Чемборчанское кочевье (Дневники эколога-охотоведа) | Печать |
Штильмарк Феликс Робертович

 


День прожил на культбазе. Разговаривал с директором Тутурской школы П. Б. Давыдовым насчет помощи школы в улучшении охотхозяйства и вообще о его работе. Он всегда, видимо, выражается так, словно говорит с трибуны, — чистым правильным газетным языком, лишь изредка ошибаясь в выговоре. Он говорил мне и о трудовом воспитании школьников, и о совещании учителей школ Крайнего Севера в Хабаровске, и о необходимости работы специалистов на местах, в частности, охотоведа непосредственно в колхозе или сельсовете. Потом уже менее газетным языком начал говорить о трудностях в работе, о том, что ребята упорно не хотят учиться, особенно после того, как стало трудно попадать в вузы и техникумы. Говорил, что надо создать кружок охотоведения при школе, — договорились, что помогу литературой. К идее каникул во время осенней белковки отнесся вполне положительно. Я спросил, много ли эвенков учатся в вузах — оказалось трое — двое Хромовых в Ленинграде и один в Хабаровске — все при отделении Крайнего Севера. Кроме того, человек восемь в Культпросветшколе в Биробиджане. В общих вузах и техникумах почти не было и сейчас нет — дескать, родители не могут помогать регулярно. Из Ангинской средней школы, где, как и здесь, есть интернат, бегут со страшной силой.

На другой день Иннокентий Ильич собрался ехать на озеро Аней — снять петли, поставленные на зайцев, я решил поехать с ним. Собирались, по обыкновению, не спеша, и выехали уже в 11 часов. Лошаденка из сельсовета, страшная, как смертный грех, просто стыдно сидеть в санях, зная, что тебя везет такое творение. Конь попросту совсем больной, худой невероятно, задыхается и останавливается на каждом шагу. На полдороге я встал и пошел впереди. Оглянулся — широкая долина, редкий листвяг поднимается по пологому склону. По дороге, едва переставляя ноги, плетется старая больная лошадь. На дровнях сидит Дорофеев, он согнулся, нахохлился и своим добрым и жалким лицом сам напоминает эту несчастную, ко всему безразличную клячу.

Он, правда, человек, видимо, мягкий и добрый. Его лицо какое-то покорное и усталое. Это придают ему, по-моему, выражение его больших глаз, складки губ. Дело-то в том, что он спился. Он кончил техникум в Енисейске (тот самый, который впоследствии стал Учительским институтом), был директором школы в Тутуре, но сейчас явно спился. Вид у него как у безнадежно больного человека. Если бы я видел его пьяным, как Семена и других, если бы он ругался, дрался, кричал, — но он не пьянеет почти, только становится еще мягче, еще больше размягчается лицо, становится еще более добрым и усталым.


Чемборчанское кочевье  (Дневники эколога-охотоведа)
Чемборчанское кочевье (Дневники эколога-охотоведа)

Схема района, где проходило кочевье с эвенками (составлена автором по физической карте)


В дороге мы разговаривали немного. Он рассказывал, как жил в Тутуре вместе с известным у нас, охотоведов, Константином Янковским, грубо говорил о женщинах, рассказал глупейший армейский анекдот.

Дорога на Аней сворачивает с Березового хребта. Он справедливо так называется — береза преобладает здесь. По дороге ездят за сеном — на Анее основные сенокосы.

Кто-то проезжавший раньше нас наставил у самой дороги много петель на зайцев — черные проволочные кольца то и дело виднелись между деревьями и кустиками. Дальше начались гари по листвягу. Здесь большая низменность, вся она занята листвягами, только у самых озер и речки есть «луга» и стоят «зародья» сена.

Зимовье стоит на другой стороне почти круглого озера, у самого берега. Мы поехали к нему по чистому снегу. Уже темнело. Я смотрел по сторонам и чувствовал странное ощущение: справа — низкий берег, по нему растут редкие корневые березки, дальше, насколько хватает глаз, виден обыкновенный наш ельничек. Такую картину, такой берег озера я не раз видел где-нибудь в Салтыковке, в Калининской, Ярославской или Смоленской областях.

А если взглянуть налево — за белым простором озера поднимаются крутые черные хребты — это уже Сибирь самая настоящая.

В зимовье, как обычно, — маленькие окна, одно из которых заткнуто тряпкой, железная печка (здесь очень маленькая), доски, положенные на чурбаки, — нары, небольшой стол. Стены утыканы палочками — на них сохли белки. Здесь и там воткнуты правилки — вот для колонка, вот для горностая. Здесь, кроме дров, ничего не было оставлено, но последний житель забыл, видимо, мешочек из ондатровой шкурки с чаем. Иннокентий Ильич не нашел оставленной здесь подстилки — козули. Видно, ее утащили. Утащить что-нибудь из охотничьего зимовья — это хуже, чем залезть в чужой карман.

Затопили печку и через полчаса в зимовье стало тепло и уютно. Напились чаю, улеглись спать. По уже выработавшейся привычке, поворачиваешься к теплу (печке или костру) спиной, спереди и сверху укрываешься с головой, чтобы «надышать», и спишь как у Христа за пазухой. Но ночью стало холодно, я растопил печку, положил ее полную дров и снова заснул. (Емельян говорил, что старики, ложась спать у костра, даже в большой мороз раздевались догола — так теплее).

На следующий день (это уже 17 декабря) пошли снимать поставленные Иннокентием петли на зайцев. С первой же петли я высказался, что проволока тонка. И точно — из 30 снятых петель пять оказалось оторвано, а остальные пустые. Петли у него стояли по основанию пологого склона в густом листвяге и ниже, где в ерник заходит ельник, и в самом ернике. Сняли еще два капкана на колонка, и я поставил их у дома, где были (правда, старые) следы горностая.

