Краешком глаза (На бекасиной мочажине) | Печать |

Сладков Н. И.

 

		Краешком глаза (На бекасиной мочажине)
Краешком глаза (На бекасиной мочажине)


На охоте все: глаза, ухо и даже нос нацелены на дичь. Самое главное, самое желанное, самое нужное и необходимое там — это взлет и крик птицы или бег зверя. Все остальное — в тумане: оно не нужно, оно лишнее и просто мешает. Оно — другой мир. Оно мимолетно. Слышишь его в пол-уха, видишь краешком глаза.

Ветер в голых сучьях свистнет по-особому — шепнет на ухо тоскливое. Расцвеченные осенью листья необыкновенным сочетанием своим покажут вдруг что-то веселое и радостное. На струйке ветра прилетит памятный запах... Ты дрогнешь и помедлишь.

Но это миг. И опять вперед, мимо всего этого: ухо ищет шорох дичи, глаза ищут дичь. И только в памяти, на самой дальней полочке, что-то отложится и там останется.

Об этом услышанном в пол-уха и увиденном самым краешком глаза и будет рассказ.

 

Звуки ночи

Темно. Невидимо проносятся косяки уток. И каждый косяк шумит по-своему. Один — высоко: щу-щу-щу-щу-щу! Второй — стороной: хо-хо-хо-хо-хо! И прямо на тебя: ха-ха-ха-ха-ха! А сердце: тук-тук!

 

Древесный дождь

Туман, туман. Мне с земли с вершин деревьев не видно. Туман оседает на ветки и сучки, набухает на них каплями. Набухшие капли дождем падают на землю. Под каждым деревом — дождь.

 

Туман

И на болоте туман. На бровях, на щеках холодная водяная пыль. Пучки рогоза торчат из полегшей осоки, как прутья ржавой проволоки. Под ногами хлюпь. Вода каплями висит на проволочных стеблях и тяжелыми бриллиантами легла вдоль впадины узкого листа. Вода везде: сверху, снизу, сбоку.

 

Искорки

С грязцы взлетел бекас. Полетел, свесив тонкие ножки и клюв-пику. На плюшевой спинке долгоносика — искорки водяной пыли. Целю в кончик его пики, стреляю и от отдачи оступаюсь с кочки в воду.

 

Озябшие лапки

Туман раздвигается, а кажется, будто едешь на лодке и берег надвигается на тебя. Вверху невидимо пролетает стайка пичужек: слышно дребезжание их упругих намокших крылышек.

Свист утиных крыльев и тень, как клякса. Выстрел. Клякса завиляла, завиляла — падает. Поднимаю из травы увесистую крякушу за холодные красные лапки.

 

Птичье тепло

Пальцы зашлись. После пустого дуплета грею их о теплые стволы ружья, а при удаче глубоко запускаю в перо еще горячего птичьего тельца.

 

Птичьи тайны

Поднимешь после выстрела птицу и долго, рассматривая, держишь ее в руках. Только что была она далека, неуловима, а теперь вот она, тут, со всеми ее маленькими птичьими тайнами: сломанный пальчик, потертое перо или какой-нибудь неположенной окраски хвост.

 

Солнечный зайчик

У кулика-черныша при взлете блеснет яркое белое надхвостье — будто солнечный зайчик метнется. А буренький бекас совсем теряется на фоне порыжелого болота — видишь только теневое пятнышко под крыльями и хвостом.

 

Белые галстучки

Поднялось солнце, и иней сошел. Вспотели болотные кочки. Но за каждой кочкой в тени остался белый галстучек.

 

Шум тростников

Шумят тростники. При ровном ветре сухие тростники трутся друг о друга, а стрелки сухих листьев вибрируют тревожно и глухо.

При ветре порывистом тростники бьются, как костяные палочки.

В тихие солнечные дни тростник потрескивает: сохнет. Снизу вверх, от воды до самых серебряных метелок, бегут и бегут по тростинкам солнечные колечки.

 

Солнечная сеть

Сквозь воду видно дно: разные там травинки и водоросли. И колышется по дну золотая сеть с широкими ячейками — бликами солнца от ряби волн.

 

Первый бекас

Первым с болота поднимается тот бекас, который сидит на самой высокой кочке. Он еще издали видит охотника. Поднимется на цыпочки, шейку вытянет, испугается и улетит.

