Голоса птиц в природе | Печать |

Павлов В. В.



Граммофонная пластинка третьей серии «Голоса птиц в природе» (рецензии В. В. Павлова на грампластинки предыдущих двух серий в «Охотничьих просторах» № 18 и 19) говорит о том, что автор ее — Б. Н. Вепринцев — стал опытным и зрелым охотником нового вида охоты — с микрофоном. Он замечательно овладел своим «оружием» и как талантливый художник новыми и невиданными раньше средствами показал красоту нашей природы. Все записи, за небольшими исключениями, сделаны в государственном Окском заповеднике.

Больше всего волнует в записи тяга вальдшнепов. Она вмонтирована после воркованья голубя-клинтуха в старом сосновом лесу. Глухо и протяжно звучит его уханье. Потом небольшая пауза, и мы переносимся в вечереющий лес. Солнце зашло, но еще светло и прозрачно. Зяблики рассыпают свои трели. В них вкрапливается песенка зорянки. Нежно переливаются ее свисты. Снова короткая пауза, и вдруг звук — неповторимый, единственный. Слух напряжен до предела: «пи-ци-ки»! Три слога, звучащие единым свистом и все же с ударением на первом слоге. А потом гортанное — хорк, хорк! Вальдшнеп прошел, и снова летит другой, а потом двойное: «пицики, пицики». «Совсем рядом пронеслись два вальдшнепа», — говорит диктор. Это игрунки, как их иногда называют. Один нагоняет другого, хотел ударить на лету, но промахнулся; первый нырнул книзу, второй взмыл вверх. Исчезли над лесом, а через мгновение опять циканье и хорканье, но далекое. Вальдшнепы прошли, и вместе с ними унеслось воображение. Звук воссоздает зрительный образ, когда-то виденный, пережитый, навсегда врезавшийся в память. Уже в детстве я знал, как по вечерам тянут вальдшнепы. Знал это из описаний Тургенева и Льва Толстого, которых неоднократно читала вслух моя мать. А сам я чуть ли не каждый день перечитывал чудесную книгу Д. Кайгородова «Из царства пернатых» с цветным изображением тянущего вальдшнепа над апрельским лесом...

Когда я услышал пластинку Б. Н. Вепринцева зимой, я еще более отчетливо вспомнил свою первую тягу.

Это было около сорока лет назад в родных местах, близ теперешней станции Ядромино на 75-м километре железнодорожной линии Москва — Волоколамск.

Слезаешь налево от полотна железной дороги и выходишь к глубокому оврагу, к барсучьим норам. Густой и высокий лес быстро кончается и переходит в осиновое мелколесье. В самом конце оврага, на границе с мелочой, стоит высокая сосна. Это было лучшее место для тяги. Вальдшнепы здесь тянули высоко вдоль большого леса, а потом снижались, вылетая на мелочу. Стоя в нескольких шагах от сосны, я впервые услышал далекое «пицики, пицики», а вслед за тем и хорканье. Вальдшнеп летел вдоль оврага. И хотя я был подготовлен к этим звукам, они все-таки заставили меня содрогнуться. Смеркалось. Стало зябко, повеяло сыростью, и наступила тишина полная. Токовавший поблизости бекас: «тэ-кэ, тэ-кэ, тэ-кэ» — тоже замолчал. А вальдшнепы продолжали хоркать с разных сторон.

Неподалеку, на высокой поляне, виднелась «Бабушкина дача» — бревенчатый дом с мезонином и большим верхним балконом, выходившим к мелколесью, и когда стемнело, мы в сущности не ушли с тяги, а только перешли на балкон. Помню, один вальдшнеп прохоркал буквально над головой, был слышен свист его крыльев из темного и синего неба... Я заснул, а в ушах хоркало и цикало безостановочно. Явь незаметно переходила в сон, и так же незаметно сон растворился уже в рассвете. Я вышел на балкон. Справа ясно рисовалась сосна на краю оврага, а над осинником, по небу, расходились румяные и синие полосы. На фоне их вскоре показался силуэт вальдшнепа... Ничего не примысливая, я только воссоздаю глубоко пережитое. Звук и зрительный образ обладают удивительной стойкостью; они слитны, и в то же время каждый из них способен вызвать другой с осязаемой ясностью.

