Скипидар Купоросыч | Печать |

Дриянский Е. Э.

 


Как ни гнали, а только в половине шестого приехали мы в Братовку. У крыльца встретил нас мальчуган Мишка, и, узнав от него, что Алексей Николаевич только что ушел на псарный, мы отправились калиткой через сад туда же.

Гончие лакали корм из длинного корыта. Тут же, опершись грудью на весло, стоял Феопен Иванович. Алеев в стороне рассуждал о чем-то с выжлятником Пашкой.

Бацов, с свойственной ему прытью и энергией, накинулся прямо на Феопена, потряс его за плечи так, что у того чуть не выпало из рук весло, поцеловал в лоб и промолвил:

— Здорово, крестный! Мы приехали не к нему, а к тебе! — и пошел к Алееву.

Я тоже последовал его примеру и поздоровался с Феопеном дружески. Крестный, видимо, был доволен нашим появлением и как-то не в пример тепловато промолвил:

— А у нас с барином только что об вас была речь!

Что он обоих нас любил, в том я был уверен; Бацова в особенности; о нем он не отзывался иначе, как «душа-человек», и прозвища ему другого не давал. Надо добавить, что все мы очень дорожили отзывами Феопена Ивановича; клейма на всех нас он клал неизгладимые и поразительно верные: например, графа Атукаева он провеличал «Неразобранное тенето», и кто знал графа Атукаева до тонкости, тот не мог не удивляться этому меткому прозвищу; Стерлядкин у него был «Голодный батрак», и глубже прокопаться в душу человека было невозможно: образ жизни Стерлядкина и вся его нравственная сторона выяснялись в этих двух словах как в зеркале; Иван Николаевич Кропотов носил кличку «Божьей коровки», и так далее. От этого Феопен Иванович и приобрел от всех наименование, как давеча выразился Бацов, «крестного».

— Ну, вот тебе, Феопен Иванович, молодой наш атукало! — сказал я, подведя ближе Вопросительного. — Охотник он внове; приехал сюда за тем, чтоб на тебя поглядеть. Услышим, какая за ним останется кличка?

Феопен прищурил один глаз и свободным промерял Вопросительного с головы до пят.

— Это барин, какой же такой? Первой вижу...

— Из-под Лебяжьего. Каменку знаешь?

— Гм... Это вы, сударь, не сынок ли Василия Васильевича?

— В Каменке знал я...

— Да. Это он — мой отец.

— То-то! Знавал, как же... В Лебяжьем, на съезде, лисичку меня проудил покойник... Муруго-пегие у него были, так, дрянь собачонки, барские, зайчатницы.

Я увел Вопросительного к Алексею Николаевичу. Тот встретил нового знакомца с обычным своим радушием.

Бацов, как видно, довел уже до конца историю нашего последнего столкновения с Скипидаркой, и потому, поздоровавшись, Алексей Николаевич встретил меня прямым вопросом:

— Ну, и тебя тоже помазал этот общий ваш опекун?

— Нет, пока я состою только в роли пассивного слушателя в зрителя. Кряхтят от него другие.

— Да вот, подите вы, — рассуждал Алеев, — найдется же эдакая ракалия! Что делать с ним? Драться — грязно, гадко, в историю влетишь, а так ничем не остановишь.

— Да, — заключил Бацов. — Все это, что слышал ты прежде и что сказал я теперь, — вздор перед тем, что ожидается впереди... Ну и разутешит же он компанию, щегольски! Приманка уж очень велика: представь, до чего дошло: в хлебах, по рубежам стали выметывать!

— Очень верно, Феопен ведь знает ваши гнезда все наперечет. Я было хотел сам нынче, на разговенье, туда, к вам, в Лебяжье, да видишь, какова погодка! Просто и не помнится такой: нынче вот шестнадцать градусов в тени: так как тут тронешься? Стало заварить легко — рванул раз и сел, и зубы на полку! Ведь не все же такие сумасшедшие, как вы там собрались!

— Да, было жарко, — подтвердил Бацов.

— Жара нестерпимая, — добавил Вопросительный.

— То-то! Скажите еще спасибо этому вашему, как его, Скипидару, что снял заранее гнездо, а то бы наш Добряк так и остался пеш; да и вам бы всем не сдобровать!

— Что правда, то правда... Ну, теперь, как тебе сказать, перед собой ты видишь целую депутацию. Думали, гадали и решили на том — ехать к тебе и возопить: помоги нам!

— В чем дело? В чем могу вам помочь?

— А насчет истребления Скипидарки. Тебе понятно теперь, в чем дело.

— Да какой же я тут помощник? Я тут впятеро меньше смыслю, чем каждый из вас! Уж если вы там целым кагалом с ним не сладите, то я-то один что? Какой помощник?

— Да, правда, в тебе толку тут, что и в нас во всех, выйдет немного... а дело в том, что мы придумали штуку гожую!

— Именно? Что такое?

— Насадить на него Феопена, — вот и весь сказ.

— Ну, это изобретение еще не ахти мне! — возразил Алеев, подумавши. — Если действовать этим путем, так у вас там, пожалуй, найдутся молодцы почище... Люблю я ваших охотников! Экой народ — молодо, азартно, пылко!.. Нет, мои как-то мешковаты...

— В том-то и штука, что наших к этому делу и близко подпускать нельзя.

— А что?

— Помилуй, да им только мигни — ну и жди беды!.. Знаешь ведь историю в Лучной! Не случись тут Лузгина, да вот он, спасибо, попридерживал... а не будь этого, ну и пиши письмо к родителям... Конечно, Скипидару не пришлось бы бегать с трещотками по болоту, да что из этого!.. Нет, тут нужен тот, кто петли распутывает, а, кроме Феопена, кто же?.. Припомни-ка все, что он выделывал: откуда он сух не выходил и нас, дураков, не выволакивал! Да насчет этого, я тебе скажу, вот я какой веры: пригони сюда сорок германских профессоров и задай им эту самую задачу — обмишулятся, ничего не поделают! А Феопен сделает! Голову дам на отсечение: захочет — сделает!.. Да обработает дельце так, как никому из нас в башку не втемяшится! Вот что...

— Пожалуй, что и так, — заключил Алексей Николаевич, подумавши. — Что ж, ступайте к нему, начинай... только ты не так — не с гаку... знаешь ведь, как надо толковать с этим зверем: к нему тоже подходи умеючи... Пойдемте! Ты молчи пока, я начну.

Вот штука: когда мы подходили к Феопену, я чувствовал что-то вроде боязни, и сердце вздрагивало невесть отчего. Не знаю, что было с другими, особенно с Вопросительным. Однако ж заряд нашего посредника пропал задаром: когда мы очутились подле корыта, Феопен Иванович предупредил нас следующей подъеферочкой:

— Что ж, господа охотнички, помалкиваете? Сказали б нам, сидням горьким, как шла ваша потеха — без горя не до смеха!

— Что ж хорошее без нужды выкладывать? Себе годится, когда всмятку с голодухи! — вступился я, приноравливая речь к охотничьей манере выражаться — с зазубриной.

— Ха, ха, ха! Вот ты и толкуй теперь с ними! — подхватил Алеев, но Лука Лукич не дал нам развернуться.

— Пустяки, Феопенушка, ты их не слушай! Меня лучше спроси, как было, а я тебе скажу: был смех, да такой, что смешней того и не придумаешь!

— Э!.. Так мы и с барином давеча мекали, вас поминаючи...

Феопен Иванович полез за тавлинкой, но, увлекшись жарким докладом своего «души-человека», продержал ее в руке до тех пор, пока тот кончил. Начавши доклад с минуты нашего выезда в поле, Лука Лукич передал слово в слово рассказ пчелинца и заключил:

— Представь же, какова бестия: выпудивши все, еще наказывает передать нам: «Зверя, — говорит, — сила, только кусты скипидаром помазаны!» А? Как тебе это кажется?!

— Гм-м!.. что ж с ним...

Феопен приумолк, нюхнул всласть и не скоро, очень не скоро, промолвил:

— Да оно бывает во всяком деле так: если где заведется эдакая парша, ну и кричи караул! Что с ним? Ничего не поделаешь! Дбруц!

Но собаки начали уже поодиночке отваливаться от корыта и принялись кататься по траве. Мы пошли в дом — пить чай. Феопен проводил нас лугом, до канавы. Во время пути о Скипидарке уже не было помина; мы часто останавливались и рассуждали о наших гнездах. Оказалось, что Феопен знал об этом предмете больше нашего и лучше всех наших охотников: по его мнению, зверя у нас, с помощью, конечно, Скипидарки, развелось столько, что его «ничем не изнять».

— Ну так вот что, голубчик, приходи к нам поскорей: дело есть до тебя важное, — заключил Бацов.

— Слушаю-с. Управлюсь — приду.

Время до появления Феопена Ивановича протекло у нас с Лукой в тяжелом придумывании формы тем речам и доводам, какими намеревались мы двинуть «мудреного человека» на подвиг. Между тем, избавившись от нашей опеки, Вопросительный на свободе завладел Алеевым и принялся накаливать его прелюдиями вроде: «А позвольте мне узнать», «А смею у вас спросить» — и тому подобное, но мы не вникали в смысл этой беседы, видели только, что в кабинет приводили до двух раз собак на погляденье Вопросительному. Наконец появился Феопен и, по обыкновению, прилип у притолки. Мы с Лукой решительно растерялись и не знали, как и с чего начать наши заранее затверженные речи; спасибо, Феопен как будто вздогаднулся и прорек:

— Так вот они какие дела там у вас о сю пору живут!

— Да, и сквернее всего то, что и конца им не предвидится, — отвечали мы.

— Шутка, который год! Да уж до чего дошло: мешки начал надевать! Кому это он напялил такую шушунину?

— А это в Свирлове, не знаешь ли? Подле Телюхов, есть у нас один...

— О!.. Бароном кличут? Знаю. Ну, ему-то бы не стать в такие дела ходить! Знамо: немец! У немца голова не так затесана... Немец, воля ваша, хитер, а сметки у него нет... Я немцев знаю!..

— Ну, это еще полсмеха, а вот смех, что и нашему брату-русаку от него житья не стало! Вот хоть бы бедный Иван Николаевич: сам знаешь, чего от него не вытерпел, а теперь, пожалуй, он еще пуще на него насядет!

Пользуясь этой завязкой, мы принялись в два голоса и вперемежку излагать Феопену Ивановичу печальную историю страдания наших обапольных охотников и все кознодеяния Скипидарки старались отцветить как можно более яркими и густыми колерами; Алексей Николаевич и Вопросительный нам тоже подлаживали и помогали усердно.

Я глядел пристально на лицо нашего собеседника и с удовольствием замечал, что некоторые места нашей печальной повести действовали на него весьма обаятельно. Наконец все мы смолкли как-то враз, и тишина водворилась надолго.

— Это я мекаю так, что он с вами дурит; так, зря, не видя острастки, потешается себе... — проговорил Феопен Иванович, оглянувши нас как-то по-своему.

— Совершенно верно! Это ты дело сказал!

— Дивит меня, право, как это ваши охотники там с ним... Народ же все ловкий, молодой!..

— Что ты, голубчик! Да мы своим настрого наказали и близко к нему не подступать. Помилуй, народ озорной, озлоблен... Да им только мигни, ну и жди работы!.. Нет, из-за этого скота не приходится губить людей хороших!

— Это так... Да, это вы настоящее, по-божески судить изволите. У вас же ребята все на подбор: что ни шапка — охотник!.. Помилуй бог, долго ли из-за эдакого смерда — двое, трое, пожалуй... Это так!.. Дело ж тут такое: коли охотник — значит, сам он в себе не волен! У нас народ не в пример степенный, а тож вон Николай, либо Никита... да попадись ему этот Скипидар, примерно, в таком деле,— ну, что? Рванул — и надвое! Давнет его лапищами — замесь скипидара из него розовое масло закапит... Вам самим тоже валандаться с ним не с руки...

— Это ты верно говоришь. Это-то ему и дало повадку! Помилуй, всюду каждый раз он тут как тут: где и не чаяли и не думали о нем — словно из земли вырастет! И все, что ни сведал, о чем ни услыхал либо сам доищется, разнюхает — и пошел строчить всем назло... и нет никаких средств с ним ладить, ни возможности его подловить.

— Ну, словить-то его как не словить!

— Да как же ты его сцапаешь?

— Э-на! Куница по дереву скачет — и на ту мастер есть: ловится! А этот на земле... Плевое дело!

Эти последние веские слова Феопен Иванович проговорил как будто для себя, в виде задачи, и надолго впал в раздумье. Мы как-то весело взглянули друг на друга.

— Это, — продолжал опять Феопен, — воля ваша, а я мекаю так, что его можно отвадить сразу от такой помычки, так, что у его милости потеряется навсегда охота перечить чужому делу!

Мы все-таки молчали. Феопен Иванович нюхнул наскоро, вытер кончик носа и заключил:

— Да, дело это у него не на твердой ноге стоит! На этой дуде ему больше не играть!.. — и лицо у него заиграло так, что у меня как будто кто-нибудь крикнул под самым ухом: «Приговор Скипидарке подписан!» На Бацова, как видно, это подействовало сильнее: он уже по обыкновению, накинувшись на «крестного», постукивал его по загорбку и болтал скороговоркой до того несвязно, что я смог понять только одни конечные слова.