Глядя вчера на тоненький серпик молодого месяца, мы долго толковали, почему он обязательно «обмывается»? Все же, верно, это неспроста, есть тут какая-то закономерность. Вот и теперь — днем было ясно, а к вечеру все больше заволакивалось какой-то «морочностью», низко, над самой тайгой за озером стоявшее на одном месте солнце затянуло мороком, начался ветер и, наконец, пошел снег. Ночью погода разошлась не на шутку, хотя здешние метели, вообще-то, слабые — тайга не дает разгуляться ветру.

Дорофеев что-то заскучал. Он все ждал, не придет ли кто в зимовье из охотников — Фома Васильевич или Федор Васильевич, или Пулеевский, ездивший за сеном, завернет — он все глядел да глядел в окошечко на гладь замерзшего озера, на низкий берег с корявыми березками и стожками сена из грубых приозерных трав. Но никто к нам не пришел. Фома Васильевич, которому мы вчера везли хлеб, как оказалось, забрал его и ушел в свою юрточку, что стоит в 4—5 километрах отсюда, у другого озера. Федор Васильевич был где-то в тайге, Пуляевский за сеном, видно, не проезжал. Но Иннокентий Ильич днем слышал вроде голос из-за озера, значит, кто-то возил сено.

Утром было тихо. Была та частая в этих краях погода, когда сразу, на глазах, темнеет или светлеет, как при неравномерном напряжении изменяется свет электрической лампочки — то разгорается ярко, то погаснет почти совсем. Так и солнце — то светило в полную силу, то закутывалось в морока.

Запрягли нашего больного коня, собрались быстренько и двинулись. Дорогой сюда мы все молчали, но теперь его разобрало — он начал рассказывать про свои солдатские похождения. Начались они в 43-ем под Осташковым, в первом же бою был ранен, стал нестроевым и служил в дорожных войсках. Перед штурмом Кенигсберга был опять взят, был на курсах радистов и с Р-13 был при батальоне, воевал в Кенигсберге и под Кенигсбергом уже до конца войны, благо оставалось уже не так долго.

— Я получил два ордена — Отечественную войну и медаль за Кенигсберг — они красивые — дак ребятишки куда-то задевали, а «звезду» дак жена вместо печати, когда в магазине работала. Там где-то и потеряла.

Незаметно добрались до «шоссе» — дороги с Тутуры в Зусай. Здесь я попрощался с Дорофеевым, надел свой бывалый рюкзачишко и отправился в Зусай, до которого отсюда оставалось километров пятнадцать.

Ночной снег загладил дорогу, но кто-то уже прошел здесь до меня. Прошло два человека и с ними две собаки. Я предположил, что одна из путников — женщина. Оказалось, правда.

За хребтом встретился мне небольшой обоз из Зусая — я узнал Алексея Гарамзина и еще кого-то. Они очень сердечно со мной попрощались. Теперь уже след путников был смят обозом, но скоро я увидел место, где они сошли с дороги, пропуская обоз, и затем их следы пошли поверх следов обоза.

Я шел быстро, главным образом, потому, что мне сказали, что у Григория Масючкова, у которого я стоял в Тутуре, было для меня штук пять писем, но что он их не оставил, а забрал с собой. Стоило быстрее идти в Зусай!

Километрах в четырех от Зусая я все же нагнал путников. Это, действительно, была женщина — русская, карамская, такая же, как Шура Зеленых в Нюруктане — высокая, сильная, со своеобразным говором — быстрое и решительное выражение речи, твердые и краткие окончания фраз. Они шли из Тутуры в Карам, собираясь пройти за шесть дней. Оба в унтах из сохатиной кожи с плетеными белыми и черными оторочками сверху.

Я обогнал их и через полчаса был в Зусае — маленькой деревушке, где находятся правление и склады Вершино-Тутурского сельпо.

Опять увидел Пулеевского — плотный, с широким русским лицом, похож на Докучаева, только без бороды. У него три девчонки — одна совсем маленькая, две другие постарше, очень проказливые. «Это что за девки такие!» — говорит отец.

Он очень серьезно и со знанием дела относится к работе. Мы с ним посидели вечером, выбирая разные данные из сводок.

Здесь я, наконец, в первый раз получил московские письма. Первым прочел письмо Данилова, которое очень обрадовало меня, я ощутил такой прилив энергии, что хоть снова выходи на Чемборчан. Затем два письма от Марии Оскаровны (бабушка Ф. Р. — Н. Н.) — пахнуло в полуразваленной холодной избе московским духом — французскими фильмами, Третьяковской галереей, театрами, консерваторией. Потом прочел письмо отца.

На следующий день Пулеевский отвез меня на лошади в Ацикяк. Сказали, что машин много, но все они идут с сеном. На улице за магазином я увидел ЗИС-5, нагруженный сеном, вокруг него суетились четыре человека. Быстро определив среди них товароведа — бурята в валенках, полушубке и беличьей шапке, я завел переговоры, чтобы добраться с ними в Качуг.

— Куда я тебя посажу?

— Как куда — наверх!

Он долго не соглашался, но моя настойчивость превозмогла.

Когда выпив по 100 г, мы зашли к нему пообедать, выяснилось, что его дочка — библиотекарь в Тутуре и сейчас едет в Качуг. Это облегчило дело. Я залез наверх, надел поверх ватника и пальто парку и доехал как в мягком вагоне. Мороз был 30 градусов.

В Качуге я пробыл долго — с 20 декабря 1955 г. до 8 января 1956 г. Ничего интересного за это время там не было, нечего и вспомнить. Разве что людей.

Контора ГОХ — хороший дом, несколько комнат, большой двор со всем хозяйством.

