Голоса птиц в природе | Печать |

Павлов В. В.



Бывают самые различные рецензии: на то или иное литературное или музыкальное произведение, на тот или иной спектакль, цирковое представление, кинокартину, на тот или иной памятник архитектуры или же выставку изобразительного искусства. Существуют, наконец, рецензии на граммофонные записи тех или других музыкальных произведений. Но мне предстоит дать совсем необычную рецензию — на выпущенную в 1961 году Всесоюзной студией грамзаписи (массовый тираж Апрелевского завода) долгоиграющую пластинку под названием «Голоса птиц в природе» (запись научного сотрудника биолого-почвенного факультета МГУ Б. Н. Вепринцева, пояснительный текст читает В. Герцик). Но здесь возникает и другой, на первый взгляд недоуменный, вопрос: какое же отношение имеет подобная рецензия к охотничьему альманаху? Частично я имел случай уже ответить на этот вопрос в № 7 «Охотничьих просторов», где я писал о содержании певчих птиц в клетках и о том, что уже с давних времен существует и такой вид охоты и люди, ею занимающиеся, тоже называются охотниками. Еще раз вспомним замечательный рассказ И. С. Тургенева о соловьях, записанный им со слов старого охотника, вспомним многочисленные наблюдения над певчими птицами у С. Т. Аксакова, незабываемые портреты старых охотников на певчую птицу у И. К. Шамова, вспомним, наконец, всем известную картину В. Г. Перова «Птицеловы», где внук проходит школу охоты на соловьев у своего деда.

В беге истории, в развитии общественных форм и технических достижений видоизменяются, в частности, и формы охоты. По меньшей мере, три вида охоты родились на наших глазах: охоты с фото- и кинокамерами и микрофоном в руках. Наш замечательный ученый зоолог и прекрасный охотник С. И. Огнев очень увлекался, особенно в последние годы жизни, фотоохотой. Свидетельством тому явились его книги со снимками и лекции, сопровождаемые собственными диапозитивами. Я никогда не забуду, как Сергей Иванович показывал мне коллекцию своих фотокамер с длиннофокусными объективами и с каким увлечением рассказывал разные случаи из своей фотоохоты.

Но вот об охоте с микрофоном я по-настоящему узнал только в 1955 году. Зимой этого года ко мне приехал юный ученый Боря Вепринцев. В ту пору у меня пел замечательный полевой жаворонок, уступленный мне покойным Алексеем Яковлевичем Звягиным — одним из старейших охотников и типичных представителей московской школы охоты. Жаворонок был свистовым и в момент прихода Бори пел полным голосом. Он подолгу стоял на дивных свистах и перемежал их тисковой песней зяблика: жаворонок годами висел у Алексея Яковлевича под тисковыми зябликами Боря загорелся...

На следующий же день он привез на такси огромнейший аппарат, тут же записал жаворонка, и уже через несколько минут мы его слушали на проигрывателе. Заодно неистовый охотник записал у меня синицу-московку («маленькую» — по терминологии московских птичников) и варакушку. Никакого другого слова, кроме «неистовый», не подберешь к увлекающейся натуре Бориса Николаевича Вепринцева. Он говорит о микрофонных записях птичьих голосов со свойственным ему темпераментом, обо всем же остальном говорит даже другим голосом — более низким и спокойным.

Прошло два года, в течение которых я не видел Борю и он звонил мне только изредка. Весной этого года опять как-то позвонил и на мое приглашение записать неплохо поющих у меня юлу и черноголовку сказал, что птицы «у нас дома» его мало уже интересуют. «Я занят теперь, — сказал он, — исключительно записью птиц в природе. По моим записям сделана уже пластинка. Скоро я вам привезу ее в подарок».

Об этой пластинке стали до меня доходить и слухи от охотников и неохотников. Всех она поражала не только своей необычностью. «Захожу я как-то в магазин на Арбате и слышу, как поет соловей, — говорил мне один знакомый, ружейный охотник, — спрашиваю: можно ли купить? Нет, — отвечают, — последняя, все распродано». Пластинка разошлась чуть ли не в один день во всех магазинах. Действительно, врывающаяся в городской шум и суету песнь природы заставляет остановиться. Она мгновенно переключает человека на другой лад, заставляет услышать хоть кусочек той гармонии, без которой не может жить ни один охотник, ни один художник, ни один человек, любящий природу.

Что же представляет собою грамзапись Бориса Николаевича Вепринпева, его «трофей», его «дичь»? Ибо охота с микрофоном, как и всякая другая охота, должна завершаться трофеем или, во всяком случае, погоней за ним. Добыть «дичь» микрофоном во многом труднее, чем с ружьем в руках. Как и во всякой охоте, здесь есть своя специфика: надо услышать нужную птицу в природе, выбрать лучшего певца, суметь к нему подойти, наконец выделить его голос из ряда других голосов, посторонних звуков и т. п.