— Ну уж не томи, открой скорее! Чего нам ждать!

— Да что это вы ко мне все, словно я вам гадалка? — проговорил Феопен Иванович, освобождаясь из мялки. С этого раза на него нашел уже, как говорится, добрый стих.

— Ну уж говори, научи, как нам быть!

— Что мне вас научать? Неравно, как там вы... Мекается уже, не взять ли самому мне это дело в руки: будет потверже... Да я же к тому, признаться, маненько у него и в долгу состою!— добавил Феопен Иванович и изволил даже самодовольно улыбнуться.

— В каком долгу? Как? У кого, у Скипидарки? — подхватили мы во все голоса.

— У него и есть. Посулил мне спину сломать да в мешок посадить!

— Как же это? Когда? Кто тебе сказывал?

— Он сам. Мы с ним ноне по лету разговоры вели — в Ильин день как раз это было — только он меня не видал настоящее...

— Ха, ха, ха! Как это? Сказывай, пожалуйста! Это любопытно!

— Ныне ездивши на огляд, за Чумкиным — Горки помните? Ермил — рыжа-борода тут на Еловайском тракту двор держит.

— Помним, помним! Мы ведь стаивали там!

— Ну, да еще, помните, переярка в ту пору Сергей оттопал от вас, Афанасий принял его на той стороне...

— Ну да, как не помнить! Ну, говори!

— Вот пристал я тут у Ермила этого — суток двое с гнездом промаялся; только напоследях собрался на сверку — почитай стемнело. Глядь, на тройке подъехали, трое их сидят на возу, и сзади у них две, не то три заводных пристегнуты. «Что за люди?» — спрашиваю. «А это, — говорит, — барин, мелкота, из-под Маслова; должно быть, с ярмарки едет — лошадьми барышничает». «Как зовут?» «Невдомек, — говорит, — имя мудреное; больше Скипидаром кличут». «А, — думаю, — дай поглядеть молодца, заприметить его образину!» «Ты, дядя, — говорю, — на случай к слову по имени меня не называй!» — а сам накинул зипунишку на плечи, подвязал бороду платком и сел в угол, где потемнее. Вот недолго спустя влетел этот Скипидар козырем. Так из себя, словно дохлый татарин... и из речей, заметно, такая-то мастеровятина: ничего в нем степенного не видится... за ним и Личарда этот приполз. Замесь самовара зараз им хозяин штоф скомандовал, огурцов в чашке поставил. Сели рядушком да гуторят, все с прибауточками... Я гляжу на них да покряхтываю. Только этот Скипидар ко мне: «Что, — говорит, — старичок, кряхтишь? Аль, неможется?» «Зубы, — говорю, — донимают». «Ничего, выпей, — говорит, — стакан, ополощутся — перестанут». «Благодарствую, мол, былое дело, да с хмельного их пуще дерет». «Ты откуда?» — спрашивает. «А верст за сорок, на Ранове, не слыхали ль? Братовка село...» «Знать не знаю, а слыхал: там у вас, — говорит, — барин есть — собачар». «Есть, — говорю, — по суседству живем. Алексеем Николаевичем зовут». «Он самый! А у него доезжачий, Феопен. Не знаешь ли его?» «Знать не знаю, а слыхал от людей». «Как этот? Как слух об нем стоит?» «Ничего, — говорю, — слышится, парень простой: без терки хрен растирает, без цепа горох обмолачивает». «Вот это ловко! По нас боец! Такого-то нам и надо, — говорит, — насчет звериного гону позабавиться с ним да попытать, кто кому мешок на голову напялит?»

— Ха, ха, ха! Вот как они с тобой хотят!..

— Поди ж ты!.. Долго ли до беды! И не чаешь, откуда приползет она к тебе... А тот, пьянчужка, гогочет да причитает: «Ты, — говорит, — с мешком, а я этого Феопена прогрею по спине поленом!» «За что ж, — говорю, — вы, господа честные, так истязать его хотите? Ай своровал что у вас?» «Нет, — говорит этот Швырок, — а за то, что он зверогон, а я, — говорит, — волку брат, а лисе — двоюродный пасынок...» «Ну, ладно, мол, ребята, придет неравно такая пора, и я вас уважу...» Да и тут мне уж больно хотелось штуку им подыграть, да так — время не позволяло; на сверку пошел.

Послушав эту лакомую повестушку, Лука мой заметался как шальной. Сердце его взыграло вместо одной тремя радостями, во-первых, блеснула несомненная надежда отделать Скипидара щегольски, то есть феопеновским манером; далее, представлялась возможность избавить общего нашего любимца, Толстяка, и вместе с ним целое общество от тяжкой болести, которая была посерьезнее всякого насморка и зуда, и, наконец, самолюбие его удовлетворялось тем, что инициатива этого доброго дела принадлежала исключительно ему одному.

— Поистине, я тебя спрашиваю теперь: какое ты имел право сомневаться в этом человеке? Теперь ты, конечно, убежден, что он состряпает это дельце так, как никому из нас не придет в голову!

— Напрасно ты это воображаешь! — отвечал Алеев. — Я раньше твоего знаю его уменье делать дела, по виду невозможные. Причина та, что дело это, с которым вы о сю пору нянчитесь и не можете сладить, по существу своему мне кажется до того ничтожным, что вы рисковали встретить только одну его саркастическую улыбку и услышать прямой отказ.

— Да, рассказывай! Увидели б мы, как ты сам стал бы справляться с ним, не имея у себя под рукой этого колдуна! — заключил Бацов.

Все эти перекоры между нами шли, конечно, на французском диалекте, после чего Лука Лукич опять обратился к Феопену:

— Вот что, голубчик! После этого нам с тобой толковать больше не следует. Одно тебе дружеское слово и общая наша просьба: окороти прыть этого Скипидара так, чтоб он уж больше к нам не прикасался! Это будет твоя большая заслуга, и мы ее не забудем никогда. Как ты за это примешься и что ты угораздишь с ним, дело не наше — твое! У нас остается одно: надеяться на твою сметку! Теперь я спрошу только об одном: когда ты думаешь приняться за него?

— Что ж годить?.. Боязно мне и то, что у вас там, говорите, был совет. Думается, как бы эти советчики, разъехавшись, без вас не пошли строчить по-своему... В те поры они мне много напортят!

— О нет, не бойся! Никто не тронется!.. Так как же ты?..

— Что ж? Надо начинать, мешкать не годится: езда начеку... Вон, никак, замолаживать почало, и ветер переменил; то и гляди, заосеняет. Надо успешить так, чтоб начать езду настоящую, и с ваших мест... А уж это не иначе как чтоб там округ вас Скипидаром больше не пахло!

— Прекрасно! Ну, так что же теперь?

— А вот что: рубликов пятнадцать мне пожалуйте. Перво-наперво Скипидара этого ублаготворить, чтоб не опасовался поближе к рукам подходить.

— Чудесно! На вот! — заговорил Бацов, и все мы полезли в карманы, спеша вручить Феопену потребную сумму, но Лука Лукич предупредил нас.

— На вот, голубчик! — сказал он, подавая ему четвертную бумажку. — Не мало ли?

— На что! И от этих останется. Баловать его не для чего. Меренка у него купить надо, лошадь шестилетка, казистая; мекается так, что из хапаных: Федор Евстигнеев, мельник, вот уж недель пять возжается с ним, да все не сойдутся: сорок пять насулил, а тот на шестидесяти уперся, стоит, — приговаривал Феопен, укладывая бумажку к месту. — Его-то перва пустим на притраву, ну, а там уж дело мое, — заключил он.

— Так как же? Когда увидимся мы?

— А это уж не иначе, как... Что у нас нынче? Пятница? В среду, полагаю, под вечер, быть вам надо у Ивана Николаевича. Я буду там поблизости — в Чумкиных завалах; к ночи в среду, либо в четверг подъеду. Там и условимся, как и куда на съезд. Будет видно... А кропотовским ребятам, увидите, накажите от меня настрого, чтоб держались покуда в тишине, не галдели б зря; особенно промеж баб россказней не пущать; а там, приеду, в чем надо, я их настрочу... Ну, затем счастливо оставаться!

Все мы обняли Феопена Ивановича по-братски и напутствовали его добрыми пожеланиями успеха.

Через полчаса после этого мы стояли на балконе и зорко глядели в даль: там, оставя дорогу в стороне, прямиком зеленями, шажком на соловом коне ехал всадник в бараньей мурмолке и коричневом балахоне... ветерком отдувало у лошади белый хвост в сторону; правая рука всадника поталкивалась у носа... Картинка обыденная, неяркая, простая, но какой широкий внутренний смысл содержала она!..

В среду, еще засветло, прикатили мы на двух тройках в Маслово. Впереди ехал я с Лукой; сзади скакал неизменное наше копье — мусье Вопросительный. Не въезжая в ворота, мы заметили, как, подбуженные нашим шумливым поездом, начали появляться на крыльце кропотовские челядинцы, и вскоре среди их узрели самого хозяина и Лузгина. Стоя на верхней площадке, Добряк уже протягивал к нам любовно руки и что-то возглашал, но за шумом бубенчиков ничего не было слышно.

Очутившись на крыльце, мы выдержали двойной прием его мягких объятий.

— Ну вот, ну вот! Прикатили, дружки! Мучители вы наши!.. Шутка — другая неделя вот!.. Исчезли, как в воду канули... Хоть бы сорока на хвосте, где вы!.. Посылал нарочного — и тут горе... Ну что, дружки вы мои?.. — заключил Добряк, остановясь уже среди кабинета и растопырив руки. — Говорите, уж, говорите, одно слово — радуйте, либо уж дорезывайте!.. Ну?.. — И умоляющий взгляд его остановился на наших заранее улыбавшихся лицах.

Мы все-таки не удержались и захохотали враз.

— Вот он пусть вам отрапортует, — сказал Бацов, указывая на Вопросительного.

— Ну-те, голубчик... что?.. Враз, что там: хорошо или худо?!

— Будьте спокойны, Иван Николаевич! Хорошо! Хорошо! Да вдобавок так хорошо, как лучше и не бывает! Будьте уверены в том!

— Ну вот, ну вот, дружки вы мои!.. Что я тут — мученик! Уж то вытерпел, и не знаю, как я жив остался! Помилуйте: бунт, бунт, начистоту! Того гляди, ножом по горлу!.. Ох, не томите же, говорите, что там у вас, голубчики вы мои?.. Ох, Савелий, Савелий! Чаю скорее!.. Закусить не хотите ли? Ну что ж, говорите!..

— Нет, уж это мы погодим пока. Извольте-ка вы сначала докладывать, как там у вас, совет этот чем кончился? На чем решили?

И Лузгин, и Добряк замахали руками и с кислой миной начали приговаривать:

— И не поминайте! Вздор, вздор, и вздором все кончилось! Так и разъехались!

— Ха, ха, ха! Однако ж все-таки...

— Помилуйте! — заключил Лузгин. — Представьте себе — чистейший кавардак, смешение языков! И все-таки и кончили тем, что чуть не подрались: этот все, вития, с Андрюшей Панским сцепились было — хоть водой разливай! Насилу развели... Ну, вы говорите, пожалуйста, где вы, что вы, как?

Подали чай, и, усевшись по местам, мы принялись в буквальном смысле радовать наших жадных слушателей.

— Ну, Лука, это дело твое, и тебе книги в руки! Катай с начала и доводи им до конца все, что и как с нами было, — сказал я и, разместившись на диване как удобнее, принялся наблюдать.

Пока говорил Бацов, слушатели были до того сосредоточены и увлечены, что я поистине наслаждался, следя за жестами и игрой физиономии каждого, но когда дошло до положительного известия, что Феопен уже работает и нынче или завтра явится с готовым маршрутом, куда мы должны будем отправиться для ловли Скипидара, Добряк вскочил и завертелся по кабинету, как кубарь.

— Эй! Эй! Охотников сюда! — вопил он. — Всех!.. Что же вы там?.. Эй! Сейчас их, эй! Ко мне, сюда!..

Не прошло и минуты, как два посланца уже отправились на рысях, но Толстяк наш все-таки не унимался.

— Пустяки, зачем их сюда? На что они? — твердил Бацов.

— Погодите! Погодите, голубчики, вы мне теперь не мешайте!.. Уж я с ними поступлю теперь лютей зверя всякого!.. Уж я же им задам перцу!.. Эй! Что ж вы там? Где охотники? Ну что? Пришли, что ли?.. А?

— Сейчас будут, — отвечал старичок-буфетчик, принимая пустые стаканы на поднос.

— Нет уж, голубчики мои!.. Вы не знаете: это дело такое... Мне уже они набили оскомину... Эй! Охотников сюда! Всех налицо!

Мы, раскидывали глаза и решительно не понимали, что творится у нас воочию. Один лишь Лузгин, покручивая усы, заметно удерживался от смеха.

Наконец доложили, что охотники собрались и ждут в передней.

— Не могу унять! Не могу унять! — повторял Добряк, направляясь в зал. — Беда, что такое! Того и гляди, что подымутся все и пойдут строчить!.. Вот я им задам!.. Где охотники? Эй, вы! Подите сюда, в зал!

Мы пошли за ним следом и узрели следующую сцену.

