Там, на неведомых дорожках | Печать |

Дворянчиков Евгений Васильевич

 

 

Я пригоршнями бросаю в Лету

Дней своих бессмысленную суть.

Я безжалостно транжирю Вечность,

Проходя завещанный мне путь.


Редкими крупными хлопьями опускается на тихую землю снег, заставляя обывателей зачарованно глядеть в окна, превращая их в мыслителей и философов. Я — в их числе. Смотрю на заснеженный двор с легкой грустью, неведомо отчего. Даже сороки и вороны, обычно ворующие в этот утренний час остатки из собачьих мисок, мирно сидят, глупо уставившись в одну точку, созерцая там свое очарованное отражение. Вчерашние морозы, встряхнувшие избалованную живность большими минусами, сменили гнев на милость, заронив в живых душах немое уважение к могуществу неподвластной никому стихии.

Пока я люблю зиму — морозы и снег — я еще не старый. Мои собачки, умаявшись в каждодневных хлопотах по добыче хлеба и славы, получив однодневный отпуск, лежат, вспоминая сладостную и опасную суету минувших дней. Снежинки покрывают их зимние шубы, превращая в невиданных зверей. Сегодня отдых, а завтра с утра заволнуются мои питомцы, показывая настойчивым беспокойством свою безоглядную преданность страсти, которая вяжет нас общим безумством.

Трое суток гостили мы на зимовке старого друга в Казахстане, с утра до ночи бродяжничая по всем памятным, дорогим мне местам. Лет пять уносили меня мои мечты в эти края. Закрою глаза и вижу степь — желтую до горизонта, с благородной чернотой старого серебра, что раскидала осень на высоких кустарниках. А там, среди равнин, лиманы и речки, сотворенные великой неуправляемой силой для жизни всего, ими сохраненного. Там обрел я новое познание и начало той самой силы, которая сделала меня много счастливее и мудрее. Нестерпимо хочется побывать там, где был счастлив и понят, где уходит пустота из души, а дни наполняются неторопливым смыслом.

Степь встретила нас задумчивым осенним укором от преданной памяти и, не совсем простив, повела в волнующее прошлое, раскинув веером сто дорог. Мой друг смотрит на меня с мудрой проницательностью немолодого отшельника, стоящего на пороге разгадки истины, отыскивая в моей внутренней сути чужую и враждебную ему испорченность и греховную грязь, но не найдя, радуется чистоте моей тоски и впускает к себе прежнего, чистого в помыслах:

— Ну, приехал наконец, а мы скучали, каждый вечер вспоминали, — пожимает он мою ладонь своими двумя совсем на восточный манер.

Полилось небыстрое течение словесной реки, нужной здесь обязательно, чтобы обняться и перемешаться в восторге от душевного общения двух наций. Самозабвенно плыли мы по ее неспешным волнам до поздней ночи, нескромно упиваясь гармонией понимания. Утро окрасило наши воротники и собачью одежку светлым серебром хорошего мороза, предвещая тихий день. Тут, совсем рядом, за огороженным гумном, начинается страна моего маленького счастья. Я шагнул в ее пределы, сразу став родным жильцом и гражданином. Здесь все мое, все по мне. Вот речной берег с редкими кустами тамариска, где я скрадывал осенью гусей, а чуть в стороне — границы угодий волчьей семьи. Мы враги и больше, чем друзья, одновременно. Грань нашего доверия зыбка и необъяснима. Тут я во власти интуитивных чувств и догадок. Опять мои следы особым почерком восполняют общий узор на равных правах со всеми здесь живущими. Я здесь свой. Мои собачки вдумчиво исследуют все следовые разговоры зверей, пытаясь сразу вжиться и понять здешние ритмы и основные законы. Им проще, они одной крови, а я из другого племени, но тоже не совсем чужой. За широкой полосой куги, в которой волчья мама в десятый раз принесла весной семь чистокровных волчат, теперь целая тропа — дорога от их тренированных в набегах и охотах лап. Именно так я и представлял себе свое возвращение сюда. Моя прогулка сегодня все больше превращается в начало охоты, о которой так долго печалилась душа, и даже лучше, ежели она будет без выстрелов и псовой злобы.

Куропачья стайка раскатилась бисером от вездесущих собак, а потом взлетела, упруго сотрясая утреннюю свежесть крыльями. Их народу я принес как раз самый меньший урон за все время моего тут жития и теперь пользуюсь заработанными бонусами, любуясь взрывными подъемами стай в такой близости. Здесь все по-старому, хорошо до слез и так радостно в своем одиночестве. Только коряжистые деревца на озерных берегах стали шире и гуще да камыш повыше. Лайки пропали за рогозовым озерным частоколом и после сосредоточенной суеты выгнали на берег удивленного молодого волчка. Он с интересом уставился на меня, нисколько не боясь. «Ну, товарищ, это ты зря», — подумал я, стаскивая с плеча ружье. Моя реакция ему не понравилась, и зверь, в развороте, растворился, стряхнув снежное серебро с потревоженных стеблей. «Как бы мои охотники не превратились в дичь», — забеспокоился я за собак и не напрасно. Оскорбленные собачьей наглостью, хозяева этих горизонтов выгнали из родовой крепи нахалов и даже попытались содрать с них шкуры, изловив накоротке, но, увидев меня, вдруг встали в удивленной задумчивости. Первой опомнилась рослая волчица. Она тревожным блеском в мудрых глазах объявила тревогу и начало новой войны.