Пластинка начинается со своего рода увертюры, названной «Утро в лесу». Весна в полном расцвете, поют все птицы, включая и самых поздних по прилету — славок и пеночек-пересмешек (лесных малиновок, как их называют московские охотники). Лес кажется напоенным птичьим пением, не всегда можно даже выделить отдельные голоса; это орган, но, как и в оркестре, из дивной гармонии звуков вдруг нарастает волна отдельных инструментов, мелодия ширится и заполняет собою все — поет соловей. Его песня заглушает остальных птиц — это ведущая тема. Она записана удачно, и удачность ее прежде всего в том, что она не изолирована от всей лесной симфонии, а звучит на фоне пестрого и, вместе с тем, стройного оркестра. Искусство монтажа заключается здесь прежде всего в умелом использовании куска записи — в соотношении соловьиного голоса и аккомпанемента к нему. Всякая искусственная аранжировка была бы недопустима. Но, вместе с тем, полная изоляция соловьиного голоса от общей лесной песни лишила бы грамзапись ее художественности.

Диктор в пластинке правильно отсчитывает отдельные колена соловьиной песни: «Вслушайтесь, — говорит он, — вот первая фраза... вторая... третья...»

Вторая половина XIX века была временем расцвета соловьиной охоты; в классической и в русской литературе ее прославили Аксаков и Тургенев, в специальной охотничьей и научно-орнитологической литературе — Шамов и Кайгородов. О ней постоянно писали на страницах журналов «Охота» и «Природа и охота». В охоте XIX в. установилась и специальная терминология соловьиной песни. Прочтите Шамова, и вы залюбуетесь его языком, даже если вы не охотник. Вы почувствуете аромат поэзии 70—90-х годов, читая о «клыкании» и «пульканьи» соловья, о его россыпях, «кукушкином перелете» и «лешевой дудке». Эти образы и краски исчезли вместе с курскими соловьями, уже доживавшими свой век в начале нашего столетия. Больше того, утеряна и в целом охота на соловьев большого стиля. Ведь редко кто из наших современных охотников, даже старшего поколения, задерживает у себя после линьки соловьев на зиму. И в то же время редко кто может остаться безучастным к соловьиной песне в средине или к концу мая, в пору цветения сирени и ландышей, когда песнь соловья достигает большой силы. В Подмосковье мне не приходилось слышать особо хороших соловьев, равных калужским, которыми теперь славятся тамошние леса. И тем не менее, соловей, записанный на пластинке близ Звенигорода, — неплохой певец. У него длинная, может быть немножко резкая, россыпь, но зато красивые дудки и общая тональность песни.

Может быть, не все, читающие эти строки, знают, что среди птиц встречаются плохие и посредственные исполнители, замечательные певцы и уникальные артисты. Вспомним, какие требования предъявлял хорошему певцу старый охотник, дословно записанный Тургеневым в его рассказе о соловьях: «У хорошего соловья каждое колено длинно выходит, отчетливо, сильно; чем отчетливей — тем длинней. Дурной спешит: сделал колено — отрубил, скорее другое — и смешался. Дурак дураком и остался. А хороший — нет! Рассудительно поет, правильно. Примется какое-нибудь колено чесать — не сойдет с него до истомы, проберет хоть кого. Иной даже с оборотом — так длинен; пустит, например, колено, дробь, что ли, — сперва будто книзу, а потом опять в гору, словно кругом себя окружит, как каретное колесо прокатит, — надо, так сказать. Одного я такого слыхал у Мценского купца Ш...ва — вот был соловей! В Петербурге за 1200 рублей ассигнацией продан».

Если исходить из этих требований, следует упрекнуть автора грампластинки в выпуске вторым номером явно очень слабого зяблика. Все, что правильно говорится в тексте о «бое» зябликов, о их громкой задорной песне «с росчерком», не относится к записанной птице. Это не значит, что надо было во что бы то ни стало найти «тискового» зяблика: в знаточестве московских охотников есть свои предрассудки. Можно было записать и «простого» зяблика с красивой затяжкой, длинной россыпью и хорошей концовкой. Но ничего этого нет у записанного зяблика. Это просто «бормотун». Далее идут три вида пеночек, неплохой крапивник (орешек, как его называют обычно охотники) и большая синица — снова плохая птица с очень слабым набором колен. И дело здесь не в установленных критериях песни (ценятся «куликовые синицы»), но в однообразном, невразумительном и немелодичном крике данного «большака». По этой синице нельзя во всем объеме даже представить себе самый принцип песни большой синицы, казалось бы такой обыкновенной и простой птицы, а на самом деле бесспорно относящейся к птицам «большой» охоты.