Одиннадцать человек счетом вошли, разместились и заняли целый угол комнаты. Иван Николаевич очутился перед ними — козырем.

— Ну вот, ну вот! — начал он. — Пришли вы... вот и хорошо! Вот собрались, ну, я вам и скажу теперь... Для этого я вас и тово... — Добряк заикнулся, потерял нить своей надзирательной беседы и уже не знал, как ему продолжать. Одумавшись, наконец, он начал на другой лад: — Да, да! Вот и я призвал вас теперь сам, для того, чтоб осадить вас, да, осадить... прыть вашу поунять, вот что!.. Потому что теперь, вот видишь ты, новое все представляется нам, и, благодаря бога и добрых людей, надежда есть, хороший исход предвидится! Так я вам и приказываю настрого, чтоб вы тово...

Добряк опять захлебнулся. Мы все-таки не понимали, о чем идет речь.

— Что ж, мы от вашей воли никуда, — проговорил один из толпы.

— Никуда! Никуда!.. А что вы со мной творили давече? Прилезли целой оравой! Бунт, бунт затеяли! Что? Чего искали? Погибели своей... а? Разве мне не жаль, а? Что? Как можно соваться, вам?.. Я ведь тово...

Тут голос его угас и покрылся хоровым гулом разнообразных голосов. После этих для нас все-таки непонятных переговоров и общего гомона охотники, все враз, грохнули на колени. Иван Николаевич попятился назад.

— Что вы? Что вы? Чего еще вам?

— Отец наш, Иван Николаевич! — начал передний. — Дозволь и нашему слову быть перед тобой, как мы все тут налицо стоим и от твоей воли не отступаем!

— Ну что? Ну что? Опять... Ну, говори, что там? Чего еще вам?..

— А вот что: от вашей воли и приказа мы — никуда... Что вы приказать изволите, то свято... Мы любим вас пуще отца-матери. За один волос ваш мы готовы себя на пропятие... Дозвольте же нам, слугам твоим верным, слово молвить — последнее слово... Может, оно вам не покажется, да не от грубости же нашей идет оно к вам!

— Ну что? Ну, говори... Да встаньте, не люблю я этого.

— Нет, батюшка, не встанем, по тех пор — ты нас выслушай: слово грубое, не по тебе оно, а дозволь молвить!

— Ну, ну, говори: что там еще?..

— А вот что! Который раз уже от вашей милости слышим мы, что этот злодей последний раз над нами надругается, на смех подымает... Который раз вы окорачивали нас, не дозволяли нам подступиться к нему, окаянному... и теперь тож нет вашего согласия, и не дозволили вы нам его окоротить!.. Так вот он и опять над вами, надо всеми, в Лебяжьем, какую насмешку сделал! Это с вами только... а нам от этих его расканальских делов до того дошло — стало уж тошно, невмоготу! Вот как!.. Охотники, наш брат, прохода нам не дают: шпыняют словом пуще ножа острого... Диви бы мы бессилки какие были, одурь какая, оглашенная!. А перед ними стоим как оплеванные: «Ваш, — говорят это, — Скипидарка; вы с ним покумились, вам он родня! Он у вас дороже барина стоит, слаще меда сотового...» Вот что, отец наш!

— Ну что ж? Ну, опять... Чего ж вы хотите от меня?

— Опять того ж: дозвольте нам пойти к нему, всем, — право слово, без шуму, без зарости, станем перед ним, вот как перед вашей милостью стоим теперь, все упросим же его... не каменная ж в нем душа, человек же он!.. Уж коли на то пошло, так, чтоб соблюсти ваш приказ, будем просить его слезно.

— Ну и хорошо! Ну и так, ладно!.. Ну, отпущу я вас, пойдете... Ну, а как он вместо всего хорошего плюнет, глумиться станет, на смех подымет вас, тогда что, а? Скажи-ка ты мне по душе, а? Да говори правду, тогда что? А? Ну?..

Оратор поднялся, запрядал глазами, и они заблестели, как раскаленные угли.

— Ну, говори, — добавил Добряк.

— Ну... в те поры выходит человек сам в себе не волен! — проговорил он, едва переводя дух и совсем другим голосом.

Остальные охотники тоже поднялись и загудели.

— Стойте, ребята! — вступился Бацов с обычной своей прытью и энергией. — Я теперь понял в чем дело, чего вы доискиваетесь. Слушайте ж, что я вам скажу: Феопен Иваныч кланяется вам всем и наказывает вот что (передаю вам не свои, а его слова): «Кропотовским ребятам, — говорит, — накажите от меня настрого, чтоб держались в тишине, не галдели б зря; промеж баб не пускали россказней, а там, — говорит, — приеду, сам скажу, как им с этим делом быть». Слышали? Довольно вам?

— Ну вот, слышали? Довольно вам? — добавил Добряк от себя.

У охотников с первого же слова лица начали меняться и под конец совсем просияли:

— Слышим... гу, гу, гу!.. — загудела вся кучка, но гул этот звучал уже не печальной, а веселой нотой.

— Сам Феопен, — начал опять Бацов, — теперь здесь поблизости, в Чумкиных завалах, на Щелковской мельнице, и нынче или завтра будет здесь; за тем и мы приехали сюда, чтобы узнать, когда нам сообща с ним ловить Скипидара? Он взялся горячо за это дело, и надо полагать, что на руку свою охулки не положит.

Во время этого последнего монолога охотники словно ожили. Очутившись внезапно из дурного в хорошем и веселом настроении духа, они тотчас затеяли шум и возню, начали наделять друг друга пинками и им подобными засвидетельствованиями общей радости.

— Будет вам галдеть! — проговорил оратор с укоризной и обратился к Бацову: — Ну уж, батюшка, Лука Лукич! Не чаяли мы услышать от вас эдакую радость, как не чаяли этому делу доброго конца... Это сам господь, видно, вас надоумил... и теперь, если этот человек взялся за дело, так надо полагать, что Скипидару придет тошно!.. А оприч! Эдакой силы, его ничем не изнять! Слава тебе, господи! Рады мы все от души и благодарим вас покорно!.. Простите нас, батюшка, Иван Николаевич, за то, что мы бесперечь докучали вашей милости эфтим делом! — заключил оратор, намереваясь поцеловать руку у Добряка, но тот спрятал руки и попятился назад.

— Ну вот, о чем же вы хлопотали? — заговорил он ко всем. — Видите, как все идет, так куда ж вам соваться?.. Ну, ступайте, ступайте! Да смотрите: с бабами не галдеть; видишь, дело какое!

— Слушаем, батюшка! На эфтом будьте надежны!

— Благодарим покорно! — загудели охотники с поклоном ко всем нам и тронулись гурьбой.

Мы подошли к крайнему окну и долго смотрели на оживленную картину: радость была заметна на лицах и в движениях каждого: кто прыгнул козленком с крыльца, минув ступеньки, кто подарил заглоушиной соседа... Пашка Горностай сел чехардой на плечи к Кондратию, тот свалился наземь и, оправившись, побежал за Пашкой, чтоб дать ему тумака и тому подобное.

Добряк был давно уже в кабинете и, раскинувшись в креслах, отдыхал от своего тяжкого труда. Мы отправились к нему.

— Ну уж задал же он им перцу! — говорил Лузгин, идучи с нами. — Послушай, приятель! — добавил он к Толстяку. — Помилуй, я тебя не узнаю! Ну, можно ли так зверски поступать с людьми? За пустяки, за сущий вздор — и так грозно! Ай, ай, ай!

— А? А что?

— Да вон, гляди, Пашка, со страстей индо сел к Кондратию на плечи!

— Что делать, что делать! Друг ты мой милый... да с ними иначе нельзя! Без острастки невозможно. Народ такой! Как распалишь хорошенько, ну и лучше... Что ж, дружки вы мои? Теперь нам остается ждать Феопенушку. Я вот уж гляжу: не едет что-то...

Это самое «не едет что-то» Добряку суждено было повторить не одну сотню раз. В четверг эта фраза пошла у него в ход с раннего утра и вечером сменила форму на: «Однако ж, что-то не видать!» Он совсем лишился аппетита, а на эту важнейшую для всякого человека статью Толстяк наш не жаловался никогда. В пятницу раз по пяти порывался он послать гонца за справками, но мы упорно отговаривали. Наконец-то уже в сумерки Лузгин, глядя в окно, проговорил: «Вон какой-то верховой и, кажется, сюда!» Это был Феопен.

Четыре кропотовские охотника уже бежали к воротам. Толстяк не выдержал, покатился горошком на крыльцо и кричал к охотникам:

— Давай его сюда, разбойника, душегуба! Ох, батюшки, истерзал же он меня в конец! Насилу-то!.. — и прочее.

Сойдя с коня, Феопен расцеловался с охотниками и вслед за тем, очутившись на крылечке, попал в мялку:

— Давно, давно, дружок, не видались! — приговаривал Добряк, чмокая желанного гостя. — Ну, охотники! Расседлайте-ка лошадку, ставьте к корму, а мы тово...

— Нет, слышь, ребята? — перебил Феопен. — Поставьте на чумбуре, подпруги ослабь, а седла сымать не для чего; четвертку схватит пока...

— Что ж ты, дружок? Ночуй тут, отдохни.

— Нельзя, сударь, дело такое, надо поспешить: и там тоже меня ждут, небось!

— Ну, закусить тово... Эй, чаю, чаю, скорей!

В кабинете Феопена Ивановича встретили уже не один, а четыре вопроса разом.

— Ну что? Говори, как дела? Есть ли надежда? — и прочее.

— Ничево-с... Дело, сказать так, нехитрое... грош ему цена!

— Ах, ты, голубчик ты мой! Уйми ты нам этого разбойника! Что делать, что делать? Друг ты мой сердечный... Не справимся мы с ним... Плут малый! Выжига! Хитер!

— Хитер, затейлив... Ну да дело-то, как вижу я теперь, тачает он не тем концом.

— Ха, ха, ха! Что, дружок, значит, ты его понял-таки?..

— Что и понимать нечего! Так себе, бахвал паренек! Путаный какой-то! На язык тож нетверд вовся... Диви бы перед кем ломался, а то народу такому твердит, что сам он по себе внимания не стоит: «Я-ста их, — говорит, — вот до чего доведу, что они все ко мне с повинной прилезут! И оброком их обложу — по сту рублей с рыла плати и трави, сколько хошь, а задаром не то зверя — мышиного хвоста им не нюхать!»

— Ха, ха, ха! Вот еще какие у него замыслы!

— Э, да што!.. Не слушал бы! Это все сивуха выметывает его на чистоту. Только что тут сручненько было ему воду мутить, а в другом месте, поди, сам бы бултыхнулся с ушами... Вот что, сударь, Иван Николаевич, быть вам теперь следует в сборе и начеку, так чтоб раз в раз поспеть к делу. Во двориках, что подле Щолоковской мельницы, я вам и квартеру припас.

— Хорошо, голубчик! Когда же?

— А это так, чтоб быть вам невступно к вечеру под Никитин день. Ныне пятница, восьмое, значит, в четверг мы придем раньше вас за сутки, чтобы сделать передох, да и делами мне своими позаняться, а вам тут что! Возле... Только вашим охотникам придется околесить; верст десяток крюку сделают. Отсюда им идти по Каменской дороге. Я там им объясняю, как сделать.

— Зачем же это, мой друг? На Каменку им не путь!

— А вот зачем... Перед тем как охоте выступать, пришлю я к вам паренька — Емельян, Пугачом прозвище дали ему; путаник, пьяница мокрый, да ловок. Перва жил в пастухах, а теперь по кабакам в привратниках числится, краденым лесом пробивается... Ему вы подарите от себя целковый, что ли, а вина больше стакана не давать.

— Хорошо, голубчик! Я ему дам пять!

— Изволите видеть, от вас он побежит прямо к Скипидару с таким словом, как я ему шукну; часа через два ваши и тронутся по Каменской дороге, вплоть до Малина. Там об эту пору будет уже залеживать в кустах Швырок либо Фотька, чтоб вас перевидеть. Охотники, проехавши молча в виду у него, свернут налево, вкруть, по рубежу — прямо на Щолково. Так они и приволокут у себя на хвосте Скипидара с мешком.

— С мешком? Ха, ха, ха! Это для чего?

— Для меня припас, чтоб нарядить да осиновой азбуке обучить хорошенько... Теперь тем только и задался: и спит и видит! — заключил Феопен Иванович и полез в карман за своей неразлучной спутницей.

— Ну, дружок, дай-ка понюхать! — сказал Добряк и, завладевши тавлинкой, повертел ее и добавил: — Эту мне подари на память, а я дам тебе на обмен.

Он достал из комода увесистую золотую табакерку и, отсыпавши в нее табаку, подал ее Феопену.

— На, голубчик, это тебе на память, а твоей я никому не отдам ни за что.

— На этом благодарим покорно. Только вы мне, сударь, этим лишней заботы набавили.

— Чем же?

— Неравно на гоньбе потеряется: берестянка — так и быть, горя: на копейку, а об эдакой штуке суток пять прохнычешь!

— Ну ничего, дружок, в платок заверни — не выскочит! Что же это чайку тебе? Эй!

— Нет, уж позвольте, к ребятам пойду; столковаться с ними, настроить молодцов, чтоб у нас дело шло как по маслу.

— Охотники там ждут не дождутся! — сказал старик Савелий, входя.