Константин Федорович Моисеев живет в том же дворе. Сам он местный, стройный, молодой еще (лет 30), с веселыми озорными глазами. Все, что он говорит и делает, получается ясно и просто, все вопросы у него быстро разрешаются. Он пользуется большим уважением всех работников и охотников, давно работает в заготовительной системе. За три года увеличил заготовки от 300 тыс. до одного миллиона, хотя обязан этим не так себе, как соболю. Беда его заметная — не откажется выпить, когда угощают, а угощают часто, особенно когда приезжают зав. производственными участками и охотники. Другая — незаметная — заключается в узости — кроме плана, он не видит ничегошеньки. Но это не его вина, это — во всей заготсистеме. Жена у него — Фая — моложе его года на два, держит его в ежовых рукавицах и хорошо воспитывает своих троих детей.


Чемборчанское кочевье  (Дневники эколога-охотоведа)
Чемборчанское кочевье (Дневники эколога-охотоведа)

Качуг. Двор ГОХа. Дети К. Ф. Моисеева — Юра и Витя


Охотовед Альберт Константинович Иванов — широкоплечий здоровяк, уже немолодой, много где побывавший и повидавший. Один глаз у него поврежден и отличается цветом (желтым) от другого (синего). Он бывал и на фронте, служил в училище, работал комбайнером и в конце концов судьба завела его в Московский зоотехникум, что на Сходне, где он и стал охотоведом. На практике, будучи в Баргузине, многому научился, хорошо знает таежную жизнь, охотников, их быт. Меньше знает зверя, но кое-что все-таки знает. Благодаря своей внушительной внешности, умению говорить с людьми — неторопливо, внушительно и уверенно — производит хорошее впечатление и, казалось бы, пользуется авторитетом. Но с течением времени, больше узнавая его и окружающих людей, я понял, что человек это совершенно пустой. Он абсолютно равнодушен к делам — то ли потому что не хватает знаний, кругозора или просто нет желания. Он женился, наконец-то, не выезжает из Качуга. Приходит в контору, где зевает, потом берет печатать какую-нибудь бумажку и стукает ее на пишущей машинке — это занятие он очень любит и гордится тем, что может это делать (очень плохо). Оживает, когда предстоит пожрать и выпить. Врезалась в память картина: группа заготовителей во главе с Ивановым запрягла сани и понеслась «на голову» (лося забили для зверофермы) — он стоял впереди на санях и не только его широкое лицо, но и вся фигура выражали огромное удовольствие — глаза маслились как у кота — его выражение и лицо вообще похожи на кота. Его авторитет временный — сейчас его уже нет. О нем говорят с пренебрежением, как о бездельнике и, вообще, лишнем, никчемном человеке, это иногда переносится и на его должность да и вообще на специальность. Такое положение, вероятно, в 99 из 100 промхозов и заготконтор.


Чемборчанское кочевье  (Дневники эколога-охотоведа)
Чемборчанское кочевье (Дневники эколога-охотоведа)

Работники Качугского ГОХа и Феликс Штильмарк (крайний справа в верхнем ряду)

 

8 января —1956 г.

Автобус (из Качуга — Н. Н.) подвез меня к центру Иркутска, к рынку. Сойдя с него, я бодро потопал в «Заготживсырье», благо оно поблизости здесь. Стучал недолго — старушка-сторож пустила меня и позволила переночевать на скамье в коридоре. А наутро, минута в минуту, к 9 часам собрался народ почтенного учреждения, пришел и маленький, на вид очень усталый, озабоченный и злой Рыбин, и заскрипели перья.

Кто же здесь? Лифшиц — чувствуется, что сам он охотовед и понимает, что к чему, но в тайге не бывал и кроме цифр и плана ничего не видит. Еропов — здоровый парень, наоборот, хорошо знает тайгу, но ожирел, осел, и вообще тоже очень узок. Рыбин озабочен, что не выполнили план киш-сырья — «свои мотать будут» — видимо, это от РЗК (районная заготовительная контора — Н. Н.) до министра. План превратился в жупел.

Следующая встреча была в ИСХИ с Худяковым. Это пожилой, немного мрачноватый человек с такой особенной улыбкой, которая выражает вроде бы и понимание, и сочувствие, и жалость, и легкую насмешку к собеседнику. Поговорили о знакомых эвенках, о Чемборчане, поспорили, где находится Воруй, пожалели, что сгорел Улькан и Чемборчан. Мое предложение о дипломной работе по эвенкам он одобрил с тою же своей улыбкой:

— Ты иркутянин? Из Подмосковья? Нет, из самой Москвы?! Ну, ничего, ничего. Тайгу посмотрел, промысел. Понял, как в снегу пурхаются? Это — главное!

Потом, в столовой, видел Валеру Водяницкого, он сказал, что Худяков ведет практику по технике промысла и начинает с того, что рассказывает про охотничий топор, нож, инструменты. Это правильно, жаль, что у нас не так.

 

Чемборчанское кочевье  (Дневники эколога-охотоведа)
Чемборчанское кочевье (Дневники эколога-охотоведа)

В.Н. Скалон и М.А. Шаргаев . г. Улан-Удэ, 1975 г.


Следующая встреча была во ВНИО. Пожилой солидный человек со скептическим выражением лица сидел за столом. Я представился и стал гадать, кто бы это мог быть — Шергин или Владимиров. Закинул удочку — заговорил о Шевыкане. Клюнуло. Он стал расспрашивать, потом — о норке и собаках, и все стало ясно — Владимиров. Оттуда я взял две рукописи — Коротина и Крикунова и читал их вечером.

В шесть часов пошел к Скалону домой. Поистине, как и в первый раз, впечатлений слишком много. Этот человек, как источник, как гейзер, — брызжет неудержимым потоком энергии и действия. В первый раз показалось, что это впустую. Сейчас появилась надежда, но как бы она не угасла.

