Повесть, лишенная жизненной правды | Печать |

Протасов Б.



Спрос на художественную охотничью литературу велик, и немудрено, что каждая появившаяся новинка скоро исчезает с полок книжных магазинов. Поэтому мы порадовались своей удаче, застав в продаже новую небольшую книжку «Рыдай», повесть Ф. Шахмагонова. Однако радость оказалась преждевременной... Крайнее недоумение вызвали у нас уже первые строчки этого «сочинения».

«Много лет отборные гончие лучших кровей соревновались в умении преследовать зайца. Встречались выжлецы и выжловки, которые держали след и два и три часа, но работа их не признавалась достойной диплома первой степени: частые и продолжительные сколы, голос по-пустому, а главное, гончие в конце концов сами теряли зверя». Сомнительным кажется, что «отборные», «лучших кровей» гончие гоняли по-пустому, говоря проще, оказывались пустобрехами. Да и может ли быть, чтобы судьи, проводя испытания, считали возможным часами слушать таких гончих. Дальше автор сообщает читателям: «Полевые чемпионы не поднимались выше диплома второй степени». Это обстоятельство, по его мнению, ввергло «кинологов общества» в уныние: «Они утратили веру в гончих и сетовали на вырождение породы». А ведь зря надуманные автором «кинологи» повесили головы, знай они (читай автор), что только за последние годы получили дипломы первой степени хотя бы такие гончие, как Фишка Чекулаева, Баян Мелихова, Добычка МОО, Травля Зарецкого, Индус Белякова, Шумило Горячева, Динка Барышникова, Сказка Пятова, Мытарка и Гул ЦУМО и ряд других. Впрочем, автор, как бы решив порадовать охотников и «кинологов», находившихся в состоянии глубокого скепсиса, пишет: «И вот на двадцатом году затянувшегося бесславия гончих обнаружился неожиданный соискатель» (соискатель диплома первой степени — Б. П.).

С этого и начинается собственно повесть. Автор окончательно поставил крест на породы гончих, которые более сотни лет пестовали и блюли русские охотники, поэтому «героем» повести Ф. Шахмагонова оказался метис, ублюдок, названный Рыдаем, произошедший от выжловки Тайги и волка. Свидетельством такого происхождения являлись следы, оставленные в лесу пустующей выжловкой и волком. Несколько странным, правда, кажется, что следы волка лежали «изломистой стежкой», когда для волчьего хода характерна прямолинейность.

Характеризуя щенка-полуволка (заметим вскормленного собакой и выращенного среди людей), автор пишет: «Сызмальства в характере Рыдая определилась заглавной чертой злобность. Он не облаивал впустую встречных собак, а кидался на них... пытаясь кусаться». Семимесячным щенком, первый раз оказавшись с хозяином в поле и увидев издали «страшного с виду лохматого пса», бегавшего около скученного стада коров, Рыдай с визгом и лаем «налетел на собаку. Он с разбегу опрокинул ее, ухватил за горло и рванул. Длинные и острые клыки сделали свое дело». Этакие страсти! Но, скажем прямо, охотник этому не поверит. Не поверит хотя бы потому, что взрослая собака, охраняющая стадо, не позволит застать себя врасплох, а коровы, издали увидев бегущую к ним чужую собаку, тем более схожую с волком, встретят ее таким отпором, от которого не только семимесячному щенку, а и матерому волку непоздоровится.

Попробуем, однако, поверить на этот раз автору, но тогда сталкиваемся еще с одним противоречием. Может ли быть, что могучий полуволк, в два счета расправляющийся с любой собакой, будучи свободным даже от того страха перед человеком, который постоянно сопутствует волку, теряется, оказавшись в лесу, как изнеженная болонка: «Он опасался нападения с дерева, из-за дерева, из травы. От страха у него даже пересохло во рту», — сообщается в повести.

И в то же время автор щедро оделяет характер своего героя демоническими чертами: мрачный, нелюдимый, гневный, злобный, мстительный... Прямо Люцифер в образе собаки! «Для него и собака, и овца, и кошка — звери, которых он пока что знал, — были ему одинаково чужды, одинаково ненавистны», — пишет автор. От одного только запаха следа домашних животных у Рыдая «шерсть вставала дыбом, вздрагивали губы, по телу пробегала дробная дрожь, к горлу подкатывался комок, и раздавалось рычание». Даже прикосновение руки воспитателя «...вызывало в нем какие-то неосознанные опасения и протест, кончики его нервов приходили в возбуждение, по ним пробегал зуд, дыбом поднималась шерсть». И все это представляется совершенно невероятным, если еще раз вспомним, что Рыдай вскормлен собакой, воспитывался людьми и среди людей и домашних животных.

Допустим, наконец, что сами люди и все, что находится возле них, почему-то до крайности ненавистны Рыдаю. Тогда, по-видимому, Рыдая тянет к себе в лес — родная стихия волка? Ничего похожего.