— Ну, хорошо, дружок! Так ты зайдешь к нам?

— Беспременно!

Идучи двором, охотники наши скучились около Феопена, как пчелы вокруг матки. Молодежь то и дело забегала вперед, чтоб хоть молвить слово да поглазеть лишний раз в светлые очи дяди «дотошника».

Два часа после этого протекли у нас поистине весело; самый закатистый смех не смолкал ни на минуту; всякий из нас, насколько у него хватило воображения, старался развить и представить по-своему живую картину, которой еще вначале дали мы кличку «Скипидарка в западне». Вошел Феопен, и был он «как яблочко румян», и если не весел бесконечно, зато мягок и словоохотен. Бодряжки он не любил и не пил, но во время езды по осени и после холодных ванн, вернувшись домой промокший до костей и с дрожью во всем теле, он выпивал закатистый пунш или два и, соснувши всласть, на другой день садился на коня как ни в чем не бывалый и с удовольствием окунался снова.

— Что, батюшка, Иван Николаевич, беда! Охотники ваши накатили меня пуншем почесть до упада! — сказал он, вынимая из кармана деньги. — Давече из ума вон; позабыл совсем, — продолжал он к Бацову. — Извольте получить: девять рублей от ваших денег осталось.

— На что ж это? Я ведь тебе отдал все, чтоб употребить на это дело!

— Всех-то жирно будет. Из тех на пять рублев изубыточили молодца.

— Каким образом?

— Как же! Уступку сделал, замою персону отчел: «Изволь, — говорит, — пять рублев вам скидаю с лошади, только на том уговоре, что вы мне непременно, — говорит, — должны предоставить этого Феопена!» Тех-то я настрынькал путем, ну и божатся, чуть не присягу примают...

— Ха, ха, ха! Вот как ты дорог стал для этого разбойника! Да! Я, было, давече хотел сказать тебе, дружок, насчет того... — неравно как там вы встретитесь, так имей в предмете, что у него всегда в запасе есть два заряженных ружья; насчет этого надо иметь тебе в соображении свой план; на случай чего, боже сохрани, собой жертвовать не для чего: провались он совсем! Лучше от него отступиться...

— Нет, уж отступаться мне от него, видно, погодить! Это будет у нас не иначе, как я его, сударика, в острог упрячу — за всю его скверноту да за сиротские слезы... Теперь у нас на то пошло! А эти ружья его нам к руке! Не извольте сумлеваться... и если, неровен час, одумается, не возьмет их с собой — тогда наше дело не хвали! А с ружьями — любо! Он себе пали, потешайся, а мы будем падать да кататься по земле, как подстреленные дрозды. Это ничево-с... А вот я хотел было молвить вам, сударь, нельзя ли без меня тут скомандовать, чтоб становой ваш в Никитин день прибыл к нам туда утречком, часу в десятом. Может, он и для этого дела понадобится, а, окромя того, мне бы ему словца два шукнуть хороших...

— Ладно, дружок! Я пошлю к нему завтра же.

— Затем счастливо оставаться!

На другой день, увидав наши сборы к отъезду, Иван Николаевич чуть не взвыл от горя и, несмотря ни на какие доводы с нашей стороны, лишь махал отчаянно руками, и под конец добился-таки, что мы принуждены были послать гонцов за своими охотниками и сворами. В воскресенье приехал местный становой к обеду и, узнав, в чем дело, дал слово навестить нас пятнадцатого утром в двориках, которые были в черте его первого стана. Сверх этого мы дали знать Рунову и еще двум ближайшим охотникам о предстоящем сборе, не объясняя, впрочем, настоящей его цели. Во вторник привели наших собак, и в день выезда, как раз во время утреннего чая, доложили нам о прибытии Емельки Пугача.

Войдя в переднюю, мы встретили там детину среднего роста, лет тридцати, с редкою русою бородой, с круглым одутлым лицом и круглым же толстым носом; карие глаза этого молодца как-то торопливо и враз охватывали все предметы и всю нашу группу; на босых ногах его были надеты бабьи коты, дальше — синие нанковые порты, розовая затасканная рубаха и поверх всего этого — сермяжный отрепанный зипунишка, в котором левый рукав был распорот по локоть и как будто оглодан мышами.

Свидание наше и переговоры с этим смышленым посланцем длились не больше пяти минут. По справке оказалось, что все затеи и планы Феопена Ивановича шли успешно и правильным путем. Емеля был настолько ретив и усерден к порученному ему делу, что отказался наотрез от стакана, за что вместе с похвалой получил в награду синюю бумажку. Богато обеспеченный насчет будущей выпивки, он чуть не на рысях отправился к Скипидарке, и вслед за ним в половине одиннадцатого охотники наши в полном составе тихо тронулись рубежом по направлению к Малину.

К шести часам за полдень прибыли мы на место стоянки. Охотники наши только что ввалились во двор и расседлывали лошадей. К великому удовольствию узнали мы, что они действительно подметили в малинских мелочах Фотьку, который за нами наблюдал, лежа под кустом.

Войдя в избу к Алееву, мы застали его в обществе Рунова и еще пятерых наших, которые прибыли сюда с единственной целью послушать алеевских гончих. Оказалось, что тот успел уже объяснить цель нашего съезда, и потому нас встретили общим возгласом:

— Ну, господа, придумали ж вы способ, кажись, хорош. Что-то будет? — и прочее.

Вскоре за ними в двух тарантасах прибыли еще пятеро, и в том числе известная уже нам зуда — Андрюша Панской. В избе стало тесно невмоготу, и, потолковавши наскоро, честная компания разбилась надвое: одни остались с Алеевым, другие ушли к нам. Всюду заклокотали самовары, и, распаривши языки, временные наши сожители пошли гаметь кто во что горазд, однако ж исходным пунктом всех побасенок была одна, словно по казенному лекалу выкроенная, фраза:

— Да, любопытно знать! Увидим, что-то будет!

— Ох, батюшки, и не поминайте! — заключал постоянно Добряк. — Индо дрожь меня прохватывает, как только вспомню об этом! Помилуй бог, как тово...

И он ни разу не заходил дальше этого многозначительного «тово».

— Однако ж Феопена не видать! И не знают, куда он девался! — шептал мне Вопросительный, чуть ли не в третий уже раз.

В эти какие-нибудь полтора или два часа суетливо проведенного нами времени он уже успел побывать во всех дворах, оглядел все, переговорил со всеми псарями и охотниками и навел вернейшие справки о действиях Феопена в продолжение целого дня и о его таинственном исчезновении.

Впрочем, это важное обстоятельство касалось и всех поровну. Время шло незаметно. На всех дворах было что-то вроде толчеи. Для человека наблюдательного это была картина богатейшая. Кто мастер на хлесткие описания сцен с избяным душком, тот, глядя на этот коловратный муравейник, захлебнулся бы избытком темы и вытребушил бы враз всю свою гениальность. Представьте себе четыре чернопузых крестьянских дворика, приткнутых пупком к проезжей дороге, претендующие на звание постоялых и в настоящее время переполненных псами, снующими по воле, и псами, ведущими ежеминутное ворчанье и грызню по закутам; тут же целый табун лошадей, расставленных парами и пятками — где как пришлось и куда попало, площадки, поднавесы, заставленные фурами, дрогами, телегами, долгушами и тарантасами, стоящими на «ахти мне, куда пройти!» — без порядка и ранжира... и среди этого тесного табора — псари, обозничие, повара, охотники, снующие по двору, сидящие на завалине с трубками в зубах, и всюду гомон без умолку, окрики, спросы, смех, побранки, и все это движется, гамит, перекликается, и всему этому нет уема, не предвидится конца, и чем глубже ночь, тем воркотливее речи, звончей возгласы, смех, а там, в углу, повершает его и рычанье, на манер собачьего...

А вот и другая картинка — маленькая, да миленькая: хозяин крайнего двора, притаившись под теневую сторону крайнего клетуха, баит таинственно к соседу, облитому лунным светом и почесывающему со страстей у себя правую подмышку.

— Что, Терентьич, тебе тож, видно, не до сна?

— Куды те! — гудит недовольным тоном Терентьич, опуская брови до самой переносицы. — Ишь ты, кака свадьба нахлынула!.. Не приведи бог, долго ль до греха!.. Вишь, народ... искрами так и кропит!..

— Вестимо, с соломой не свычны... Бяда!.. — заключает теневой сосед.

В избах у нас тоже — кто кушает просто чаек, кто с подливочкой, и, не глядя на полночь, умные речи катятся, как шастаный горошек.

Ровнехонько в шестой раз Вопросительный предъявил мне непрошенную весточку по прежнему образцу: «Однако ж, Феопен что-то исчез! Как бы чего там с ним не случилось!..» — и снова укатил от меня куда-то.

Наконец-то полчаса спустя вернулся он с веселым лицом, тронул меня пальчиком и мигнул глазком.

Мы вышли в сени.

— Феопен вас просит к себе, — сказал он почти шепотом. — Да посмотрите, что с ним сделалось! Я хохотал до слез!

— Как? Что же такое? Где он?

— Ступайте вон к Пашке: тот вам укажет.

И Вопросительный отпустил меня вперед.

Было лунно, но сильный осенний ветер гнал по небу дождевые облака, и водворялся мрак, после чего опять прояснивало. В эту минуту луна выплыла на чистоту, и Пашка отпечатался ясно со всеми подробностями. Он стоял шагах в двадцати от дома, среди дороги, и рассуждал с каким-то прохожим святошей. Подойдя ближе, я увидал сгорбленного старика в новых лаптях и посконных онучах; черный подпоясанный ремнем зипунишко едва доходил до колен; на голове странника была обыкновенная плисовая шапочка гречневиком, какие носят монастырские служки и вообще люд богомольный.

Из-под шапочки неравными прядями падали почти до плеч нечесаные волосы; старик опирался на длинную палицу с себя ростом; за спиной у него висела утробистая белая котомка. Оглядев странника враз, я обратился к Пашке.

— Где ж твой дядюшка? — спросил я.

— Хто ш его?.. Сейчас был тут, об вас спрашивал, — отвечал тот с усмешкой.

Вопросительный за спиной у меня прегромко захохотал.

— Об вас я хлопочу, стараюсь, — вы же от меня и отвертываетесь! — заговорил странник Феопеновым голосом.

Я раскрыл шире глаза, схватил его за плечи и повернул к свету. Передо мною стоял Феопен.

— Ну, батенька! — сказал я. — Хоть бы ты меня отдул этим костылем, право, не узнал бы я тебя ни за что!

— Ага! Ну, ступай теперь, Пашутка, приколи зайца. А мне вам, сударь, слово молвить, — сказал Феопен и тронулся в сторону.

Пашка ушел направо, и Вопросительный остался один посреди дороги.

— Не сказывайте там, что я вернулся, — начал Феопен. — Не люблю я этих спросов-допросов.

— Хорошо. В случае чего, я знаю, как им сказать.

— То-то! А теперь я вас попрошу сходить туда, к барину: неравно, и спит, вам можно... Там, направо в углу, стоят два ружья; которое подлинней — качновское, одностволка, из того вытащите шомпол: при нем крейцер есть. Мне он нужен.

— Хорошо.

— Который-то теперь час?

— Три без чего-нибудь, — отвечал я.

— Шутка, до которых пор... значит, пора! Прикажите вашему Игнату, чтоб от уздечек бубенчики отцепил да заложил парочку в телегу. Я с Пашуткой тронусь скоро... Тут недалече, рукой подать: версты полторы каких-нибудь. Да без меня тут, как уедем, наблюдите, чтоб у всех охотников лошади стояли оседланными, начеку.

— Ладно! Сейчас тебе я шомпол принесу, а там и Игната на ноги! Ну что, Скипидар тут? Приехал? Наши охотники Фотьку видели.

— Тут, налицо. Я с ним и лясы разводил... Только не говорите там до поры до времени.

— Будь покоен!

Я отправился в квартиру Алеева. Сам он, Рунов и еще двое наших крепко спали, остальные, втроем, сидя у стола, о чем-то горячо рассуждали. Я вынул шомпол и ушел, никем не замеченный.

Вопросительный встретил меня на пороге.

— Ну что... вы того... Там спят? — проговорил он так, что я понял сразу, о чем именно он хотел спросить, но проклятое это условие замораживало бедняку язык. Мне индо жалко его стало.

— Да, спят, — отвечал я. — Неравно пойдете туда к нашим — не говорите, что Феопен тут. Знаете ли, ведь он видел Скипидарку!

— Видел?!..

— Да. И чан вместе пили, и в карты играли по носкам. Только молчите там.

— Еще бы!.. Батюшка, что это за диковинная личность! Это что у вас?

— Так, прутик. Пойдемте туда к нему.

Мы вошли в избу, занятую алеевскими охотниками. Кое-кто из них спал. Тут же прикорнул на лавке и мой Игнат. Я сунул шомпол в угол и показал на него взглядом Феопену. На столе лежали его котомка и плисовая шапка, к которой были подстегнуты на затылке чем-то подчерненные пеньковые пряди, так походившие впотьмах на человеческие волосы. Пашка белковал зайца; Феопен собирал печень и запекшуюся кровь в крошечный муравленый горшочек. Почти по пятам нашим вошел Пугач и, остановясь у порога, значительно глянул на Феопена. Я в это время разбудил Игната и отдал ему приказание насчет лошадей. Пошептавши в сенях с Феопеном, Пугач снова пустился бегом и исчез за двориками в кустах. Ветер утих, насупило, и закапал ленивый дождик.