В каждой весне замечательно то, что она не повторяет предыдущую. Эти слова были когда-то сказаны М. М. Пришвиным. Но продолжим его мысль: каждая весна знает и свою тягу. В нашей граммофонной записи после пролетевших вальдшнепов слышится «блеянье» бекаса — будто вибрирует туго натянутая струна и начинают кричать совы-неясыти. «У...у...у-у-у-у» — глухо звучит крик и хохот самцов, а в ответ им несутся резкие, короткие выкрики самок.

В свое время я внес пожелание автору этой пластинки о записи садовой камышевки, или, как ее обычно называют московские охотники, садовой малиновки. Тульские охотники назвали садовую камышевку сорокопесенником. Это верно: какой только птицы мы не услышим в ее песне. А с другой стороны, как много и своего, оригинального, как звучны эти свистовые строфы, как они многообразны и напевны по их тональности и расстановке. После каждой строфы птица произносит свое характерное «чэк, чэк». Но и эти вставки отнюдь не мешают песне, напротив, они вносят четкость в членение строф, в ее общую гармонию. Вот как описывает песню садовой малиновки известный охотник-ловец и знаток по «свистовым» соловьям покойный А. Е. Сорокин, упомянутый И. К. Шамовым. Вслушайтесь в эти слова, и вы поймете поэзию старой московской охоты на певчих птиц. «Настоящая малиновка начинает так: И...дет, и...дет, свистами: вот-он, вот-он! Фи-фон, фи-фон!.. Потом в третьей песне воробушка поставит или иное что, разными птицами, или на свистах встанет, этак как бы по лесенке бежит сверху вниз и снизу вверх. Это самая важнейшая песня».

А вот как описаны песни садовых малиновок у самого Шамова — он жил тогда в одном из Замоскворецких переулков: «Ночь наступала темная и тихая; никакого шума кругом... Та улица, на которой я жил, была вообще тихая, всегда малолюдная, а в поздние часы она, казалось, совсем замирала, слышалось только редкое тявканье собак по дворам, да издали доносилось тюканье церковного сторожа в железную доску. Точно в деревне... И вот среди этой тишины, в десяти шагах от меня, у забора в мелкой заросли вдруг послышалась песня малиновки, ей где-то дальше отозвалась другая, и весь сад огласился их пением... То будто синицы кричат, то ласточка щебечет, то слышатся свисты куличка и песня пеночки, и даже «приемы» соловья и потом собственные, роскошные, переливающиеся свисты... Передать их слова невозможно. Я притаил дыхание и трясся от волнения, слушая этот волшебный концерт.

Птица, записанная Б. Н. Вепринцевым близ Звенигорода, — посредственный певец, тем не менее он доставляет слушателям большое удовольствие. Мы понимаем: охота с микрофоном знает свои трудности. Важно «взять» не просто садовую малиновку, но записать птицу-артиста, а это не всегда возможно. Очень часто приходится задолго до записи выслушивать птиц и изучать условия места, сообразуясь с состоянием погоды, характером и повадками данного певца.

Большое место в граммофонной пластинке отведено и песне куликов. Я не оговариваюсь, а сознательно пишу «песне», ибо чем же иным можно назвать заунывный и печальный свист кроншнепов, особенно на степных болотах, или переливающиеся трели тех же птиц в лугах весною. А как красив монотонный и тоже по-своему грустный свист большого улита! Этот свист связан у меня с охотой в обширных речных поймах Черниговщины. Услышишь свист улита и долго всматриваешься в далекие просторы, следя за его полетом, пока совсем не потонет звук. Есть еще один небольшого размера кулик-черныш, песнь которого навсегда связана с вешними водами в лесу, часто мы слышим его крик и на тяге. Кулик-черныш иногда садится на деревья и вдруг, сорвавшись, проворно взлетает вверх, мелькнув на мгновенье белым хвостиком, и потом с протяжным и переливчатым свистом «тю-тирли, тю...тирли» падает сверху к какому-нибудь бочагу или затопленной поляне. Крик этот очень привлекателен, и его часто вплетают в свою песню варакушки.

Б. Н. Вепринцевым пока записаны четыре вида куликов: мородунка, веретенник, фифи и перевозчик. Мородунка — редкий для средней полосы кулик. Свою весеннюю песню он поет сидя на какой-нибудь кочке. Крик мородунки резок, но по-своему красив. Охотник, никогда не слышавший этого крика, тем не менее сразу признает в нем кулика. М. А. Мензбир, с исключительной точностью записывавший птичьи голоса, говорит: «Этот крик походит на слоги кувитррюю, кувитррюю, кувитррюи или гиррюююид, гиррюии, гиррюид, из которых последний протяжнее других».