Постараюсь вспомнить основные его темы и мысли.

1. «О тунгусишках» — лучшая нация, какая ему известна. Народ с большой и древней глубокой культурой таежной. То, что кажется дикостью, — чум, шкуры, берестяные лодки — есть не дикость, а настоящая культура. Что же с ними сделали? Вместо того, чтобы сохранять и развивать, приезжали безграмотные культуртрегеры их учить, хотя сами ничего не умели и в среде эвенков были ничтожны и беспомощны. Эвенков засадили в грязные избы, оторвали от тайги, заставили заниматься скотом и молоком, из этого ничего не могло выйти. Лучших посылали почему-то в Ленинград, где они неминуемо получали чахотку. Или вот — сколько не было среди них продавцов — все они не миновали тюрьмы, потому что эвенки не могут не делиться, не жить одним, общим. Этому всему я находил подтверждение и в Муринье, и в Тутуре.

Один профессор, специалист по Северу, в Ленинграде говорил Скалону:

— Помилуйте, мы еще так плохо работаем, что у эвенков есть берестяные лодки — предел варварства.

Скалон в ответ:

— Мы так плохо работаем, что скоро они разучатся делать это,  а больше никто не сделает их на всем земном шаре. Это не варварство, а вершина самобытной культу-ры!

— Но тогда культурой можно назвать и дикарей-людоедов на любом острове — они, наверное, тоже были прекрасные охотники и у них была своя культура, но они все же были дикари!

Потом промелькнули слова о том, как он добивался открытия здесь факультета. Когда приехали в Министерство, там показали письмо Колосова (А. М. Колосов долгие годы был деканом охотоведческого факультета в Московском пушно-меховом институте — Н. Н.), в котором он предлагал уменьшить набор студентов, а в дальнейшем совсем прекратить прием и кончить эту ненужную специальность. Колосов говорил Скалону: «Наконец-то меня освободят от этого креста, понимаете ли. Мы выпускаем никому не нужных лишних несчастных людей». Теперь-то я понял причину постоянно меланхолично-равнодушного вида Алексея Михайловича и отношения ко всему.

А добиться организации отделения удалось через Ворошилова, наложившего положительную резолюцию.

 

10 января.

С утра собрались в «Заготживсырье» слушать мой отчет. Пришли Погудин, Калашников, Шергин. Начавши говорить, я понял, что совсем не готовился и говорю плохо и невнятно. Меня быстро уличили, что я не сделал расчета количества соболей на территории, что много допущено ошибок в методике. Погудин въелся, что я не дал сведений по копытным, Еропов — что нет карт. Рыбин взял лежащий рядом отчет Крикунова, заглянул в карту и потребовал, чтобы я остался еще на неделю и сделал бы все, что пожелали товарищи и дал бы подробный экономический обзор. Я немного обозлился, напомнив о цели и «размахе» работы, сказал, что все сделаю и останусь на сколько нужно. Кажется, это понравилось Рыбину, он стал гораздо приветливее.

Много задавали вопросов. Шергин был настроен очень хорошо ко мне, предложил отметить «добросовестное отношение к делу», расспрашивал и рассказывал, как он устанавливал советскую власть в Караме. Калашников очень дельно заметил о технике учета, о методике. Остальные — так себе. Погудин был не явно против, а Еропов и Лифшиц — более явно. В воздухе пахло примитивной дипломатией.

Карпухина видел. Он в строгом военном кителе, прямой, с резкими уверенными (но по-моему, не всегда правильными) словами и действиями, наверное, упорный и требовательный.

Заходил опять к Скалону, у него видел охотоведа из Москвы, из Управления Крайнего Севера — И. Г. Анфилова, которого я уже встречал в ИСХИ. Я оставил Скалону заметки. Он был доволен самим фактом, а отчасти, кажется, и самой первой заметкой. Очень приветливо встретил и Анфилов — он приехал сюда набирать людей для широко проводимых у них охотустроительных работ. Мое сообщение, что у нас тоже заканчивают 50 человек (Выпуск МПМИ 1956 года был последним — эти студенты, в том числе и Феликс Робертович, оставались в Москве и получали дипломы в Ветеринарной академии — Н. Н.) было для него новостью.

Видел сегодня в Институте наших с 3-го курса. Они набросились с жалобами — «из нас не хотят делать биологов, лекции читают ужасно, преподаватели отвратительные, директор дубина, ребята кляузники, мы бы до Москвы пошли пешком».

Погудин — в спортивной куртке, с хитрецой. Очень увлечен актами, штрафами, и будто всегда говорит: «я тебя, стерву, насквозь вижу». Званием госохотинспектора, наверное, очень гордится. «Если с кого надо воротник снять — сдерет мигом», — сказал Копылов.

Опять говорил с Калашниковым. Они, оказывается, долго занимались переводом части иркутских колхозов на положение промысловых и ничего не добились. «Сколько стену лбом не бей — голову разобьешь, а стену не пробьешь».

— Кто же отказал?

— Область.

— А почему не обратиться в Москву?

— Через область?! — Сейчас же Погудина снимут.

Ругали «Заготживсырье» — все живут сегодняшним днем, рубят сук, на котором сидят.

Директор Братского ГОХ едет с оставшимися лицензиями в Тайшет и берет соболей, добытых без лицензий, и т. д., и т. д., без конца. «90 % стали равнодушными».

 

11 января.

В ИСХИ заседание кружка охотоведов, где доклад делает Анфилов, а потом я. Этот кружок не похож на московский. В большой аудитории не хватало места, ребята сидели на полу. Говорят, что это еще немного.