Кропотовские охотники принялись помогать Игнату. Вся эта работа шла у них молча. Тройка живо поспела к отъезду. Положили в телегу охапку соломы и застлали ее ковриком. Игнат сел. Охотники скучились и молча глядели на телегу: у всех лица были степенные; в глазах просвечивала заботливая дума... Вышел Пашка с горшком, и вслед за ним появился Феопен с шомполом в руках, в том же странническом наряде; разница была лишь та, что от плисовой шапки были отпороты космы, а из-под левой полы зипуна выглядывал конец охотничьего ножа.

— Что ж это! — заговорил Феопен, взглянув на готовых к его услугам лошадей. — Я сказал: пару! Ребята, отстегните одну: там, в кустах, тесно. Дорога в одну колею. А ты, Пашутка, садись. Свору взял?

— Ребята, дайте кто свою свору! — сказал Пашка и полез в телегу.

Правую пристяжную отстегнули тотчас. Телега тронулась и остановилась в подворотне. Феопен Иванович вышел на улицу, сел на завалине и пропустил превкусную понюшку не спеша. Охотники, один по одном, собрались в кучку у крайнего двора и молча глядели на завалину... Рассветало. Появился снова Пугач и подошел к завалине. Феопен только что поглядел на него, нюхнул наскоро и прорек к Игнату:

— Трогайте за нами!..

Впереди шел Феопен Иванович в странном своем наряде и с шомполом в руке; рядом с ним шел Пугач. Оба молчали. Телега медленно плелась по их следу, и вскоре все это скрылось из наших глаз.

— Батюшки! Сердце у меня замирает! — сказал Вопросительный.

Я взглянул на группу наших и кропотовских охотников. Все они стояли потупившись: хоть бы полуслово проронил кто-нибудь из них! Только в то время, как телега скрылась в кустарнике, двое махнули как-то энергично рукой, сняли шапки и перекрестились. Мы ушли в свою избу.

Толстяк, в беличьем халате, прикорнул на голой лавке; тут же, протянув свои журавлиные ноги, спал на локотке Бацов; Андрюша Панской тоже храпел напропалую; остальные сидели вокруг стола с картами в руках и от нечего делать усердно козыряли.

— Ну, господа, — сказал я негромко, — пробил час роковой! Теперь гадайте-ка: красная или черная?

— А что? Видно, пошла битка в кон? — заговорили игроки, бросая карты.

— Нет! Нет! Голубчики вы мои, что это? Нет, не могу... Как ни усиливайся, как ни зажмуривайся! — заговорил Толстяк, поднявшись мгновенно. — Ну что, дружки вы мои? Говорите уж... Ох, господи! Вот мука — ночь не спать! Ну, что у вас там?

— Началась работа, батенька!.. Мне недосуг. Вот Илья Васильевич вам скажет, — ответил я и, раскурив сигару, пошел к охотникам.

Эти последние кто поил, кто оседлывал своего скакуна. Собаки поднялись и, подбежав каждая к своей лошади, радостно ныли и взвизгивали. Какая была резкая разница в настроении охотников: алеевские, которые еще не нюхнули Скипидара, управлялись с своим делом исподволь, весело, шутя: лаконизм и неизбежные остроты были уже в ходу.

— Вы бы, — начинает Никита, — Андрей Яковлич, своего Ахида хоть в закуту приперли! Неравно нюхнет Скипидара, как раз шпат прикинется!.. А жаль! Собачка степенная, сердце у нее отходчивое, к зверю ласкова...

— Молчи уж, заднее поспевало! Самому б переносицу не помазали; в те поры... — Андрей умолкает и тянет зубами нахлестный ремень от подпруги.

— Ха, ха, ха! Сзаду поспевало, спереду гаркало! Вишь, ему спозаранок какую кличку — словно калач мениннику! — подхватывает борзятник Николай, и так далее.

Между охотниками нашими и кропотовскими было совсем не то: тут все степенно, молчаливо, сдержанно. Лошади были уже у всех оседланы; один Кондратий отстал от прочих.

— Что, приятель, опоздал? — спросил я.

— Что, сударь, уж и не знаю, как сказать. Сердце колотит так — вздохнуть не дает тебе! Словно отца с матерью хоронишь... Руки тож не свои будто...

— Ну вот, ждите теперь, что будет, — сказал я и пошел к Алееву.

Откуда ни возьмись — ветер, и хватило так, что я насилу удержал шапку на голове. Из тучки брызнул крупный и частый дождь. Я рысью добежал до сеней. У Алеева тоже поднялись все и пили уже чай. Разговор мне не понравился: толковали о Феопене, но как-то холодно, безучастно.

— Да, я думаю, так поступить ему было бы всего вернее! — заключил один из умников.

Начала этой тирады, по счастью, я не слыхал.

— Нет, — возразил другой, — мне кажется, что ему всего бы и легче и удобнее было еще с вечера употребить всех охотников в дело, рассадить их по местам и таким манером составить из них цепь, и, когда бы тот тронулся, тут — свисток, другой... и так — радиусами, незаметно — враз сойтись и накрыть дружка!.. Дескать, милости просим! Не угодно ли?.. Пожалуйте-ка на расправу!..

Стало противно слушать. Допив наскоро свой стакан, я ушел.

У нас в избе было совсем другое: Бацов широко шагал из угла в угол, видимо озабоченный своими помыслами; остальные сидели понурясь; Добряк просто-напросто томился, изнывал. Вопросительный куда-то умчался.

— Друг ты мой сердечный! Скажи же, скажи... что там такое? Вот напасть! И не знаю, что творится со мной... точно на эшафот меня ведут! Ну, что там? Не заметно ли чего? А?

— Ничего,— отвечал я. — Был дождик, теперь прояснело.

Минут десять протекло после этого в скучном, тупом раздумье. Вдруг все мы вздрогнули: Вопросительный громко застучал кулаком по раме и кричал во всю глотку:

— Смотрите, смотрите! Скачут! Кого-то везут!

С этим возгласом всех нас словно ветром выдуло из избы. Толстяк бежал прытче всех.

Минута замечательная! Живая картина! Мужики, бабы, псари, обозничие, охотники словно вырастали из земли, группировались вокруг нас и глядели без отрыва направо на дорогу... Там по изволоку скакал к нам Игнат — во всю прыть; лошади тянулись в ниточку, стлались по земле... Сзади сидел Пашка, придерживая руками что-то темное. Ближе и ближе... и вот рассвирепевшую пару едва смогли остановить у наших ворот. Мы обступили телегу. Пашка с разлета прыгнул наземь и закричал:

— Охотники, на конь!

В телеге лежал связанный по рукам и ногам Фотька.

— А, один готов! — взревели разом кропотовские и стремглав кинулись на двор к своим скакунам.

— Вот что, господа, — продолжал Пашка, с трудом переводя дыхание, — дядюшка наказал, чтоб этого парня запереть на замок: не убежал бы, а господ чтоб с нами не было никого: одни чтоб охотники.

Сергей-выжлятник подвел к нему оседланного коня.

— Где же Феопен? — спросил я.

— Там, ловит Скипидара! — отвечал Пашка, торопливо занося ногу в стремя.

Он натянул поводья, толкнул и помчался. Следом за ним земля застонала: тридцать налетов рванули на всех духах и в один медленный поворот глаза скрылись направо в кустарнике.

К нам подошел Алеев и прочие господа.

Псари сняли Фотьку с телеги и, по приказанию Ивана Николаевича, развязали ему руки. Мальчик казался мне близким, к помешательству: что ни делалось с ним, он как будто не сознавал, на ногах он едва держался, глаза блуждали. Отчаяние и испуг — вот два чувства, которые заполонили всего его окончательно. Преступник, выслушавший свой смертный приговор, едва ли бывает сильнее потрясен и взволнован.

— Ну вот ты и попался! Ну вот ты какой! — начал Добряк своим мягким тоном, расправляя мальчику взъерошенные волосы. — Крестная твоя — женщина хорошая, а ты вот негодяй вышел! Что ж теперь? А? Бить тебя, увечить не годится, ты и так тово... Эй! Дайте-ка ему чайку: пусть напьется, оправится; а то он тово... — и в таком роде пошло надолго «прегрозное» распекательство.

Слова эти лучше всякого лекарства привели мальчика к правильному сознанию: чувство и рассудок в нем пробудились; мышление приняло оборот правильный, слезы потекли из глаз, и в то же мгновение он очутился на коленях:

— Батюшка, барин, Иван Николаевич! Господа милостивые! Простите, помилуйте!.. Что ж, я ни в чем... наше дело подневольное! — вопил Фотька, все-таки, как было заметно, ожидавший для себя грозной расправы.

— Ну, ну, ведите его в избу, — заключил Добряк. — Ступай напейся там чайку, отдохни... Смотрите, вы! — продолжал он к людям. — Не зевайте с ним! Это Скипидаркин выкормок: в щель выскочит, бестия!.. Смотри, ты мне не утеки, разбойник!.. Видишь, велено тебя на замок; значит, ты тово... Ну, а как он даст тягу? — обратился к нам Добряк. — Что тогда с ним? А?

— Ну, тогда известно: повесить его! — отвечал Панской.

— Да, да, — заключил прыткий вершитель Фотькиной судьбы. — Слышь, вот что будет! Беда!

— Нет, батюшка, не убегу! Куда мне!..

Вся эта коротко изложенная процедура с Фотькой длилась, пожалуй, не меньше часа; все мы как-то увлеклись виденным и совеем позабыли о Феопене и наших ретивых охотниках. Что там творилось у них? Никому не приходил в голову этот заботливый вопрос. Фотьку наконец увели; Игнат отъехал; мы остались на месте и дослушивали Добряка.

— Ну вот, голубчики вы мои, что тут делать? Что делать? Феопен приказал запереть его на замок, а как тут? А?.. Мальчик напуган и без того... Он не виноват. Что его за вин...

— Чу!.. Вот он! — крикнул Бацов, и все мы вскинули руками; сердце дрогнуло...

— Бац! Бац!

И вслед за тем два выстрела залпом: все это очень явственно покрылось стонами и таким зловещим гулом, который слышать было страшно и от которого не чаялось добра.

— Господи! Господи! — взмолился Добряк. — Ну что же теперь! Голубчики!.. Ну, вот и натворили чудес!.. И охота, право!.. Этот там Феопен еще!.. Ну, что придумал? Каких бед... да убил, наверное, двух, трех... Батюшки, стонут! Вон орут как! Поезжайте же кто-нибудь туда!.. Уймите там, помогите!..

Изрекая все это, Толстяк наш вертелся, как кубарь, обращаясь ко всем с мольбой. Но я был занят не тем: с последним выстрелом Лука положил руки ко мне на плечи; глаза его пламенели.

— Работает! — проговорил он, расширяя ноздри и почти шепотом. — Молодец мужчина! Все мы перед ним — дрянь, мелюзга!.. Ну, что ты тут тарантишь? — добавил он к Добряку. — Пустяки! Нечего тут хныкать! Ступай домой, сядь, успокойся!

Добряк совсем растерялся: как послушный ребенок, он замахал руками и пошел в избу.

Не меньше получасу простояли мы тут в полнейшем смущении, жадно прислушиваясь ко всякому отдельному звуку, какие доносил к нам легкий ветерок. Там, за кустами, общий гул как будто умолк, но все-таки по временам были слышны резкие вскрикивания одного или двух голосов. Что там творилась — для всех нас был вопрос тяжелый и мучительная загадка. Наконец-то мы дождались! Алеевский борзятник Афанасий выехал резкой рысью из кустов и держал к нам. Толстяк очутился уже впереди нас и заранее вопрошал:

— Что? Ну что? Говори уж!.. — и прочее.

— Ничево-с! — отвечал вестник, слезая с лошади. — Скипидара словили!

— Ну да! А там что? Стрельба эта и ружья... и все такое! А?

— Ничево-с; двух подстрелил. Вашему Кондратию палец отгрыз! Никите прикладом бороду рассек!

Толстяк уже больше не допытывался. Афанасий обратился к Алееву.

— Феопен Иванович, — сказал он, — ждет вас, сударь, туда да еще из господ, чтоб человека два-три с вами, которые Скипидару не знакомиты.

— Ладно! Что ж, господа, кто со мной? Поедемте!

— Мне нельзя, — сказал Бацов, — меня он знает. Поезжай, пожалуй, ты, — обратился он ко мне, — да вот Андрей Астафич. Вы — народ, не известный ему.

— Меня он тоже не знает и имени не слыхивал! — подхватил Вопросительный, глядя на нас с мольбой.

— Ну да, — заключил я. — Поедемте вчетвером. Велите седлать.

Вопросительный ринулся, как из лука стрела.

Через пять минут после этого мы ехали уже спорой рысью по мелочам; вдоль большой дороги от двориков — направо, широким склоном — тянулся этот кустарник к болоту, где местами поблескивала узенькая речка, образуя заводи и просторные плавуны, поросшие густым камышом.

— Ну что, он в самом деле поранил народ? — спросил Алеев у нашего проводника.