 

Бекасиная пика

Бекас высоко летел по кругу, нервно дергая узкими крылышками. И вдруг стремительно стал падать вниз, нацелив на болото свой нос-пику. Будто пикой этой хотел проткнуть болото.

 

Парус

Бекас на косых крылышках взлетал против ветра и, сбитый, мятым комочком упал на воду. И такой он легкий — даже брызг нет.

Перебитое крылышко заломилось вверх, ветер гонит бекаса, как лодочку под парусом.

 

Голос бекаса

Взлетит бекас, и непременно голос подаст. Сколько раз заказывал себе запомнить голос бекаса на взлете и никак не мог.

Выстрел на мочажине происходит так быстро, что успеваешь ощутить только толчок ружья. Бекас улетает, свесив долгий нос, или скомканной тряпочкой падает в тень. А голос? Подал бекас и голос, и слышал я его, да вот ведь — опять забыл!

Взлетит бекас и обязательно «жвякнет». Жвякнет — и себя покажет. А сколько бы улетало их невредимо, если бы они, взлетая, не «жвякали»!

 

Капли солнца

Бекас «жвякнул», завилял на взлете и взвился вверх — прямо на солнце. Ружье взлетело к плечу, выстрел — но стремительный черный комочек мчит вверх, все вверх; с тонких мокрых ножек его, сверкнув, соскользнули две тяжелые капли солнца.

 

Замерзшие пузырьки

Вода замерзает на глазах: вдруг метнулись поверху стрельчатые лучики.

Из темной глубины поднимается дрожащий пузырек воздуха и не лопается, выскочив на поверхность, а упирается в невидимое препятствие. И становится понятно, отчего во льду бывают белые пятна и полосы: это поднявшийся со дна и вмерзший в лед воздух.

 

Осторожный черныш

Мелководье затянуло прозрачным ледком. Таким прозрачным, что кулик-черныш, снизившись над протокой, ничего не понял и на лету, проверяя, ударил по воде крылышком. Но крылышко шаркнуло по льду, черныш взвился и полетел дальше — искать незамерзшую воду.

 

Раненый бекас

Взлет, вскрик — выстрел. Мятый комочек падает в скошенную осоку, мелькнув белым брюшком. Вот он! В судороге макает, в лужицу, выбитую копытом коровы, свой длинный тонкий клюв, испачканный кровью...

 

Организованный хаос

Какая это досада: ловко сбить птицу на лету — и потом не найти! Руками перебираю травинки, щупаю землю — нету! В глазах рябит от хаоса вялых травинок, стебельков, разных цветных листиков и метелок.

И вдруг весь этот хаос форм и цвета сложился в такое сочетание и так осветился солнцем, что вышло нечто складное, организованное, единое целое. Пощупал — а это убитый бекас! Окраска его перьев вобрала в себя все цвета, оттенки и черточки болота и выразила это болото красками.

 

В сумерках

Сижу под стогом. На болото опускается туман. Сумерки. Все стало ровно-серое, и только кусты рогоза проступают темными пятнами. В кусты сбились на ночлег пискливые птички коньки. Над кустами полетом ночных птиц кружат два болотных луня. Вот один лунь упал в куст, как в воду. И, как из воды брызги, в разные стороны брызнули из куста перепуганные коньки.

 

Вечерний звон

Щиплет за уши мороз. Стволы, сучки — все, до самой конечной веточки, оделось тонким ледяным чехликом. Сел воробей на наклонный сучок и покатился вниз, как с горки. Села синица да вдруг перевернулась вниз головой, забила крылышками. А ворона с лету ухнула в самую гущу обледенелых ветвей, размахалась крылищами — наделала звону!


Главное для охотника — дичь. Слава охотника в полном ягдташе. И почет ему за удачу. Но радость охотника в другом. Сколько убил я бекасов, сколько их съел — и не помню. А вот неубитого бекаса, не съеденного да еще и промахнулся по которому запомнил. Да и как запомнил!

А ведь только краешком глаза, на миг, увидел, как на взлете скользнули, сверкнув, с его тонких мокрых ножек две тяжелые золотые капли!

Сверкнули на миг, да на всю жизнь остались!

 

Краешком глаза (На бекасиной мочажине)
Краешком глаза (На бекасиной мочажине)