Впрочем, автор сам отвечает на этот вопрос, описывая состояние Рыдая, первый раз уловившего запах следа зайца: «Дикостью, глушью, лесом отдавал этот запах, таил он в себе живой сгусток какого-то таинственного и враждебного мира». Яснее, пожалуй, не скажешь.

Враг — понятие определенное. Враг может напасть, с врагом борются, от него обороняются. И как было не удивиться, когда мы узнаем из повести, что врагом Рыдая оказался даже обыкновенный заяц. Как иначе понять такие строки: «Запах следа этого зверя (зайца — Б. П.) подсказывал в нем врага, которого следовало гнать из последних сил...» Борзые ловят, а гончие гонят зайца вовсе не потому, что видят в нем врага. Этак можно договориться до того, что и охотника, стоящего на тяге, должны будем принимать за человека, подкарауливающего своего врага.

Далее повествуется о том, как Рыдай принялся гонять, как приобреталось им мастерство и как на полевых испытаниях он заслужил диплом первой степени. Ф. Шахмагонов до конца остался верен себе, все так же пренебрегая законами биологии и элементарными правилами охотничьего собаководства. Может ли, например, быть, чтобы гонному, да еще стреляному зайцу понадобилось бежать через открытое пространство для того только, чтобы оглянуться на своих преследователей и проверить «силу своих ног». Да и приходилось ли кому-нибудь видеть, чтобы заяц на бегу оглядывался? Для того, чтобы отнести словленного зайчишку в сторону и съесть, Рыдай «вскинул зверя на спину». Уж не припомнились ли автору, к случаю, бабушкины сказки? Известно, что даже крупных овец волки свободно переносят в зубах на дальние расстояния.

Нет необходимости перечислять все нелепости, которыми пестрят страницы книжки. Прочтя до середины повести, уже перестаешь удивляться тому, например, что у Рыдая — помеси гончей да еще с волком — зябли лапы, ступающие по первой пороше, что Рыдай «хватает на лету» зайца и не как-нибудь, а прямо за горло, в то время как ни борзые, ни гончие, ни волки таких хваток по зайцу не дают да и давать не могут; что на сцене появляется какой-то герой — лисовин, который устраивает поединки с гончими, вырывая у последних клоки мяса с плеч и т. д. Мы даже не удивились, когда автор приписал сверхъестественные способности Рыдаю и последний по воле своего создателя куда-то «возносился и стелился над землей в беге и не лаял, а тонко визжал...»

Но все же нас привело в окончательное смущение, когда мы прочитали, что метис гончей и волка обладал таким голосом, от которого «лес звенел, стонал и даже рыдал», что он мог отдавать его то «басисто», то в «полубасе с переходом на дискант», то визжал, то ныл, и, наконец, пишется, что «все слилось в сплошное рыдание...» Словом, не одна собака, а целый духовой оркестр бегает по лесу...

Неизвестно, ради чего автор наградил своего метиса исключительными голосовыми данными, вопреки давно известной истине, что волки не лают, а потомки волка и собаки крайне скупо отдают голос, а если и лают, то издают неприятный для слуха хрипловатый звук.

Ф. Шахмагонов бесцеремонно искажает охотничью терминологию. «Гнать в назирку» — такого выражения нет; говорят: «гнать по зрячему». Жировка — место кормежки зайца, а не любого зверя, как думает автор. Не всякий заячий след, видимый на снегу, называется маликом. Откуда автор взял, что порскать («порскнуть», по автору) — значит неожиданно произвести какой-либо устрашающий звук? А если это так, то как может быть, что «порскнул»... заяц. Судья на испытаниях почему-то назван инспектором. Кстати, автору надо было бы знать, если он описывает испытания гончих, что Рыдай, имевший явные признаки метиса, не мог быть допущен к испытаниям и тем более получить какой-либо диплом хотя бы даже потому, что он пустобрех. В этом нас убедил сам автор, описывая поведение Рыдая на гону: «В ярости, с лаем, громким и гневным, носился Рыдай по бугру, но напрасно. Длинноухий не появлялся.». И еще: «Рыдай неистовствовал, лаял по-пустому, метался по дороге...»

Вот по всему этому и не верится в правдоподобность того, о чем говорится в повести.

Наслушался ли автор так называемых «охотничьих» анекдотов и написал повесть, но ясно только одно, что и она относится к разряду таких же небылиц.

Мы не высказываемся о литературно-художественной ценности произведения потому, что если бы оно и обладало такими качествами, то надуманность сюжета свела бы значимость их к нулю.

Ф. Шахмагонов роняет где-то такую фразу: «А рассказы охотников, известное дело, требуют личной проверки». Мы не склонны поддерживать такое мнение в отношении рассказов всех охотников, но в данном случае весьма сожалеем, что редакция «Огонька» не последовала совету автора повести «Рыдай» и без всесторонней оценки произведения издало его тиражом 150 000 экз. Проще говоря, «Огонек» выпустил явный и безоговорочный брак.