— Никак нет. Это Феопен Иванович велел им падать, как станет стрелять; Кондратию-таки палец отгрыз, почитай, совсем. Никиту тож двинул порядком.

Проехав с версту мелочами, мы, наконец, узрели место недавнего побоища и пленения Скипидара Купоросыча. Зеленая поляна узким концом направо упирала в болото, налево она расширялась и заканчивалась почтовой дорогой, на той стороне тянулся по бугру сплошной кустарник, тут стояли группами наши охотники и весело о чем-то рассуждали, лошади, сомкнутые пятками на чубмурах, стояли подальше в кустарнике.

— Вот он, и Скипидар! — сказал Вопросительный, когда мы спускались шажком в лощину.

Мы спешились и пошли обозревать интересную картину. На первом плане красовался Скипидар. Он сидел на лугу, протянувши одну и согнув в колене другую ногу; руки его были отведены назад. Ущемив их между колен, Никита придерживал сзади Скипидара за плечи. Этот мотал головой и как будто усиливался встать. Мерзкое и без того личико его было искажено сильно; глаза тупо глядели вперед, и были они точно сонные. Тут же на лугу валялись два ружья: одно было сильно исковеркано, другое как-то уцелело. Направо, на лугу, за спиной Скипидара стояла его троечная телега. Около нее хлопотали Феопен и трое охотников. Опять-таки сзади всего этого налево, на бугре под кустом, лежали двое. Один из них был накрыт с головой серым армяком, другой, Гаранько, бацовский подвывало, лежал на боку.

Подальше от них, под кустом же, ногами к болоту, лежали двое связанных: это были Швырок и Емеля Пугач. Возле Швырка, сиротливо скучившись, сидели четыре тощие гончарки, остальные две шнырили по лугу, разыскивая на авось что-нибудь глотнуть с голодухи.

Взглянувши мимоходом на Скипидара, мы пошли осмотреть вначале наших мнимо умиравших. Под армяком лежал кверху носом Пашка. Левая сторона его лица была вся в крови, по лбу, вплоть до уха, она запеклась печенками, волосы на левом виске слиплись в виде лепешки. Все это оказалось явственно, когда я приподнял полу армяка. Пашка взглянул на нас и засмеялся.

— Вот что, сосед! — сказал он Гараньке. — Как бы палочку, что ли, поставить тут, сбоку, а то эта сушина щекотит по носу, смерть надоела, дышать неловко вовсе.

У Гараньки из-под расстегнутого казакина тоже выглядывала тряпка, пропитанная в крови. Подошел Феопен.

— Для чего ж это ты их уложил тут, с этой подмазкой? — спросил Алеев.

— По делу приходится так: пусть их маленько полежат, постонут: промеж народа лучше слух пойдет...

Мы пошли к Швырку. Тот лежал связанный по рукам и ногам, мотал головой, покряхтывал, но все-таки по старой привычке болтал без умолку:

— О-ох, ребрушки, мои ребрушки! Крепки были вы, сударики, да пораскачались! — и тому подобное. Увидя нас, он оживился и принялся болтать с прибаутками: — Э-эх, господа наши, милостивые, бары честные! Стрельцы мы с Берендеичем плохие!.. Ох, грехи наши тяжкие! Прикажите налить порскале из баклажки!..

Рядом с ним лежал Емеля, легко связанный по рукам. Он поглядывал на все равнодушно и, увидя нас, лукаво улыбнулся.

— На что ж ты, Феопен Иваныч, связал Емелю? — спросил я потихоньку.

— А это так, для отводу, чтоб те не заподозрели. Пусть его, не долго... Становой приедет — отпустим.

Он обратился к Алееву, поговорил с ним о чем-то весьма тихо, и мы тотчас же пошли к Скипидару.

По пути нам встретился Кондратий: сидя под кустом, он управлялся со своей рукой; кровь сочила сильно; мякоть большого пальца левой руки была почти откушена.

— Эге, Скипидар-таки попятнал тебя порядком! — сказал я.

— Да, зубы здоровые... — начал Кондратий.

— Что мелешь? — перебил Феопен. — Тяни в одну... Это ему, сударь, должно быть, картечью отнесло! — пояснил он.

Мы пошли дальше.

— Ты что за человек? — спросил Алеев строго, остановись против Скипидара.

Тот только оглянул нас и молчал.

— Ты по какому праву вздумал увечить и подстреливать людей? — спросил Алеев снова.

— Я не нап... они напали... убили... ограбили, руку... вот сломали... — болтал Скипидар вразнобой, с хрипотой.

— Ну, это будет видно... Эй, охотники! Свяжите его! Что вы с ним церемонитесь? Да пошли за сотским, чтоб...

— Господа! Иван Николаевич просит вас, поскорей! — перебил посланец, прискакавший во всю прыть.

— Что там?

— Становой приехал! Ждут вас.

Мы тотчас же уехали, только втроем. Вопросительный отстал от нас.

Тем временем, пока доехать нам до места, чтоб не возвращаться по пяти раз за пояснением и стать твердой ногой на почве последовательности текущего рассказа, я считаю необходимым сказать несколько слое о действиях Феопена, предшествовавших поимке Скипидара Купоросыча. Не вдаваясь в разъяснение плана, по какому производилось исполнение этого доброго дела, обращусь лишь на короткий срок к тем его действиям, какие уже были у нас в виду.

Люди, обладающие настолько практическим смыслом, на сколько владел им Феопен Иванович, бывают всегда настроены так, что в делах, их особенно озабочивающих, относятся с крайним недоверием ко всему; а потому, не надеясь вполне на полученные сведения, ни на содействие таких персонажей, как мельник Федор Евстигнеев и Емеля Пугач, Феопен Иванович изволил себя гримировать и отправился ковылять с странническим посохом по той самой дорожке, где следовало проезжать Скипидару Купоросычу. Все это было им произведено собственно для того, чтоб успокоить себя и расположить свои действия сообразно с обстоятельствами. Пять часов битых просновал он тут, пока дождался наконец желанного поезда.

— Господа честные! Не знаете ли, как мне тут пройти на Зарамное? — спросил затейник, подойдя к Скипидаркиной телеге.

— А вот, версты две пройдя, будет поворот налево, в гору, по поруби, — отвечали ему. — А ты, человек божий, откуда держишь путь? — добавил Скипидар.

— А вот из щолоковских двориков.

— Ага! Не видал ли там, дедушка, наши охотники приехали, что ль?

— Как не видать, сударики! Много их таматко... За час так, как мне уйти, прибыли новые, по этой самой дорожке.

— Слышь, стервец? — сказал Скипидар и повернул на мельницу.

— Ладно! — повершил Феопен и пошел следом за Скипидаром.

Дальнейшие его действия были уже у нас в виду: отправившись наконец с шомполом в руке для поимки Скипидара, который в это время был уже на том самом месте, какое указал ему тот же Феопен Иванович через посредство Пугача, как удобнейшее, затейник наш с полпути отослал Емелю бегом к Скипидару с известием, что охотники «спят, не просыпаются, лежат, не пробуждаются» и так далее, и сам, оставив телегу с Игнатом и Пашкой, подобрался ползком к крайнему кусту и принялся не без удовольствия созерцать желанную картину...

Прослушав донесение Пугача, Скипидар тотчас же приступил к делу: поднеся спутникам по хорошей чепуруле, уложил он все бережно под циновку и, подсвистнув собак, отправился с трещотками в болото. Пугач, по проекту того же Феопена Ивановича, обязан был проводить их ближайшим путем к месту и насадить собак прямо на гнездо.

— Ладно! — шепнул себе под нос Феопен.

Возле него очутился Пашка.

Оставшись в одиночестве, Фотька от скуки замурлыкал было вначале песенку, но, когда поднялся ветер и хлынул спорый дождь, он умолк, окутался циновкой и сидел недвижимо. Через минуту после этого он уже лежал, опрокинутый на спину на мокрой траве, а приставленный к горлу нож заморозил ему надолго язык.

Отправивши Фотьку, Феопен Иванович вернулся к телеге и занялся делом: он бережно вынул оба ружья и с помощью своего шомпола переместил имевшуюся в стволах картечь к себе в карман, забил пыжи обратно и положил ружья на место. После того он обратился к Скипидаркину экипажу: надрезал у коренника один гуж так мастерски, что на взгляд этого не было заметно, но при малейшем напоре лошади он должен был лопнуть неминуемо, вынул все четыре чеки из осей я пошел с ними в кусты поджидать охотников. В это время в болоте собаки и трещотки, повершаемые звучным голосом Швырка, гамели неистово, а Феопен Иванович под шумок распределял уже охотникам, кому где быть и что делать, кому от выстрела падать, а кому живу быть и за что приниматься. После этого он разделил их на две половины: одни остались при нем, другие тронулись в те кусты рысью через луговину.

— Смотрите ж, ребята, — наказывал вожак, отпуская их, — разместитесь подальше и глубже как можно, чтоб не был никто на виду. Да буркалы не распускай, а глядите все оттуда вот на эту сосну. Я буду под тем кустом и, как вам тронуться, кину шапку вверх; тогда все шагом держись плеча и заравнивайся — ходой, никто не вылазь вперед: будет ли кричать вам, стрелять станет — все молчи, как пень, и знай себе заравнивайся... Смотрите, что говорил я допрежь этого, помни всяк! — крикнул он им вслед и пошел под свой куст, откуда был хорошо виден узкий клин болота, а также и правый бок Скипидаркиной телеги.

Теперь обратимся на минуту к самому Скипидару.

Вернувшись бегом из болота, этот последний заскрипел зубами и начал изрыгать проклятия и грозные посулы на долю отсутствующего Фотьки, и первой его заботой было ринуться к телеге и осмотреть ее внутренность: по справке оказалось, что все было в прежнем виде: ружья целы, пистоны свежи, дула с зарядами; остальное все — провизия, баклажка и все прочее — лежало по своим местам.

Тем временем Швырок с Пугачом орали во всю глотку, выкликая мальчика из кустов.

— Сам я сбегаю, пошарю по кустам: не там ли где залег? Спит, небось!.. — сказал Пугач.

— Черт с ним, пусть дрыхнет! Некогда возиться: день давно... То и гляди, нагрянут! — заключил Скипидар, подавая ему налитый стакан.

— Кропотовские найдут — бока всполощут! — добавил Швырок, принимая любовно очередную порцию. Но ему не удалось пропустить и двух глотков, как налево, в кустах, недалеко от сосны, высоко взвилась черная плисовая шапочка и, как лопнувшая ракета, тихо упала опять в кусты. Ни Скипидар, ни его собеседники этого не заметили.

— Стой! Никак, они! — крикнул вскоре Емеля, указывая направо, в глубину кустарника.

— И то! — проговорил Скипидар, торопливо упрятывая баклагу. — Стервец, садись! По всем по трем! Держи лугом на дорогу! Они нас еще не видят...

— Уж мне не к вам ли присесть? — заключил Пугач. — А то попадешь если к ним в лапы — беда!

— Садись! — крикнул Скипидар и сам прыгнул на облучок.

Швырок схватил вожжи и гикнул. Тройка подхватила с места, но со вторым скачком коренника дуга начала тихо клониться назад и шлепнула на седелку. Оглобли повисли на чересседельнике.

— Что это? Скорей! — крикнул Скипидар, прядая глазами направо и налево: по кустам то там, то здесь показывалась шапка, инде выпячивалась грудь и лошадиная голова...

— Батюшки! Гуж лопнул! — крикнул Швырок, оглядевши порчу.

— Ну, супонью, что ли... скорей! — командовал Скипидар тревожно.

Швырок снял с себя наскоро ремень и, пропустив его под клещи, притянул дугу с оглоблей, захлестнул все на мертвую петлю и прыгнул в телегу.

— Ну, теперь хоть на рысях — держи прямо к мосту!.. Они еще далеко! — твердил Скипидар, вглядываясь в мелькавших там и там охотников.

Швырок заорал снова; лошади побежали спорой рысью, но прыть их не продолжалась и на десять саженей. Ток, ток, шек, шек! — и телега тихо склонилась на правый бок, запахала задней осью по углу, колесо откатилось прочь, за ним прыгнули Скипидар и Пугач... А охотники чинно, ровно, ни на что не глядя, никуда не спеша, шуршали листвой и двигались по кустам.

— Стой! — закричал Скипидар, оглядев все враз. — Чоки вынуты! Засада!

— Что ж теперь нам?.. — заорали Швырок и Емеля. — Куда?..

— Ну, теперь... нам с тобой... пришлось... — прошипел Скипидар с икотой и кинулся к ружьям. — Ты, Емельян Павлов, — добавил он, — надевай скорей колесо и веди коренную под уздцы. Шажком, уйдем еще далеко...

Емеля суетливо подкатил к телеге и надел колесо. А охотники тем временем вышли из кустов: направо, налево, сзади, спереди все были охотники...

— Ну, теперь трогай! — понукал Скипидар.

Пугач повел коренника под уздцы, двинулся шагов на пять вперед, и дугой его больно ударило по плечу: телега стала... А охотники тихо, не спеша заравнивались — цепь густела... В середине шел Феопен.

— Вот он сам ловчий, Феопен! — шепнул Пугач Скипидару.