Анфилов говорил о работе охотоведа в районах Крайнего Севера и, вообще, о положении этих районов. Положение печальное: в огромных районах, которые не дают никакой товарной продукции, кроме пушнины, в штатах сельхозуправлений есть агрономы, но нет охотоведов. В системе «Заготживсырье», по его словам, охотоведы представляют печальное зрелище, как и вообще все охотоведы, «дающие слабину», — их начинают использовать на шерсти, коже и т. д.

Анфилов с восторгом излагал, как один влиятельный товарищ из республиканского правительства (Алехин) облетел ряд дальних мест, ознакомился с делом и сделал некоторые радостные для нашей братии выводы (в частности, оплата в Мурманской области равна Таймыру, а в «приравненных» районах — ниже).

Добились большой комплексной устроительной экспедиции для 15 северных районов Якутии на 5 лет стоимостью в 50 млн. Туда пойдут пять, может быть, десять охотоведов. Экономика в упадке, нет рыбы, оленей и т. д. Засилье звероводства и упадок охоты.

Анфилов — высокий, худой, средних лет, говорит, что окончил МПМИ в 1947 году, работал в Управлении охотничьего хоз-ва в отделе воспроизводства. Говорит он слегка заикаясь, повторяя слова, при этом уши краснеют. Ему задавали множество вопросов. Спросили насчет увязки с «Заготживсырье», Главохотой, ВНИО. Он ответил, что у ВНИО учиться нечему, в организации они беспомощны.

Маленький, кругленький Копылов обиделся и стал говорить, что у ВНИО, т. е у Восточно-Сибирского филиала, есть чему поучиться, что они сильны в экономике и организации. На это Анфилов ответил, что он говорил не о них, а о Центре. Ребята спрашивали об условиях работы там, о Якутской экспедиции, о самом Анфилове — занимается ли он научной работой.

Скалон предложил мне сказать о соболе и «напереть» на эвенкийские колхозы. Я начал говорить почти в десять, все уже устали. Хотел начать с легкого, но взял сразу колхозы и стал говорить о них сухо и коротко. Вероятно, у ребят осталось впечатление, что сам я, кроме правления колхоза, нигде не бывал. Пущенная по рукам карта, где обозначены Ковылей и Эконор как жилье, наверное, убедила в этом. Вопрос задал только Худяков о соболе, я ответил в двух словах. Основная мысль, которую я провел, — коренное изменение организации и экономики колхозов, а не частные охотхозяйственные мероприятия, очень понравилась Копылову, Анфилову, Скалону, но не понравилась ребятам. Мне почти не задавали вопросов. Настроение очень многих ребят я понял, когда подошел ко мне Хобочев — жесткий, суровый малый — и спросил:

— Ты хоть там добыл чего?

— Да, понимаешь, собака не гоняла...

— А-а-а... — прозвучало с оттенком иронии.

После собрания, уже часов в одиннадцать, я пошел к ребятам в общежитие. Оно находится в переулке, за два квартала от Института. Корпуса двухэтажные, деревянные, из крепких бревен. Поднялись на второй этаж, вошел в комнату четверокурсников. Комната большая, человек на 12, есть зелень, много книг на этажерках.

Стал расспрашивать, но немногого мог добиться от ребят. «Приняли нас хорошо, радушно, без волынки. Учиться легко — кто хочет — учится, кто не хочет, может не учиться». Преподаватели, говорят, слабее, особенно Жаров — высокий толстый «ученый», который также сказал мне несколько комплиментов за статейки. Директор охотоведов знать не хочет — бельмо на глазу. Скалон, конечно, всех прибрал к рукам.

Когда разговор зашел о практике, все оживились, стали расспрашивать. Хобочев давил презрением. По его мнению, человек, не выколотивший денег, — не человек.

 

12 января.

«Тематический» вечер в филармонии — маленьком, но уютном и красивом здании. Тема: «Специальность охотоведа». Пошел и я. Было очень неуместно и неуютно чувствовать себя в густой толпе приодетой молодежи — видимо сюда пригласили университет (биологов). Выступил Скалон — очень умно, дельно, но скучно сказал, что такое охота, охотничье хозяйство и охотовед, что ему нужно ехать в природу — это поэтично, полезно и здорово, а возвращаться в город уже убеленным сединами. Потом выступили два «старейших охотоведа» — Погудин и Доброхотов — из Якутии. Их слова были совершенно не слышны за шушуканием девчонок и болтовней подвыпивших ребят. В общем, неприглядно. Впереди сидел парень с 4 курса, из «старой гвардии». Он высказал все, что сам я вчера правильно понял. Концерт был отвратительный. Ничего спец. охотоведческого, кроме кривляния Калюжного, изображавшего пьяного. Восторг вызвал джаз — а я пожалел, что пришел и особенно хорошо понял, какой я здесь чужой.

Опять был у Скалона. Здание с/х института неприметное, с небольшим сквериком и какими-то серыми утлыми фигурами у входа. А к Скалону нужно заходить рядом в ворота — сначала в одни, потом в другие и входишь во двор, тоже со сквериком, с ледяной горкой, по которой со страшным визгом катаются ребятишки. Грязно-желтый четырехэтажный дом с балкончиками — профессорское общежитие. На первом этаже дверь, обитая черной клеенкой. Василий Николаевич — невысокий, широкоплечий, почти квадратный, с быстрыми движениями, большими черными глазами и знаменитой ассирийской скалоновской бородой. Кабинет ученого завален книгами, журналами, рукописями, посреди бумаг едва виднеется пишущая машинка. Мельком видел известную в наших «кругах» Ольгу — кстати, мне рассказывал о ней Николай Сафонов в Чининге — она проводила обследование Шоны под выпуск бобра — видел мельком и она не понравилась мне, гораздо лучше другая его дочь — Таня, тоже кончившая университет. (Феликс Робертович тогда не понял, что Ольга — дочь Скалона, а Таня — его жена, Татьяна Николаевна Гагина — Н. Н.) Он дал мне читать охотустройство Н.-Илимского района, проведенного Н. Н. Скалоном, (Николай Николаевич Скалон — брат Василия Николаевича, зоолог —

