а я-то тебя пощадил...», — промелькнуло у меня в голове. Оскаленная морда была совсем рядом. Пестун освободил лапу и бросился от пещеры. По-видимому, заметив, что он в безопасности, корноухая оставила меня в покое и скрылась со своим выводком в кустах.

Я облегченно вздохнул, вытер холодный пот со лба и подумал: «Кто его знает, а может быть, она меня тоже узнала?»