У того екнуло сердце и онемел язык: перед ним в сорока саженях появился вчерашний странник: вместо палицы и котомки был у него шомпол под мышкой и горшочек в руке. Охотники стройной цепью тянулись от него направо, налево и охватывали Скипидаркин поезд со всех сторон.

Подойдя на дальний выстрел к Скипидару, Феопен высоко поднял над головой свою плисовую шапочку: но этому знаку охотники в один прыжок спешились, и, оставя коней, пошли они к Скипидару, молча и той же мерной ходой.

— Стервец! Как выстрелю — бей в кучу, а меть по ногам! — сказал Скипидар. — Охотники! — крикнул он что есть мочи. — Я знаю, за чем вы идете, чего вы хотите!.. Но, богом клянусь, буду бить наповал!.. Слышали?.. Лучше стойте... отойдите от греха!..

А охотники — молча, ровно, тихо — ближе и ближе...

— Стойте, говорю! — крикнул Скипидар грозно, отчаянно и прицелился в Феопена. Выстрел наконец грянул. Пашка упал и застонал... а охотники шли и шли...

Скипидар раскрыл широко глаза, перевел с трудом дыхание, вскинул снова приклад и наметил прямо в грудь тому же Феопену и... выстрелил опять. Упал Гаранька и застонал... Феопен и охотники шли и молчали. В это время, за спиной у Скипидара, Швырок — для очистки совести — поднял ружье вверх, потянул за оба спуска и бросил ружье. Залп еще не умолк, как повершил его свисток Феопена Ивановича, и в то же мгновение с страшным гиком шестьдесят здоровенных рук замахали над головой оторопевшего Швырка и Скипидара.

Остальное мы уже обозрели.

Близ нашей избы стоял тарантас тройкой и смиренная обывательская подвода. В избе, где собрались почти все наши, сидел местный становой пристав. Это был (что я и прежде обязан был сказать) молодой мужчина лет двадцати семи, тонкий, гибкий, с приятною наружностью и весьма облагороженными приемами. Господь ведает, что там у него было внутри, как у станового, по крайней мере в словах и поступках своих он проявлял и здравый смысл и разумное отношение к своей служебной роли. Во всем остальном он был приличнейший господин, каламбурист и приятный собеседник.

— Ну что? Ну как? Что там? Как там? — посыпалось на нас отовсюду.

Алеев держал за нас речь. Что говорилось, я не вникал, потому что был занят исключительно одним Лукой.

— Ну что, как ты находишь Феопена? Что он в этом деле, по-твоему; как: тверд, силен, или... — начал Бацов, когда мы очутились с ним в сенях.

— А черт знает! — отвечал я. — Ты знаешь ведь: человек этот замкнут семью замками, в него не дороешься. Узнать же всей сути, разговориться с ним было некогда.

— Однако ж общий взгляд твой, с нахлесту, каков?

— А по-моему, сказать тебе правду, строит он здание свое, кажись, на песке. Не знаю, какой у него там фундамент под этой зыбкой почвой, а огляженное мной все кажется и жидко рыхло донельзя. Так, например, наклал он этих мнимо умирающих и залепил их заячьей печенкой. Твоему Гарасиму пихнул за пазуху тряпку, пропитанную тем же материалом, Пугачу для чего-то скрутил руки назад, один лишь Кондратий, с отгрызенным пальцем...

— Как, и Пугача он скрутил? — перебил Бацов.

— Да, лежит связанный.

— Ну, милка мой,— заключил Лука,— значит, нам еще рассуждать рано! Пойдем туда!

— Вот вам и все, о чем желали вы знать, — заключил Алеев, когда мы очутились в избе. — А я, — добавил он к становому, — приказал его просто-напросто связать.

— Что ж, так и следовало, — закричал тот. — С разбойниками иначе как же? Что с ним церемониться?

Вскоре вошел к нам сотский с докладом, что понятые собраны и уже отправлены на место. Все мы не замедлили сесть на коней и всем обществом поехали глазеть на Скипидара. Добряк поместился в тарантас к становому.

Картина была та же, с той лишь разницей, что на лугу, кроме наших охотников, собралась уже порядочная кучка зевак, а возле Пашки стояли две бабы: одна молча и подгорюнившись, другая разливалась горючими слезьми и, захлебываясь, причитала: «Родимого ба-атюшку, ма-атушку ты паки-и-инул! Мал-аду жену, малы-их де-э-этушек!..» — и прочее.

— Посмотри, как приятель накаливает Феопена! — сказал мне Бацов, когда, обозревши разом картину, мы спешились.

Совсем в стороне стоял Феопен, и Вопросительный наш о чем-то рассуждал с ним очень энергично. Увидавши нас, Феопен Иванович бросил собеседника и направился к нам; Бацов накинулся на него со всей прытью и потряс за плечи.

— Ну что, дружок, как дела?

— Ничево-с... Вот кабы вы меня допрежь всего свели с становым; перво-наперво мне бы шукнуть ему кой о чем.

— Ладно, душенька! Тебе сейчас?

— Да, не худо...

— Ступай, Лука! — сказал я.

Тот ушел.

— Ну что, небось, надоел тебе тут наш товарищ? — начал я, указывая на Вопросительного.

— Э, уж не говорите... Всюду суется, до всего ему дело...

— Ну скажи, голубчик, без этого не отстану: как ему кличка?

— Уж вы пойдете тут с допросами...

— И не думай тут юлить! Говори уж... а то надоем пуще! — возразил я.

— Ну, что там, видимое дело — Акулькина балалайка! — решил Феопен Иванович и пропустил превкусную понюшку.

— Вот вам, Николай Иванович! Это он самый! — сказал Бацов, показывая на Феопена.

Становой внимательно оглянул его и улыбнулся: эти лапти и весь наряд нашего мудреного ловчего его очень озадачивали.

— Я бы ни за что не признал его за охотника. Да это как есть юхновец! — сказал он.

— А вот я-то и есть самый дошлый охотник с должностными господами лясы точить. Позвольте, сударь, вам слова два молвить: может, они вам и пригодятся, — баил Феопен, отклонясь в сторону.

— Ага, ладно! Что такое?

Мы с Лукой отошли к стороне и наблюдали собеседников.

Вместо двух слов разговор у них затянулся надолго. С первого же слова Феопена Ивановича становой наш потупился и слушал с напряженным вниманием; было резко заметно, как с каждым новым словом внимание это возрастало: один понюхивал наскоро и гуторил, прищуривая глазок, другой взмахивал руками и покачивал головой, наконец начал сам предлагать короткие вопросы и опять-таки покачивал головой в знак согласия. Увлекшись этим, мы мало обращали внимания на наших господ, которые, обступившими телегу, куда был положен Скипидар, что-то гамели там во все голоса. Наконец становой, дослушав, по-видимому, все, проговорил что-то наскоро, поманил рукой сотского и шибко пошел с Феопеном по направлению к Пугачу. Я отправился туда же, Бацов ушел поглазеть на Скипидара.

Не знаю, что было говорено до меня, но я застал уже Пугача на ногах. Сотский развязывал ему руки, а становой добавил: «Хорошо. Ступай теперь туда, к охотникам; там с тебя снимут показание».

Отсюда вместе с сотским и понятыми он отправился к Пашке. Баб прогнали. Николай Иванович стал на одно колено, вынул из-за пазухи у Гараньки тряпку, отслонил кафтан, потрогал бок и спросил, целы ли кости.

— Кажись, ничего, — отвечал Гаранька.

Тем же путем отслонил он полу армяка; все оглянули Пашку, который лежал зажмурившись.

— Ну, для этих требуется медицинское освидетельствование, — сказал он. — Сложите их скорей, вот хоть в мой тарантас, и свезите на квартиру. Тут лежать им сыро.

— А вот, сударь, этому палец отшиб; почитай совсем, — добавил Феопен, завладев кистью Кондратьевой руки и показывая ее понятым. — Глядите, ребята! Там вон одному бороду рассек, лошадей поранил...

— Ну, хорошо, — заключил становой. — Собери-ка, Феопен Иванович, своих охотников: надо с них поскорей снять показание. Теперь нам с тобой медлить не приходится.

Пришли охотники и уложили Пашку в тарантас, как кладут параличных или бесчувственно пьяных; после этого подвели под руки и посадили Гараньку. Тарантас тронулся. Баба снова заголосила.

После беседы с Феопеном Ивановичем становой наш заметно торопился с этим вовсе не важным для него делом. Возле Скипидаркиной телеги собрались все бывшие в деле охотники, Швырок и Емеля Пугач. Письмоводитель изготовился строчить их показания. Я с Лузгиным уехал домой. Через полчаса один по одному собрались и все наши. Добряк после бессонной ночи и всех крупных явлений, возмутивших его цыплячью натуру, был еще в чаду: все-таки загадка и нерешенный вопрос, чем все это кончится, возмущали его сильно. Наконец прискакал становой с письмоводителем, и с ними Вопросительный. У этого последнего физиономия была торжествующая.

— Ну что, дружок! — взывал Добряк к становому. — Скажите, что вы нашли там? Чего добились по этому делу с этим каторжником?

— Погодите, Иван Николаевич, не до этого теперь! — отвечал тот с крайним оживлением. — Ваше это дело жидко... выеденного яйца не стоит. Тут гудит не та песня! Эй, рассыльные, — крикнул он в дверь.

Из сеней вошли двое рассыльных и по солдатской привычке вытянулись у порога.

— Вот что, ты, Колпин, тотчас скачи домой: захвати пары три кандалов и поручни, а ты, Дудкин, с сотским перемените лошадей в Чулкове и скачите прямо в Маслово. Из Ракуш и Малина возьмите обоих сотских и к вечеру сбейте народа человек шестьдесят, на выбор молодцов, старья не нужно. Смотрите, чтоб были все вы наготове в Маслове к моему приезду. Я не замешкаю.

Вошел сотский с ружьями, с трещотками, с пороховницей и прочим припасом, заарестованным у Скипидара.

— Слушай, Иван Ермолаев! — обратился к нему прыткий начальник. — Тут ты примешь на руки арестанта: продержи его ночь у себя, а завтра доставишь его в становую квартиру. Караул строжайший, и боже упаси, если он улизнет! Тогда не пеняй ни на кого! Слышишь? Ступай теперь веди его сюда... надо скорей кончить с этим делом... Где у вас этот мальчик? — обратился он к Ивану Николаевичу.

Ввели Фотьку под надзором двух псарей и сотского. Мальчик был напуган. У него текли обильные слезы из глаз. Увидя перед собой начальственное лицо, он упал на колени и начал просить в чем-то прощения и пощады.

— Что ты, что ты! Успокойся, не плачь! — твердил становой. — С тобой ничего не сделают. Встань! Ты не виноват. Встань! Вот так!.. Я тебя завтра же отпущу домой... теперь вот только снимут с тебя допрос. Смотри, говори правду, ничего не утаивай и не прибавляй. Вот если станешь лгать, обманывать, тогда худо будет... слышишь?

— Слушаю. Что мне!.. Я что знаю, то и скажу, — отвечал мальчик, много успокоившись.

— Вот и хорошо. Что знаешь, то и говори... Ну вот, зачем, например, твой барин приехал сюда?

— Известно: волков распужать. Узнал, что охота будет сюда, вот и приехал в ночь, чтоб нынче тут, а завтра в Завалы, если господа тронутся туда.

— Прекрасно! — повершил становой и начал предлагать различные вопросы.

Мальчик отвечал без заминки и с полной откровенностью. Показания его во многом были крайне неблагоприятны для Скипидара.

Насчет употребления ружей Фотька показал прямо, что Скипидар каждый раз перед отправлением тщательно изготовлял их и постоянно наказывал ему при встрече с охотниками отстреливаться и метить вначале по лошади, потом по людям. Но всего больше позабавило нас следующее известие: со второго сентября текущей осени, то есть со дня радостного возвращения после разгрома гнезда в Лебяжьем, Скипидар изволил пожаловать обоих своих помощников: Швырка — в звание инспектора, а Фотьку — в должность ревизора всех охот — на следующем основании: доведя в продолжение текущей осени охотников до полнейшего отчаяния, Скипидар обложит их окупом — по три рубля с собаки. Вступив в должность, Швырок будет инспектировать правильность производства дела, а Фотька своевременно ревизовать количество псов, и за лишних взимать штраф в свою пользу.

Прослушавши этот забавный проект, мы хохотали от души.

— Прекрасно! — повершил становой. — Однако ж ты, Филип Степанович, занеси это в протокол. Это штука пригодная. Ну, ступайте теперь, кончай с ним скорее да пошли сюда этого Емельяна Павлова.

Письмоводитель увел Фотьку в избу через сени. К нам вышел Алеев.

— Вот что, Алексей Николаевич! — начал становой. — При первом с вами знакомстве я должен высказать вам величайшую благодарность.

— За что же?

— Ну помилуйте, этот ваш ловчий, Феопен, настряпал тут таких дел — и пересказать трудно!..

— Что же такое?

— А вот что: ни один, я вам скажу, доктор не пропишет так удачно рецепта, как он обточал и обставил это ваше дело. Одним словом, конечная гибель Скипидарки неизбежна. Вот напишем завтра губернатору, что оттуда... а полагаю, не иначе, как придется упрятать молодца за крепкие затворы... Вот узнаете все...

Вошел Пугач и запрядал глазами.