Еще привлекательнее песнь веретенника. Облетая человека, подошедшего к болоту, он кричит свое «веретен, веретен», отчего, как говорит С. Т. Аксаков, этого кулика крестьяне Оренбургской губернии и прозвали веретенником. Правда, Аксаков сомневался в подобном чтении песенных строф веретенника. Он писал: «Сходство это, впрочем, совершенно произвольно, да и крик болотного кулика весьма разнообразен: он очень короток и жив, когда кулик гонит какую-нибудь хищную или недобрую птицу прочь от своего жилища, как, например, сороку или ворону, на которую он то налетает, как ястреб, в угон, то черкает сверху, как сокол; он протяжен и чист, когда болотный кулик летит спокойно и высоко, и превращается в хриплый стон, когда охотник или собака приближаются к его гнезду или детям». Чист, протяжен, красив свист веретенника и в передаче нашей граммофонной пластинки. Интересны записи и более мелких куликов: фифи и перевозчиков. Оба вида этих куличков хорошо знакомы охотникам. Когда подходишь к полевому болоту, то почти всегда и неожиданно срывается целая стая этих птиц, взмывающих врассыпную кверху с криком «фифи, фифи, фи-фи-фи-фи»... В грампластинке записан не только этот обычный позывной крик «фифи», но и их весенняя песенка с тонкими переливами.

Еще более знаком охотникам крик куличков-перевозчиков. Они действительно перевозчики: беспрерывно срываются с одного берега на другой. Для меня эти кулички больше всего связаны с рекой Сновью, под селом Седневым, в 25 километрах от Чернигова. По-особенному тиха бывает Сновь в летние дни и перед заходом солнца. Пахнет водой и сеном с безбрежных лугов, играет мелкая рыбешка, следишь, бывало, за поплавком и краем глаза за куличком-перевозчиком. Он быстро бежит по берегу, останавливается, кивает и вдруг, неожиданно сорвавшись, с громким свистом быстро летит над самой водой. Его свист перенимают варакушки и камышевки-барсучки, во множестве населяющие густо заросшие берега Снови.

Для ружейных охотников большой интерес представит и записанный на пластинку дупелиный ток: ведь очень немногие из нас слушали токование дупелей. Дупеля токуют ночью. Их весенняя песня напоминает отдаленное воркованье и своеобразную трещотку. Дупелиный ток, по словам Б. Н. Вепринцева, очень тих, слышен только на близком расстоянии и потому труден для записи.

Я не буду дальше перечислять всех записанных на пластинку птиц. Песнь каждой из них по-своему привлекательна. Как интересна, например, песня вертишейки — ее резкий, однообразный и много раз кряду повторяющий одно и то же слово крик. И как не похож на эту песню тоже однообразный, но как бы приглушенный зов удода: «ту-ту-ту, ту-ту-ту!» Всегда три раза. Песня на пластинке — из четырех слогов — скорее исключение. Как только выезжаешь из средней полосы на Украину, как только пойдут поля за полями, сизоворонки на телеграфных проводах, так увидишь сперва, изредка, аистов, а потом перелетающего шоссе удода. Разноцветная и пестрая эта птица кажется не летящей, а порхающей, гонимой ветром. Розовато-палевый удод с его веерообразно распускающейся короной на голове и расписными черно-белыми крыльями принадлежит к числу самых декоративных птиц. Ведь недаром древнеегипетский живописец периода «Среднего царства» четыре тысячи лет назад написал на стенах одной из гробниц Бени-Гассана именно эту птицу.

Привлекательна короткая, но красивая по ее свистам и выкрикам песенка лугового чекана. Пестрая, черно-белая птичка с коротким хвостиком кажется бабочкой: она и садится на... цветы. «На верхушке чертополоха без устали поет луговой чекан» — говорится в тексте к пластинке.

...А кругом сплошные луга. Жарко. Лето в разгаре, запах цветов и трав, и отовсюду звучит пусть незатейливая, но привлекательная и такая простая песня лугового чекана. Иногда, казалось бы, мелочь, один незаметный штрих могут вызвать большой художественный образ. Таков закон настоящего искусства.

Для охотников, для всех любящих природу Борис Николаевич Вепринцев своими записями голосов птиц делает нужное и большое дело.