Из книги «Мои воспоминания» | Печать |

Толстой И. Л.



С самого раннего детства мы увлекались охотой.

Любимую собаку отца, ирландского сеттера Дору, я помню с тех пор, как помню себя.

Помню, как подавали к дому тележку, запряженную какой-нибудь смирной лошадью, и мы ехали на болото, на Дегатну, или в Малахово.

На сиденье садился папа, иногда мама или кучер, а я с Дорой усаживался в ногах.

Подъезжая к болоту, папа слезал, ставил свое ружье на землю и, держа его левой рукой, начинал его заряжать.

Сначала он сыпал в оба ствола порох, потом вкладывал войлочные пыжи и заколачивал их шомполом. Шомпол ударялся о пыж и упруго, с каким-то металлическим звоном подскакивал кверху.

И папа бил им до тех пор, пока он не выскочит совсем из дула.

Тогда он сыпал дробь и также запыживал и ее. Дора в это время вертелась около нас и, широко размахивая пушистым хвостом, нетерпеливо визжала.

Когда папа шел по болоту, мы ехали по берегу немного сзади него, и я с замиранием сердца следил за поиском собаки, за взлетом бекасов и за выстрелами.

Иногда папа стрелял недурно, хотя часто горячился и тогда пуделял отчаянно.

Весной мы любили ходить с ним на тягу.

Часто мы стояли в «Заказе», близко от зеленой палочки, но любимым нашим местом был «пчельник» за Воронкой.

Там в старину стояли наши пчелы, и в низенькой, закопченной избушке жил кривой пчельник Семен.

Осенью, во время пролета вальдшнепов, папа увлекался охотой за ними, и между ним и нашим учителем-немцем, Федором Федоровичем, возникало соревнование.

Фед. Фед. большей частью ходил «Zum Eisenbahn» к тому месту, где казенную засеку пересекает железная дорога, а папа любил больше места за Воронкой.

К обеду оба возвращались, хвалились добычей и делились впечатлениями.

Когда Фед. Фед. убивал меньше, чем папа, то он оправдывался тем, что папа ходит с собакой, а он без собаки.

Один раз вышло наоборот.

Папа решил в этот день не ходить на охоту и позволил Фед. Фед. взять с собой Дору.

Когда Фед. Фед. уже ушел, папа не вытерпел, взял ружье и, никому ничего не говоря, пошел в засеку.

К обеду оба вернулись, и папа принес на два вальдшнепа больше, чем Фед. Фед.

Оказалось, по его словам, что без собаки вальдшнепы вылетают ближе и стрелять их гораздо легче.

Таким образом Фед. Фед. был развенчан, и мы, дети, торжествовали.

Было одно недолгое время, года два или три, когда я уже юношей ходил на ружейную охоту вместе с папа.

У него тогда была черно-пегая Булька, а у меня необычайно умный и самостоятельный маркловский Малыш.

Когда папа уже бросил охоту, Малыш всегда сопровождал его в прогулках, и папа очень его любил и никогда без него не выходил.

Он рассказывал нам, как Малыш приходил к нему в комнату и приглашал его на прогулку.

В обычный для прогулки час дверь кабинета открывалась, и Малыш тихо входил в комнату. Если он видел, что папа сидит за столом и занимается, он конфузливо косился и крался неслышными шагами, приподымая ногти и ступая на одни пятки. Когда папа на него взглядывал, он отвечал незаметным движением хвоста и ложился под стол.

«Точно он знает, что я занят и нельзя мне мешать», — говорил папа, удивляясь его деликатности.

Но любимая наша охота была с борзыми в наездку.

Какое это было счастье, когда утром лакей Сергей Петрович будил нас рано-рано, пред рассветом, со свечкой в руках!

Мы вскакивали бодрые и счастливые, дрожа всем телом от утреннего озноба, наскоро одевались и выбегали в залу, где кипел самовар и уже ждал нас папа.

Иногда мама выходила в халате и надевала на нас лишние пары шерстяных чулок, фуфайки и варежки.

«Левочка, ты в чем поедешь?» — обращалась она к папа. — Смотри, нынче холодно, ветер. Опять в одном кузминском пальто? (Это было любимое отцовское пальто. Когда-то оно было куплено у А. М. Кузминского. Оно было светло-серое и отличалось тем, что было впору каждому человеку.) Поддень хоть что-нибудь, ну для меня, пожалуйста». Папа делает недовольное лицо, но, наконец, подчиняется, подпоясывает серое короткое пальто и выходит.

Начинает светать, к дому подводят верховых лошадей, мы садимся и едем к тому дому или на дворню, за собаками.