Н. Н.), сказав, что это — образец охотустройства. Я честно принялся его читать. Но постепенно зашел разговор о нас, об МПМИ, о Мантейфеле, Данилове, ВНИО. Боже мой! Как им всем досталось! И «бездарному компилятору» Колосову, и «считающемуся ученым» Кирису, и Овчинникову, и «дуракам» — Орлову, Корытину, от которого он не оставил щепки, говоря об его отчете, за который он получил премию, — в самом деле, там предлагалось перевозить барсуков с юга области на север (так как барсуки ценны — из них делают кисточки для бритья), взрывать динамитом скалы как биотехническое мероприятие для копытных и т. д. А что стоит его теперешняя работа со снотворными? Тут я, оказывается, с ним говорил в одно слово, как и о работах Русанова. Данилова он тоже раскритиковал, хотя и не так жестко, хорошо отозвавшись о нем самом. К сожалению, я убеждался в правоте его слов не под силой его убеждения, а находя отклик тем мыслям, которые у меня появлялись, еще когда я выписывал его руководство по охотустройству. Но больше всего досталось Мантейфелю. «Этот ядовитый гриб, этот мухомор, расцветший после 48 года под крылышком Лысенко, — ни один враг не сделал бы больше вреда охотничьему делу — окружив себя дураками и дармоедами, вместо дела занявшись вениками, галечниками. Везде, где хорошее, — его нет, там он мешает. Например, ондатра — он чуть в тюрьму не засадил Слудского (вот когда я опять вспомнил, как на вечере 25-летия факультета, после лицемерно-холодной речи Колосова, Слудский говорил о страстности в работе, многозначительно сказал, что могут быть большие трудности и может быть так, что эти трудности будут создаваться любимыми учителями). А где вредное и плохое — он здесь — вонючие пахучие приманки, белки в Крыму и т. д.».

Находясь вместе с ним, все время ощущаешь, что рядом с тобой — большой сильный ум, воля, талант и горячее сердце. Вспомнил, как Вершинин (Александр Александрович Вершинин работал позднее вместе с Феликсом в ЦНИЛ Главохоты, а до этого изучал соболя в Сибири и на Камчатке — Н. Н.) говорил: «Обругать он может, слушать интересно, а если бы его остричь да пустить в тайгу — он бы быстро присох». Думаю, что это он слышал от кого-нибудь, а сам Скалона не знает. Правда, он много и многих ругает, но ведь они того заслуживают. И не хулит ведь он Перелешина, Томилина, Гептнера, Музей? Но все-таки достается от него Турову!

Кончился разговор словами: «Нет, слава Богу, что прихлопнули эту помойку!»

Выписка из статьи А. Н. Лялина «Пестрые заметки медвежатника» — «Наша охота», №№3—4, 1908.

Все инородцы, кочующие в тайге и урманах, осенью с добытой пушниной выходят к известному населенному пункту, где бывает ярмарка в Михайлов день (8 ноября — 21 — по новому стилю). Николин день 6 декабря (19 — по новому). Сюда приезжают купцы, начинается пьянство, потом сделка. В это только время можно у тунгуса купить собаку, трезвый никогда не продаст. Описание лаек: для охоты по крупному зверю и соболю — признаки: хорошая спина, широкий зад, не коровий, передние ноги прямые, не распущены. Не кормить щенков сырым мясом, не брать в тайгу раньше года. Пальцы в комке. Прибылой палец — не порок. Крутое ребро — признак силы. Шея — кверху, глаз серый, морда острая, хвост на спине. Окрас — любой, пестрые — нежелательны.

 

21 января.

Сегодня последний день пребывания в Иркутске и слава Богу! Изрядно надоело, хотя большей удачи, чем попасть сюда, трудно было бы придумать. Эти дни сидел во ВНИО, рылся в старых бумагах и журналах, слушал обсуждение вопроса об охотустройстве, дописывал свой отчет, исправлял машинопись.

Вчера последний раз побывал у Скалона. На столе у него стоит стеклянная банка, в которой сидит лягушка. Он был усталый и изморенный. Ему не дали средств для поездки в Ленинград на орнитологическую конференцию, все время вновь и вновь настаивают на закрытии факультета, одолевают мелкими делами.

Яркий, талантливый ученый со здравым умом, он так ясно видит, что и где плохо и неверно. Будучи очень горячего темперамента и обладая острым, саркастическим языком, он не может спокойно говорить ни о чем, ни о ком, а говоря, не стесняется ни в каких (печатных) выражениях («он только рукава не сосет, абсолютная стерильность мозга» — об одном из коллег и т. д.) Это создает ему славу человека, который может только ругать и хаять, но не делать. А между тем, нет ни одного человека, который так ясно и правильно представлял бы себе состояние (плачевное) дела и меры к его развитию.

Толковый мужичишка и Копылов. Кроме него и Тимофеева, пожалуй, нет на кафедре никого.


Чемборчанское кочевье  (Дневники эколога-охотоведа)
Чемборчанское кочевье (Дневники эколога-охотоведа)

Виктор Владимирович Тимофеев . Иркутск, 1967 г.


Прочитал работу Б. Э. Петри (1929 г.). Он считает, что в основе хозяйственного строительства должны быть следующие положения:

1. Малые народы Севера должны оставаться охотниками.

2. Отводится достаточная территория для строительства правильного охотхозяйства.

3. Оленеводство остается второй основой.

