Спокойной ночи, друзья! | Печать |

Русаков Н.



Режет черную ночь прожектор машины; то вверх вскинется, то в яму упрется, а то скользнет воровски по древним курганам и холмам Великой степи. Все живое отдыхает. Все в забытьи. Отдыхают и сайгаки, сбившись в один круг. Звезды смотрят с прищуром, как обычно, но одна, будто живая, что-то разгулялась — то влево ее бросит, то вправо, а то внезапно пропадет и снова засветит еще пуще прежнего...

Старая сайга встревожена. Напуганная зловещей звездой, она поднимается на ноги, и все стадо, как по команде, оживает и тут же застывает, загипнотизированное волшебным блеском. Звезда пропадает, но рядом раздается жуткий незнакомый звук, и что-то огромное и чудовищное начинает топтать стадо. Резкая боль выводит старую сайгу из оцепенения; припадая к земле, охваченная смертельным ужасом, она из последних сил бросается в темноту родной степи. Но недалеко отбегает старая сайга: за большим курганом, поросшим горькой полынью, валится она в песок...

Режет черную ночь прожектор машины, лихо мчатся в ней враги природы и народного хозяйства — браконьеры.

Охотники, ваш долг — встать на защиту богатства Родины и уберечь их от двуногих хищников!


В комнатушке, где собрался охотничий коллектив, душно, жарко. Разгорячены лица собравшихся. Спертый воздух раскалывается резкими голосами выступающих. Вот встал во весь свой могучий рост охотник Рокинцев. Металлически звенит его голос:

— Нечего нянчиться с ними. Не маленькие, знали, что делали. Мое предложение: исключить из охотничьего коллектива, а за убитых сайгаков — взыскать.

— Дайте мне слово, я скажу, — доносится поверх шума собрания чей-то тонкий звонкий голосок.

Председатель, молодой, с острыми серыми глазами и шрамом на щеке, старается перекричать народ:

— Тише, товарищи!

Он не выдерживает и со всего маха ударяет кулаком по столу.

— Чего расшумелись?

Шум стихает.

— Кто там просил слова?

— Я, Милешкин.

Поднимается юноша. Он впервые присутствует на собрании охотников и, может быть, впервые в жизни выступает. Лицо его покрывается красными пятнами, руки мнут фуражку.

— Давай, Милешкин! — ободряет его председатель.

— Ну так вот, значит, я, может, и молодой и мой голос не имеет особого веса, но, поскольку, значит... — Милешкин сбивается: мысли, как обрывки веревки, — скоро не свяжешь. Но товарищи помогают, кто-то гудит, поняв недосказанное:

— Давай, давай, Милешкин, не стесняйся!..

— Ну, значит, мое мнение таково: браконьерам нет места среди нас! — заканчивает Милешкин и, довольный собой, садится.

— Честно надо жить!

— Нечего разбойничать! — возмущаются охотники.

Браконьеры, подавленные общим гневом, не пытаются оправдываться. У всех у них глаза потуплены, на товарищей взглянуть совестно; они ничего, кроме презрения, не вызывают. На душе гадко от таких охотников.

— Кто скажет еще? — слышится голос председателя.

Все молчат, страсти перекипели.

— Хватит тянуть за жилы! — встает Симбирцев, старый, но еще крепкий охотник. — Рокинцев правильно предложил: исключить из охотничьего коллектива и взыскать за сайгаков. Пусть председатель составит должные документы и обнародует такое пакостное дело, чтоб другим было неповадно.

Председатель спрашивает:

— Другие предложения будут?

— Нет!

— Кто за предложение Рокинцева, прошу голосовать.

Поднимается лес рук.

— Единогласно, — жестко объявляет председатель и закрывает собрание.


Здоровьем дышит просторная степь, свежим ветром пахнуло с ее широких просторов. Кружится голова, объятая хмельным запахом наступающей весны.

Надвигаются сумерки, отдыхает животный мир степи: куропатки, дрофы, зайцы, сайгаки... Теперь не увидите вы зловещей звезды и не будет вас больше топтать чудовище.

Спокойной ночи, друзья!