— Ну, любезный! — начал становой, усевшись и оглядывая собеседника с полным вниманием. — Мне надо получить от тебя необходимые сведения, для того чтобы на деле этом не оставалось ни сучка ни задоринки.

— Это точно-с, — отвечал тот.

— Во-первых, скажи ты мне... Да! Сходи-ка сначала спроси там сведение купца Блохина.

Через минуту Пугач вернулся с бумагой в руке.

— Ну-с, — начал становой, дочитавшись в бумаге, — одна гнедая, с проточиной на лбу, задние ноги по щиколку белые...

— Она самая, — заключил Пугач. — Другая бурая, в масле, в яблоках, белогубая.

— Так, верно. Теперь задача вот в чем заключается: ну, как он их в ночь спровадил куда-нибудь и я прискачу на пустое место? А?

— Этого не может быть. Он мне наказывал прийти на будущей неделе именно затем, чтоб свести их на дальние притоны, верст за сто; своим этим он не верит. А там хотел о Покрове сам вести их куда-то на ярмарку, чтоб продать по настоящей цене.

— Это ты знаешь верно?

— Верней чему не быть.

— Ладно! Это дело в шляпе... Ну, теперь насчет леса: найду я бревна, так, а чем уличишь? Как доказать, что они стяпаны?

— А клеймы, — возразил Пугач.

— А как они уничтожены? У всех воров есть своя музыка, а вот и у тебя, я знаю...

Пугач запрядал глазами и продолжал, минуя намек:

— Насчет клеймов не извольте сумлеваться: все налицо; это я знаю верно.

— А где бревна сложены?

— Внизу за двором, направо от риги, длинный половень увидите: тут и сложены. Снизу овсяной мякиной засыпаны, а сверху до застрешины солома навалена — так, словно омет какой. Тут они и есть.

— Сколько всех счетом?

— Двадцать восемь бревен сосняку, все до одного с казенными клеймами, да четыре дубка сверху неклейменых; все из казенной засеки... По осени хотел дом ганашить, и плотников уже принашел.

— Ладно! Значит, эти две статьи очищены... Ну, теперь возьмемся мы с тобой за главное: как этот по приметам будет из себя, главный из всей барсучьей породы?

— Как сказать... Борода черная, густая, лопатой, с боков проседь есть... Из себя коренаст. Не то чтоб высок был, да и не низок. Нос маленько с надломом будто. На лбу волосы, почитай, вовсе не растут: так, плешь клином кверху. В левом ухе серьга...

— Ну, а те? Барсучата?

— Один из себя черен вовсе. Борода круглая, густая — видно, что брита. Нос горбом. Над бровью — бородавка. Другой рыжеват. Борода редкая, клоком растет, побелей настоящих волос. От нижней губы шрам наискось по бороде словно глиста протянулся, волосом не зарастает...

— Прекрасно! А все-таки задача в том, будут ли они в сборе, застану ли я их? Ну, как он со двора, и они пойдут на рыски... Ведь это ночные мотыли!

— Ничего этого не может быть. При мне он обоим настрого наказал: «Пока вернусь, — говорит, — шагу не делать со двора». Те двое будут дома наверняка, а этому — и хотел бы, да ходить нельзя: на ноге рожа — как колоду разнесло... Барыня сахарной бумагой с мелом окладывает. С трудом переступать может...

— Ага, ладно! Этот-то мне важнее всего!.. Значит, я могу всех их застать на логове?

— Это беспременно.

Николай Иванович потер от удовольствия ладони и прошел по избе.

— Ну, теперь остается вот что,— добавил он. — Мне бы хотелось их накрыть сразу, без шума. На твой сгад, как удобнее это сделать? А?

— А вот чего же сручней: трещотки, благо, у вас... Про всяк час, днем ли, ночью, вернувшись под хмельком, на радостях, он ими трещит без угомона: оцепивши двор, поезжайте шажком по задворку к задним воротам и трещите в обе. Те двое спят на погребице, зараз кинутся отворять вам ворота, тут их и возьмете. Может, и тот спит теперь с ними, значит, и его спеленаете без лишних хлопот... А если у себя в норе — в те поры возжаться с ним несручно, хитростью разве...

— А что?

— Да там у него и ножи, и кистени, и всякий припас наготове: живой в руки вряд ли дастся!

— Ну, это уж дело мое! — заключил становой, подавая Пугачу деньги. — Вот тебе на выпивку, да, смотри, поберегай себя, не балуйся...

— Теперь понятно вам, — начал он по выходе Пугача, — как этот ваш Феопен посадил Скипидара вместо одного на четыре стула разом?

— Да, — отвечал Добряк, — дело это, как видно, заиграло не на шутку.

— Еще бы! Помилуйте! Тут — разбой чистейший, там — воровские лошади, краденый, лес, пристанодержательство: дезертиры, беглый каторжник. Уголовщина такая... Нет, я-то как рад! Представить себе не можете!

— А что?

— Помилуйте!.. От губернатора вот уж больше года нам просто житья нет: предписания эти да нахлобучки такие — и не знаешь, как отписаться... А как тут их разыщешь, не натолкнувшись на такой случай? Все равно, что в жмурки играть... Нет, этот ваш ловчий человек на редкость. Это, что вы слышали, все цветки, а ягодки самые у Марфутки в сундуках: вот припечатаем да пошарим. Там откроется такая связка крупных добродетелей...

Вошел письмоводитель с известием, что он кончил, и Николай Иванович страшно засуетился с отъездом. Было очень заметно, что дело это его сильно занимало. Еще не смолкли звуки колокольчика, как Добряк наш заметался радостно по избе.

— Ну вот, голубчики вы мои, — твердил он, — вот и Скипидар исчез! Совсем запропастился, а?.. И нет его больше!

— Что ж, тебе жалко, скучно стало! — возразил Лузгин.

— Нет, я не к тому, а вот как это ловко вышло — вдруг, и не заметили... Где ж это Феопен? Вот его бы сюда к нам... а?

— Он почивает сном праведника, только лапти из сена торчат, — отвечал Вопросительный. — И охотники храпят напропалую.

— А, ну и хорошо! Пусть его отдохнет... Я это все к тому, что, видите, вот услуга какая! Так нам бы сообразить, сообща и придумать, какую бы ему награду? А?

— Да, за это наградить следует, — отозвался кто-то в углу.

— Как хотите, а он сделал для всех большое одолжение, — добавил Рунов. — Что эти наши съезды, соглашения! Такая дребедень!..

— Ваша правда, — перебил Добряк. — Без него что бы было? Беда!.. Так как же, господа, говорите?.. Давайте придумаем сообща, как лучше! А? Ну, вот вы, Андрей Астафич, как по-вашему? Говорите!

— По-моему, — начал тот, кидая плутовские взгляды по сторонам, — чтоб почтить его подвиг и наградить по достоинству...

— Ну-с...

— Следует вам сложиться и собрать приличную сумму...

— Прекрасно... что же? Ну, говорите!..

— Да я и говорю: собрать сумму и соорудить мраморный обелиск. Поставить его на месте пленения Скипидара с надписью...

— Ха, ха, ха!

— Ну что вы, право!.. Какой у вас характер! Всегда вы наперекор...

— Пустяки, господа! — вступился Бацов. — Что тут молоть вздор. Не лучше ли нам соснуть пока до обеда, а там, после, все сделается...

— И то не мешает...

Я ушел к себе в тарантас, и уснул крепко. К двум часам в просторных сенях нашей избы люди составили три стола и кой-как их сервировали. Вскоре все сошлись и начали трапезничать. Подали второе блюдо, сиречь, по-походному — бараний бок с кашей, и следом за ним появился Феопен Иванович, наряженный молодцом: в синей венгерке, расшитой серебряными снурами с галуном, с кинжалом у бока на богатом черкесском ремне — памятный всем нам подарок Атукаева. Все мы, крайне обрадованные его появлением, загамели враз и каждый по-своему поздравлял с добрым концом его блистательного подвига.

Феопен Иванович откланялся и добавил:

— Что ж, господа, долго ли прохлаждаться тут? Я велел заседлывать. Охотники готовы.

— Куда ж ты думаешь тронуться? — спросил Алеев. — Гнездо ведь снято?

— Э-ва! Не в воду ж канули! Где-нибудь найдем, так не вернемся... Вам, — продолжал он ко мне, Алееву и к Бацову, — с верными занять втроем самый чубок, стать потеснее: не прорвался б за плотину. Иван Николаевич, с двумя своими, разместятся налево по изложине в кустах, а охотников я размещу там хоть и пореже... Место не сручно: больно охватистое...

Подбуженные этой командой, охотники наши, кто огладывая наскоро баранье ребрышко, кто отирая салфеткой бороду, поднялись с места и начали подпоясываться, навешивать рога, струнки и прочее.

Минут через пять после этого мы сели на коней, и, сопровождаемые двумя тарантасами с нашими гостьми, выступили на первое поле.

Мы обогнули дворики и, проехав мельничную плотину, очутились в мелочах, по которым шла дорога в Маслово и где Феопен Иванович, преображенный странником, поджидал Скипидаркин поезд. Отсюда мы втроем, по указанию того же Феопена, повернули вкруть направо и разместились на чистой луговине, в виду узкого протока, бежавшего к мельничному спуску между кочек по болотвине, поросшей редким ивняком. Феопен со стаей и остальные охотники потянулись от нас краем кустарника к высокой ольховой роще, замыкавшей собою всю низину.

— Ну-с, батенька, становитесь тут со мной, — сказал я Вопросительному, слезая среди луга с коня, — авось, на этот раз удастся вам отвести душу за все три осени. Тут и гоньбу услышите.

— Что ж, мы так и останемся тут, на чистоте?

— Тут и будем торчать. Ложитесь да покурим пока, — отвечал я, садясь на луговину и раскуривая свежую сигару.

Часа полтора пролежали мы на лугу, куря и раскидывая глазами по сторонам. Алеев и Бацов делали то же. Вопросительный посматривал на них и на все с заметным нетерпением. Раз до пяти проговаривал он: «Однако ж долгонько! Вот уж вблизи пяти часов!» — и тому подобное. Наконец-то два голоса пошли в добор неведомо по чем. Я встрепенулся, сосворил собак и пригласил товарища садиться. Вскоре и вся стая подвалила и повела.

По опушке леса замелькала малиновая шапка выжлятника и загудел басистый рог Феопена Ивановича.

— По чем это? — спросил шепотом мой нетерпеливый товарищ.

— По красному, — отвечал я, подобрав поводья.

Собаки мои заныли. Стая, дружно наваливая на самый клин острова, вела к нам.

— Вот! Вот! Вот они! — восклицал Вопросительный, показывая кнутовищем на опушку.

— Тс-с! Подогнитесь! — отвечал я.

От опушки леса версты на две длиннику отделилось что-то вроде небольшого стада темных овец. Следом за ними выскочили две гончарки, и тут же очутились Сергей и Пашка, неистово хлопая арапниками...

Мы начали наконец явственно распознавать, как стая волков — девять штук счетом — вначале кучно, потом в ниточку, наконец ближе к нам поскакали вразнобой. Один из них, самый крайний, покосил к болоту и мчался по кочкам прямо на меня.

— Заскакивайте от реки! — крикнул я Вопросительному, и свора шмыгнула из руки со свистом.

Злобач мой с визгом и стоном рванулся впереди всех, и через полминуты я уже держал опрокинутого на спину злобнейшего переярка за задние лапы.

— Батюшка! Снимайте скорей струнку! Струньте! — кричал я Вопросительному, который, подскакав ко мне, видимо, трусил сойти с седла.

Он осторожно подошел ко мне с левого бока и, сняв с пояса струнку, робко поглядывал на волчью пасть.

— Что же вы?! Струньте скорей!.. А то задавят!.. — повторял я.

Собаки храпели, задыхаясь в густой загривине.

— Уж не кинжалом ли... — лепетал мой помощник, не трогаясь с места.

— Что вы!.. Ну, придержите вот за ноги, я сам... Дайте мне струнку в рот! Берите теперь, не бойтесь... держите ровнее!

Я видел, как у моего новичка дрожали руки. Он крепко ухватился за волчьи лапы и приподнял зад. Я сострунил, счетверил зверя и принялся за собак: с Злобачом не было сладу. Я оттаскивал его за ошейник, тот волочил за собой и волка, и Вопросительного... Наконец, кой-как угомонивши собак, мы вынесли пленника на чистоту. Я подал рог.

— Ну, батенька, вы, как вижу я, не из бравых! Признайтесь, ковали кузницы? А?

— Да... черт с ним!.. Смотрите, какие глаза!..

У волка действительно глаза были зелены, как два изумруда.

Рог за рогом повещали нас, что «зверь принят». Взяли в это поле восьмерых. Один из молодых как-то прорвался.

Так, с легкой руки Феопена Ивановича, началась наша осенняя езда. Охотники наши вернулись с поля веселые и принялись пировать у двух Никит-именинников. Удалые песни и пляска зашли у них за полночь. Пугача мы наградили щедро, а охотники употчевали его до «кадыка».

Наутро мы выступили в Чумкины завалы, оттуда к Телюхам, но дошли туда не скоро. Всюду находили мы зверя немыслимое количество. Травля была удачная и, что главное, невозбранная, в силу ту, что, по крепкому слову Феопена Ивановича:

— Округ нас скипидаром уже не пахнет!