4. В центре строится культбаза.

5. На культбазе осаждаются туземцы, строящие избы русско-таежно-сибирского типа и легкие юрты.

6. Коллективное оленеводство.

7. Вводится скотоводство и кустарная промышленность.

8. Могут быть на территории питомники.

Интересны и другие работы Петри в журнале «Охотник и рыбак Сибири» (1929): в № 3 — фото Петри и очерк «Типы тунгусов тутурской группы», в № 5 — «Кустарные промыслы тутурских тунгусов» (изделия из кожи и бересты), в № 10 — очерк «Дунька-охотница» (из Чангура).


На этом «Иркутская история» закончилась. Была написана дипломная работа «Охотничье хозяйство Тутуро-Очеульского сельсовета Качугского района Иркутской области». Подлинник ее сейчас передан в Российский государственный архив экономики (РГАЭ).

Перед защитой диплома представилась возможность съездить на несколько дней недалеко на весеннюю охоту. — Н. Н.


Весна. 1956 год, 29 апреля.

Не думал, не гадал куда-нибудь ехать, но когда утром в Институте Географии сказали, что экзамены откладываются (Ф.Р. собирался поступать в аспирантуру Института географии, куда его рекомендовал А. Н. Формозов — Н. Н.), твердо решил сейчас же куда-нибудь «рвануть».

 

Вологодская поездка

Когда я вышел из здания Института, в голове была лишь одна мысль — в настоящую минуту я свободен и могу делать все, что угодно! Это значит — могу ехать на охоту! Через полчаса я поднялся на лифте на седьмой этаж здания Министерства сельского хозяйства, вошел в дверь Управления Крайнего Севера к Анфилову и заявил, что собираюсь ехать на охоту.

— Правильно! Молодец! Смотрите, Николай Федорович, обратился он к низенькому человечку, сидевшему справа, — вот счастливый человек-то!

— А что? — оглянулся тот.

— Да на охоту едет!

— А-а... — протянул тот, не выказывая, впрочем, особого воодушевления.

— Ну ладно, Феликс, — напишу я начальнику Вологодского управления охоты и езжай ты прямо к нему в Вологду, а уж он тебя там дальше отправит, ему-то виднее.

Дождавшись, пока он написал письмо, приписав в конце «Надеюсь видеть Вас у себя в Москве» (сказав при этом «Надеюсь не видеть...»), я вышел и тотчас отправился в кассы на Ярославский вокзал. В предпраздничные дни мало отъезжающих из Москвы. У транзитной кассы было всего несколько человек. Передо мной стояла девушка, у которой не хватило трех рублей на билет. Я немедленно вручил их с такой радостью, будто от этого зависела вся моя поездка, а сам взял билет до Вологды и даже шести рублей на плацкарт не пожалел. Поезд уходил ночью, в полдвенадцатого. За день я успел переделать еще немало дел, прежде чем вернулся домой и засел за патроны, набив сотню. Как всегда, взял с собой «провианта». Обычный рацион — пачка сахара, колбаса, несколько пачек каши — пшенной и гречневой, плавленый сыр и, против обыкновения, — бутылка столичной водки. Рюкзак получился по-обычному увесистый. Высоких сапог я так и не достал и надел свои низкие, но крепкие.

Не люблю новых вещей походных — ватников, рюкзаков, чехлов для ружья. Мне все кажется, что такие вещи обличают человека, будто он в первый раз отправился из города, и потому неприятно было надеть новый ватник — яркий, зеленый, хотя и хороший, и ружье нести в новом чехле.

Пришел на поезд минут за пять до отхода. В купе сразу увидел два рюкзака (новых!) и ружья. Охотниками оказались двое совсем молодых ребят, наверное, первокурсников, напомнивших мне, как мы ездили с Владькой на карьеры. Еще четверо охотников, более солидного возраста, оказались по соседству.

Окольными путями начал допытываться, куда едут ребята — оказалось, не доезжая Вологды. Привычно расстелив на полке ватник, сумку и шапку — под голову, я заснул...

Проснулся уже где-то у Данилова. За окнами мелькал мокрый осинник, в нем еще лежал снег, лишь у полотна он стаял. Это навело меня на грустные размышления о том, что еще рано, однако, утка прилетела. Невольно улыбнулся той радости, с которой мальчик-охотник закричал: «Смотрите — чибис, чибис!».

Пасмурная, даже хмурая погода. Потемневший снег под серыми придорожными осинами. Поля уже целиком освободились от снега.

Чем ближе к Вологде, тем пасмурнее становилось небо. Пошел мелкий дождь. Сошли с поезда перед Вологдой ребята, а с ними увязались и оставшиеся четыре охотника.

Большая станция, пара крытых перронов, невыразимо розового цвета вокзал, какие-то составы на первом пути и все это под частым мелким дождем, — так встретила Вологда. Пока шел по перрону, видел много охотников — настоящих, в высоких сапогах и с корзиночками, в которых сидят подсадные утки.

Площадь, окруженная небольшими домишками, с маленьким сквериком — как похожа она на площади перед вокзалами Вязьмы и Шарьи, Дорогобужа и Углича и других небольших городов, где довелось мне побывать.

У двух охотников удалось узнать, где находится охотничье общество. Прямые улички с маленькими домиками. Общество охотников находилось в одном доме с облохотинспекцией (первый раз встретился с таким разумным сочетанием). Белый, довольно красивый каменный дом с цветником перед фасадом и большим замком на дверях. Пошел во двор узнавать, не живет ли кто из работников инспекции поблизости. Один парнишка сказал, что вроде кто-то есть напротив. Он пошел к двухэтажному деревянному дому, и я за ним. На веранду вышел молодой еще человек в очках, приветливо меня встретил, а выслушав, посоветовал ехать к егерю Василию Николаевичу Москвину в деревню Дешинская, что в 10 км от станции Семигородняя.