Из последующих номеров концерта — дрозд-белобровик, горлица, славка-черноголовка и садовая славка, овсянка, чечевица-иволга, речной сверчок, кукушка и мухоловка-пеструшка — в особенности обращает на себя внимание последняя птица. На этот раз автору нашей записи попался незаурядный певец и тем самым несколько «спутал карты». Дело в том, что мухоловка-пеструшка обладает очень милой песенкой, не лишенной своеобразия, но все же песенка второстепенна по сравнению с флейтовыми мелодиями иволги или колокольчиком овсянки, не говоря уже о черноголовке, принадлежащей к высшему рангу певцов и стоящей рядом с соловьем, певчим и черным дроздами, с полевым жаворонком и юлой. В данном же случае прекрасно и много поющая — в пределах возможного — мухоловка-пеструшка заслонила собою вполне ординарную, но не больше, черноголовку и тем самым несколько исказила картину соотношения «инструментов» оркестра. Вот пример того, как, монтируя запись, следует считаться с качеством песни отдельных его исполнителей.

Очень удачно кричат кукушки на всем протяжении записи, и очень удачна заключительная часть пластинки, переносящая нас на болота, луга и речные поймы. Печально кричат чибисы, с лугов доносится скрип коростеля, страстно и нескончаемо орут озерные лягушки, и снова все покрывает собою песня соловья. Эта песня торжественна, она гремит раскатами, стелется по всей реке и отдается в далеких лугах. Этот финал убедителен потому, что здесь звучат все инструменты в той их естественной и созвучной гармонии, которая создана самой природой. Автор грамзаписи, монтируя пластинку, иногда слишком увлекается (что, впрочем, понятно и простительно) показом самых различных птиц, в результате чего местами получается несколько искусственный набор птичьих голосов.

Можно ли, например, представить себе жизнь подмосковного весеннего леса без таких выдающихся и в то же время типичнейших певцов, как певчий дрозд или же зарянка, лесной конек и многие другие. Я, разумеется, понимаю, что «нельзя объять необъятного» на одной, хотя бы и долгоиграющей, пластинке. Но если задача заключается в показе в первую очередь выдающихся и типичных для данного места птиц, то неоправданным кажется запись, например, дрозда-белобровика и в то же время отсутствие песни его близкого собрата и, пожалуй, первого после соловья артиста — певчего дрозда. Приятно далее послушать воркование горлицы, но воркование это скорее исключение, нежели правило для подмосковного леса. Вот тут-то мы и подходим к интереснейшему вопросу охоты с микрофоном.

Опыт создания данной грампластинки показал, что возможности записей птичьих голосов очень значительны. Ведь наряду с обычной фиксацией тех или иных голосов, возможны и, так сказать, тематические записи, специализированные: тех или иных частей леса, поля, болота, известных отрезков суток — рассвета, вечера и т. д. Наиболее удачные куски рецензируемой записи именно те, где природа взята в ее целостности (вступление —  утро в лесу — и концовка). Ведь можно было бы записать, например, наступающий вечер в лесу на тяге: песню певчих дроздов, переливы зарянок, постепенное затухание звуков вместе с начинающим темнеть лесом и, наконец, единственные, неповторимые гортанные и свистящие звуки тянущего вальдшнепа. Но не будем уж излишне взыскательны. «Аппетит приходит во время еды» — говорит поговорка. Выпущенная грампластинка, безусловно, удачна, иначе бы она не вызывала всяких дополнительных пожеланий и не сулила бы дальнейших перспектив увлекательнейшей охоты с микрофоном.

Кстати, грамзаписи птиц с хорошей или тем более выдающейся песней сыграют еще одну очень важную роль для наших охотников. Удачные записи будут «копироваться» теми или иными птицами в клетках. Ведь, как известно, очень многие птицы перенимают друг от друга песню. Это в особенности относится к варакушкам, садовым камышевкам (так называемым садовым малиновкам), джурбаям и полевым жаворонкам, ко всем славкам и многим, другим. В старой «классической» московской охоте «подвешивание» молодых птиц к старым, опытным певцам практиковалось очень широко. За это платили большие деньги. Именно подобным учением многие известные охотники получили замечательных соловьев и великолепных свистовых жаворонков. Я еще с детства помню трактир «Франция» на Трубной площади, помню его большой зал «с потолком, сплошь завешанным соловьиными клетками с фигурными резными шишками». То были, в основном, молодые соловьи, подвешенные к настоящим мастерам песни. Теперь же, с еще большим успехом, ту же роль сыграют грамзаписи подобных мастеров.

Поздравим же Б. Н. Вепринцева с удачным начинанием и пожелаем ему в последующих охотах «ни пуха ни пера».