Агафья Михайловна уже волнуется и ждет нас на крыльце.

Несмотря на утренний холод, она ходит простоволосая, раздетая, в распахнутой черной кофте и костлявыми узловатыми руками выносит ошейники.

— Опять накормила? — строго спрашивает папа, глядя на вздутые животы собак.

— Ничего не кормила, по корочке хлеба только дала.

— А отчего же они облизываются?

— Вчерашней овсяночки немного оставалось.

— Ну вот, опять будем протравливать русаков, это невозможно с тобой. Что ты, назло мне это делаешь?

— Нельзя же, Лев Николаевич, целый день собаке не евши пробегать, право, — огрызается Агафья Михайловна и сердито идет надевать на собак ошейники.

— Этот на Крылатку, этот на Султана, на Милку...

В углу, под одеялом лежит дымчатый Туман, и, когда к нему подходят, он махает хвостом и рычит.

Я глажу его по шелковистой, короткой шерсти, а он весь напруживается и рычит как-то ласково и шутливо.

— Тумашка, Тумашка.

— Ррр...ррр...ррр...

— Тумашка, Тумашка...

— Ррр...рррр...

Как кошка, которая мурлычет.

Наконец собаки собраны, некоторые на сворах, другие бегут так, и мы крупным шагом выезжаем через «Кислый Колодезь», мимо «Рощи» в поле.

Папа командует: «Разравнивайся!» — указывает направление, и мы все рассыпаемся по жнивам и зеленям, посвистывая, вертясь по крутым, подветренным межам, прохлопывая арапниками кусты и зорко всматриваясь в каждую точку, в каждое пятнышко на земле.

Впереди что-то белеется. Начинаешь присматриваться, подбираешь поводья, осматриваешь сворку, не веришь своему счастью, что, наконец-то, наехал зайца.

Подъезжаешь все ближе, ближе, всматриваешься! — оказывается, что это не заяц, а лошадиный череп.

Досадно!

Оглядываешься на папа и на Сережу: «Видели ли они, что я принял эту кость за зайца?»

Папа бодро сидит на своем английском седле с деревянными стременами и курит папиросу, а Сережа запутал сворку и никак не может ее выправить.

«Нет, слава богу, никто не видал, а то было бы стыдно».

Едем дальше.

Мерный шаг лошади начинает закачивать, дремлется, становится скучно, и вдруг, обыкновенно в ту минуту, когда меньше всего этого ждешь, впереди тебя, шагах в двадцати, как из земли выскакивает русак.

Собаки увидали его раньше меня, рванулись и уже скачут.

Начинаешь неистово орать: «Ату его, ату его!» — и, не помня себя, изо всех сил колотишь лошадь и летишь.

Собаки спеют, угонка, другая, молодые, азартные Султан и Милка проносятся, догоняют опять, опять проносятся, и, наконец, старая мастерица Крылатка, скачущая всегда сбоку, улавливает момент... Бросок — и заяц беспомощно кричит, как ребенок, а собаки, впившись в него звездой, начинают растягивать его в разные стороны.

«Отрыш, отрыш».

Мы подскакиваем, прикалываем зайца, раздаем собакам «пазанки», разрывая их по пальцам и бросая нашим любимцам, которые ловят их на лету, и папа учит нас «торочить» русака в седло.

Едем дальше.

После травли стало веселей, подъезжаем к лучшим местам около «Ясенок», около «Ретинки». Русаки вскакивают чаще, у каждого из нас есть уже «торока», и мы начинаем мечтать о лисице.

Лисицы попадаются редко.

Тогда большей частью отличается Тумашка, который стар и важен.

Зайцы ему надоели, и за ними скакать он не старается.

Зато за лисицей он скачет изо всех сил, и почти всегда ловит ее он.

Домой мы возвращаемся поздно, часто в темноте.

Выторачиваем зайцев и раскладываем их в передней на полу.

Мама спускается с лестницы с маленькими детьми и ворчит на то, что мы опять окровянили пол, но папа на нашей стороне, и мы на пол не обращаем внимания.

«Что там какие-то пятна, когда мы затравили восемь русаков и одну лисицу! И устали».

Один раз на охоте папа поссорился со Степой.

Это было около Ягодного, верстах в двадцати от дома.

Степа ехал по редкому березняку.

Из-под него выскочил русак, Степа спустил собак, и мы русака затравили.

Подскакивает папа и начинает горячо упрекать Степу за то, что он травил в лесу.

«Ведь этак всех собак перебьешь о деревья, разве можно такие вещи делать!»

Степа стал возражать, оба загорячились, наговорили друг другу колкостей, и Степа, обидевшись, передал своих собак Сереже, а сам молча поехал домой.