Вернулся на вокзал с письмом к егерю в кармане и в отличном настроении. Принялся читать расписание поездов. Местный поезд шел в 5 часов, а сейчас еще 12 не было. Четверо ребят, одетых «по-московски», с огромными рюкзаками привязались ко мне — они не знали, куда ехать. Я немного поломался, прежде чем раскрыл свои планы. Однако, после долгих колебаний согласился взять их с собою. Двое братьев из Института иностранных языков, оба пижонистые, но один (Алик Титов) — ничего: бродячий, бывал в Мещере и других местах. Он очень радовался нашему варианту, остальные особой радости не выказывали, особенно их не увлекала перспектива тащить 10 км свои тяжеленные рюкзаки.

Разбитая грязная дорога ведет в центр города. Большая каланча, неширокий сквер, каменные купеческие дома, как в Костроме. Магазин на магазине и все пустые. Купили еще бутылку, немного воблы и вернулись на вокзал. Прикорнул на лавке на своем рюкзаке и сквозь сон услышал шум спорящих голосов. Ребята подняли бунт против своего лидера, требуя ехать не к Москвину, а на Кубенское озеро.

Алик, наконец, согласился с ними и все убеждал меня ехать с ними, но я отказался.

Насилу дождался Харовского поезда. Много народу сошло в Соколе. Интересный вокзал в Семигородней, куда поезд добрался уже в девятом часу вечера. Когда узнавал дорогу на Дешинскую, мне все говорили, что туда не дойти, речка разлилась по дороге. Но я все же пошел, проклиная рюкзак. В лесу снег лежит сплошь, но и воды очень много на полянах в мелколесье. Уже затемно подошел к речке, у нее были два чирка. Шел проливной дождь. Переходя речку, залил левый сапог и пока переобувался, вместо дождя пошел снег. Да такими крупными хлопьями! Когда я вышел из леса, на поле была сильная метель, ничего не видно, снег все заваливал, залеплял лицо.

Уже близко от деревни сбился с дороги и вышел прямиком. Постучался в крайний дом.

— Где живет Москвин?

— В Дешинской.

— А это что же?

— Филиппово.

Пошел искать дорогу — не нашел. Какие-то домишки рядом. Я думал, что это Филиппово, а это и была Дешинская. Насилу допросился ночевать.

Утром пошел в Дешинскую, спросил — меня не поняли и послали дальше. Я и пошел дальше в лес. Кругом зима — снег лежит сплошь на всем, яркий, белый. Ясно и холодно. По дороге уперся в речку и пошел назад. Встречный парень объяснил мне, наконец, в чем дело, и, протащив рюкзак 1,5 километра обратно, я добрался до Москвина.

Егерь Москвин — молодой еще, хороший зверовой капканный охотник, у него хорошие лайки и 30 тысяч га обхода. Дома — мать-колхозница. На стене грамоты от Первой ВСХВ. Спрашиваю о колхозе. Деревни — глаза бы не глядели. Крепкие когда-то очень высокие, двухэтажные избы разваливаются, стоят пустые. Колхоз — горе. Развалился после укрупнения. Хороший был колхоз — пять деревень. Теперь порушили, все поразбежались, хлеба нет, дают один рубль за трудодень. Доход — только кружева. Несмотря на адскую работу — быстрый стук деревянных палочек, работа идет по миллиметру — платят 26 рублей за десять метров.

Председатель из Москвы — химик. Не справился, запил, загулял, да и все мужики лучшие запили. Добила-то кукуруза — сперва дожди, потом сушь и все пропало.

Ходили с Василием Николаевичем к реке Кубене. Снег выше колена. Лед не прошел, только у берегов закраины воды и лужи у речки. Там видели несколько уток, но они не подпустили. Видели следы выдры, лисицы, белки. Летают чайки, много зябликов, трясогузок, есть кулички.

 

2 мая.

Яркое солнце, яркий снег, холодный ветер. Припекает по-летнему, а воздух — зимний.

С ночи пошли вместе на глухариный ток. Пять км дорогой и два — просекой. По просеке идти оказалось невозможно — снег чуть не до пояса, а под ним — вода выше сапог. Наст не держит, хотя был мороз. Измучившись, привязали к ногам палки длиной по метру, проковыляли на них, то и дело проваливаясь, с километр и повернули обратно. Рядом была глухарка, и, видимо, шел медведь — хрустел снег, слышался треск валежника. Если были бы лыжи — могли добыть.

На обратном пути (недалеко была станция Морженга) приметили ток тетеревов на пашне — немного.

Днем ходил один по Кубене — почти ничего не видел. Вечером пошел ставить шалаш. Несколько елок связал ремнем и тянул волоком по пашне.

3 мая.

Ночью пошел в шалаш. Посидел, видимо, задремал, вдруг прямо над ухом — «Чу-фыш!». Поднял голову — один, второй, третий! Я поглядел с минуту, а потом не выдержал и выстрелил в первого косача. Ток сразу и кончился. Ну, что ж — было чудесное бормотание — в разных местах по 4—5 косачей, не больше.

Через деревню прошел опять к Кубене, там нарвался на хороший ток — немножко не сумел скрасть. Выстрелил по взлетевшим и вижу: в конце поляны один будто бьется — белое перо мелькает. Я к нему бежать со всех ног. И уж совсем близко был, как взлетели оба косача — дрались это они так рьяно и улетели.


После этой вологодской поездки была защита и получение диплома и распределение на работу. Феликс выбрал должность охотоведа в Сургутском районе Тюменской области и перед тем, как отправиться к месту службы, поехал ненадолго с семьей отца в Крым — Н. Н.

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить