Красавицы птицы | Печать |

Хорьков Э. А.


Здравствуй, Весна!

Однажды, когда я сидел дома и смотрел на высокие, начинающие таять сугробы, ко мне зашли два Вовки: худой, с длинными висячими усами Вовка Островский и его друг — Вовка Дедов. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы у меня забурлило в сердце. Вовки шли с охоты!

Перемазанные грязью, страшно довольные, они крепко жали мне руки. На подвесках у Возки Дедова висел изумительно красивый чирок-свистунок.

— Сидишь, — почти торжественно, с нотками превосходства, сказали они. — А утка уже пошла...

Как хрупкую драгоценность рассматривая чирка, я мгновенно представил, как «идет утка».

— Где? — накинулся я на Вовок. — Где, черти, ну говорите же!

Вовки сделали умильные рожи и сказали:

— На стадионе...


Весь следующий день был для меня пыткой. На каждом перерыве я выходил во двор института и с упоением смотрел на радостное бездонное небо.

А весна была всюду. Чернел асфальт тротуаров, шумели на голых ветвях драчливые воробьи, тенькали синицы, и первые вешние воды начинали робко выбираться из сугробов. И кругом солнце и солнце: в лужах, в окнах, в глазах... Нет, Вовки не должны соврать!

Я прибежал на стадион и на черных пятнах земли сразу увидел утиные следы. Как забилось сердце! Как заныла истосковавшаяся по охоте душа!

Я примостился в окопчике для метаний, почти у самого берега Кубани, против маленького островка, и замер, сжавшись в комок.

...Вот он, первый весенний чародей, плывет на льдине. Заходящее солнце, словно прожектор, бьет в его блестящую темно-коричневую грудь, и я в сильный бинокль отчетливо вижу бронзовую шею с белым колечком и радостный смешливый глаз. Селезень перебирает лапками, и его хвост с колечком временами задорно дергается.

Селезень появился так неожиданно и гармонично, как скрипка в концерте, и слил свою мелодию с хором весны. Этим весенним хором была вся природа, вся могучая и быстрая Кубань, все мое сердце. Нет, это непередаваемое состояние — быть на первой весенней охоте! Ведь весна и радость неразлучны, и каждая веточка поет о них. Поет и ветер, поют и птицы, и все поет и наполняет сердце пленительной тоской о чем-то еще не совершенном.

Я волновался, я переживал большое, чистое счастье. А первый весенний селезень смотрел на сверкающую, в льдинах, реку такими смеющимися и радостными глазами, точно замерший в счастливом изумлении перед открывшейся красотой человек.

Наверное, мы оба были одинаково взбудоражены весной. И мне захотелось обнять весь этот край, всю мою Родину, что-то рвалось из сердца и так тянуло вдаль, что я выскочил из окопчика и, подняв ружье, закричал:

— Здравствуй, весна!

 

Трясогузка

Однажды Витька Подковыров спросил меня:

— Ты знаешь, почему трясогузки трясут хвостом?

Я сказал, что не знаю.

— А как греются, знаешь?

— Нет, — чистосердечно признался я.

Тогда он таинственно сказал:

— Завтра утром...

В общем, Витька так мне ничего и не объяснил.

Тогда я, тайком от Витьки, забежал в музей. Взяв пятый том «Птиц Советского Союза», я быстро нашел трясогузок. О них писалось много интересного, но вот почему они трясут хвостом и как греются — об этом не было ни слова. Я разочарованно закрыл книгу и пошел домой.

Тихим утром, когда уже солнце начинало пригревать, мы стояли между штабелями дров, сложенных на железнодорожной станции, и наблюдали за двумя белыми трясогузками. Те ходили по бревнам, что-то клевали и самым добросовестным образом трясли хвостами.

— Сейчас будет греться... — шепнул Витька.

Трясогузка подошла к нам метра на два и остановилась. Мы не дышали. Потом она вдруг распушила свои перья и стала, как шарик на палочке. Хвост уже не шевелился!

— Сейчас повернется, — опять шепнул Витька.

И трясогузка, словно услышав его, повернулась грудкой к солнцу. Потом, через минуту, она неожиданно стала тоненькой и грациозной и склевала что-то, вытащив из щелки в коре.

— Здорово! — восхитился я.

Трясогузка опять стала шариком и замерла. Мне не терпелось узнать, что же она будет делать дальше, и я вопросительно посмотрел на Витьку. Его глаза сказали: «Сейчас».

Действительно, прошло около минуты, и трясогузка повернулась боком к солнцу, еще минута — и лучи солнца ударили в черное пятно на ее грудке.

Это было настоящее открытие: трясогузка, чтобы равномерно согреваться, поворачивалась вокруг своей оси!

Витька жарко зашептал в мое ухо:

— Напишем в Москву. Только бы секундомер был, надо точно определить, сколько времени она греет бок, грудку и спину.

— Будем считать, — предложил я.

Витька обрадовался и таким же жарким шепотом продолжал:

— Я позавчера открыл это случайно. Черное пятно на грудке — это чтоб больше лучей поглотить, чтобы теплее было. А хвостом она трясет — тоже чтоб теплей было, мышцы работают...

В это время трясогузка опять повернулась — грудкой к нам. Ее черные живые глазки с любопытством и без страха поглядывали на нас. Я стал считать:

— Раз, два, три, четыре... — на счете 56 трясогузка повернулась боком. Я опять стал считать.

Витька в это время еле слышно шептал:

— Грудка за минуту, грудка за минуту.

Я не успел досчитать. Камень, метко пущенный из рогатки, убил ее. Мы выбежали из укрытия и увидели мальчишку, который радостно бежал к нам, за своей «дичью». В руках у него была рогатка из красной резины.

— Ты у-убил? — еле выговорил Витька, и слезы душили его. — Эх... ты!

Тот убежал, оставив нам свое оружие. Витька с отвращением поломал рогатку и выбросил на бревна. А потом, еще вздрагивая и всхлипывая, он подобрал трясогузку и нежно пригладил ей перья.

— Эдька, — печально сказал он. — А мы так и не заметили, куда она вращалась, по часовой стрелке или обратно...

 

Вальдшнеп

Он стоит, чуть приоткрыв опущенные крылья, склонив книзу длинный клюв, и смотрит большим и прозрачно-глубоким глазом, будто живое воплощение осенней задумчивой и грустной красоты опавших лесов, будто символ охотничьей страсти.

Его спина еще хранит солнечный бисер росы, что густым гнездом собралась у надхвостья, на его клюве еще бугрится маленький кусочек лесной земли. Красновато-коричневый и черный струйчатый рисунок нежно обнимает крылья и спину с серыми, как пепел костра, пятнами, и только ярко-белые блестящие концы перьев хвоста, нарушая скрытность птицы, неожиданным весенним букетом открылись снизу, когда вальдшнеп, вздрогнув, вдруг расправил веером хвост и ушел в кусты.

Прошли годы, а память о вальдшнепе свежа, как то далекое осеннее лучистое утро...