Мы разравнялись по полю и поехали в другую сторону.

Вдруг видим из-под Степы выскочил русак.

Он вздрогнул, пришпорил лошадь, крикнул: «Ату его!» — хотел было поскакать, но, очевидно, вспомнив, что он с «Левочкой» в ссоре, сдержал свою лошадь (скаковая Фру-Фру) и, не оглядываясь, молча тихим шагом поехал дальше.

Русак повернул к нам, мы спустили собак и затравили его.

Когда заяц был второчен, папа вспомнил о Степе, и ему стало совестно за свою резкость.

«Ах, как нехорошо это вышло, ах, как неприятно, — говорил он, глядя на удаляющуюся в поле точку, — надо его догнать».

«Сережа, догони его и скажи, что я прошу его не сердиться и вернуться, а что русака мы затравили!» — крикнул он вдогонку, когда Сережа, обрадованный за Степу, пришпорил лошадь и уже поскакал.

Скоро Степа вернулся, и охота продолжалась до вечера весело и без всяких других приключений.

Еще интересней были охоты «по пороше».

Волнения начинались еще с вечера.

Утихнет ли погода? Перестанет ли за ночь падать снег? Не подымется ли метель?

Рано утром мы, полуодетые, выбегали в залу и всматривались в горизонт.

Если линия горизонта очерчена ясно, значит тихо и ехать можно; если горизонт сливается с небом, значит, в поле заметь, и ночные следы занесены.

Ждем папа, иногда решаемся послать его будить и, наконец, собираемся и едем.

Эта охота особенно интересна тем, что по следу русака видишь всю его ночную жизнь.

Видишь его след, когда он с вечера встал и голодный спешил на кормежку.

Видишь, как он разрывал занесенные снегом зеленя, срывал попутные полынки, садился, играл и, наконец, наевшись и набегавшись, решительно повернул на дневную лежку.

Тут начинаются его хитрости. Он двоит, сметывает, опять двоит или даже троит, опять сметывает, и, наконец, убедившись, что он достаточно напутал и скрыл след, он выкапывает себе под теплой, подветренной межой ямку и ложится.

Наехав на свежий след, надо поднять руку с арапником и таинственно, протяжно засвистеть.

Тогда подъезжают остальные охотники, папа едет впереди по следу и разбирает его, а мы, затаив дыхание и волнуясь, крадемся сзади.

Один раз мы затравили по пороше в один день двенадцать русаков и двух лисиц.

Не помню точно, когда папа бросил охоту. Кажется, что это было в середине 80-х годов, тогда же, когда он сделался вегетарианцем.

В октябре 1884 года он пишет моей матери из Ясной Поляны: «...поехал верхом, собаки увязались за мной, Агафья Михайловна сказала, что без своры бросятся на скотину, и послала со мной Ваську. Я хотел попробовать свое чувство охоты. Ездить, искать, по сорокалетней привычке очень приятно. Но вскочил заяц, и я желал ему успеха. А главное — совестно».

Но и после охотничья страсть в нем не угасала.

Когда во время прогулки весной он слышал свист и хорканье вальдшнепа, он прерывал начатый разговор, подымал голову кверху и, с волнением хватая своего собеседника за руку, говорил: «Слушайте, слушайте, — вальдшнеп, вот он».

В 90-х годах, когда он жил в моем имении Чернского уезда и устраивал там столовые для голодающих, с ним случилась неприятная и трогательная история.

Он любил ездить по деревням верхом на моем охотничьем киргизе, и часто с ним увязывалась моя борзая собака Дон, которая привыкла к лошади и всегда за ней ходила.

Едет он раз по полю и слышит, что недалеко от него крестьянские ребятишки кричат: «Заяц, заяц!»

«Смотрю, — рассказывает он мне, — к лесу скачет русак. От меня далеко, так что затравить его немыслимо... Захотелось мне посмотреть скачку Дона, я не вытерпел и показал ему русака. Тот заложился, и представь себе мой ужас, когда он стал его догонять. Я взмолился. Уйди, ради бога, уйди. Смотрю, Дон его уже мотает на угонках. Что мне делать? К счастью, тут уже близко опушка. Русак ввалился в кусты и ушел. Но если бы он поймал его, я был бы в отчаяньи».

Я не хотел огорчать отца и не сказал ему, что Дон пришел домой только через час после его приезда, весь в крови, раздутый, как бочка.

Очевидно, он поймал зайца в кустах и там же его съел.

Но папа об этом, слава богу, не узнал.

Это — единственный секрет, который я сумел от него скрыть навсегда.