Первая встреча. «Я вернулся!» — кричу я вслед волчьему братству, потревоженному и обеспокоенному. Теперь ей хлопот прибавится, она-то меня не забыла — это точно и, может быть, ждала моего тут появления исподволь, всегда. Вечером я все планировал охоту на завтра, сопоставлял увиденное и боялся промахнуться в догадках и расчетах. Всю ночь лохматый хозяйский барбос нервничал, гремя цепью на привязи, видно волчица привела стаю на разведку, чтобы убедиться в правильности своей стратегии. Огромный сторожевой пес не умолкал до самого утра, лая в ночь с особым рвением, повергая моих самоуверенных собачек в легкую задумчивость. «Не беда, бояться нам не гоже», — трепал я их загривки утром, для вдохновения. Целый день, до самой темноты, таскался я по округе, пугая неожиданным появлением всю живность. И только по дороге назад, устало ощущая приятную ломоту в ногах от накрученных километров, упросил моих следопытов завернуть на выстрел выскочившего из-под снежного гребня русака. «Сегодня тоже была разведка, а завтра я обещаю бой», — говорю я больше себе самому, понимая всю несостоятельность моей угрозы. Вечером наконец-то понял, чего хочу и зачем сюда пожаловал. Думал-думал и пришел к выводу, что уеду и опять начну скучать, а вспоминать останется только старое, новых подвигов не совершал, и потому не накопил новых впечатлений. Придется завтра расстараться, минимум добыть кабана, а максимум — волка.

Планы мои очень веселят Муксина, усевшегося на ковре в позе маленького Будды.

— Не переживай, утром встанешь, чай попьешь и все хорошенько продумаешь, а сегодня отдыхай, — наставлял он меня с монашеской, смиренной мудростью.

Утро одарило нас маленькой порошей, увеличивая процент успеха. «С чего бы взяться снегу? Мороз только крепчал, да и тучек вроде снеговых не было», — гадал я, продвигаясь к заветному месту под названием Урускупа. Многое меня с ним связывает, много родилось тут чувств, сделавших мою жизнь богаче.

На свежем волчьем следу, что бороздой пролег поперек нашего маршрута, сторожились собаки. Усвоив недавний урок вежливости, они не торопились в решениях и вопрошающе поглядывали на меня.

— Вперед, кормильцы, только вперед! — перешагиваю я через тропу, уводя своих помощников, закипающих страстью, подальше от соблазна преследовать. Тут, в степи, мы им не опасны, а вот попадись волчок в камыше, тогда спуску не дадим.

Впереди, на снежном горизонте, показались верхушки старых мазаров на древнем захоронении, скоро начнутся лиманные заросли, в которых обязательно есть кабаны. Ноги сами несут нас в зимний праздник, где и нам есть место. Волчьи следы, встреченные у самого озера, поселили в душе легкую, неосознанную тревогу. «С чего бы им тут кружить?» — думал я, разглядывая в следовой борозде отпечатки разных лап. «Да тут вся стая, и она на охоте», — оглядывал я снежную округу, принимая решение.

Кабаньи следы были видны всюду. Видно, ночью звери выходят из крепи на мелкотравье и копают согретый снежным одеялом моховой слой, выворачивая стебли рогоза вместе с корнями. «Охота получится, — потирал я руки от возбуждения. — Ищите, ищите», — посылаю собак, вбирающих в себя кабаний дух, в самую гущу высоченных тростников, стеной стоящих неподалеку. Ушли послушные мои помощники, без которых не было бы истинного восторга в моих походах, стал не слышен треск мелких стеблей под их легким галопом, и я вдохнул полной грудью, умиротворенно оглядывая давно знакомые, ставшие дорогими душе места. Вон бугры, на которых я стрелял гусей веснами, а на правом берегу узкой протоки всегда селились барсуки, там снежными зимами волки все время уходят от опасности, укрываясь высокими откосами.

Какая-то отчаянная грызня с визгом в камышовых заломах вернула меня в действительность. На кабанов не похоже, лайки бывалые и на рожон не полезут, а между собой и подавно не ссорятся. А визг стал почти паническим. «Да что там такое?!» — испугался я за своих питомцев не на шутку и поспешил на выручку по утрамбованной кабанами тропе. Навстречу, поджав хвосты, вылетели обе лайки, потрепанные и растерянные, а за ними три волка, три упитанных и прекрасных в своей наглой самоуверенности зверя. В одно мгновение они растворились в куге, словно привиделись, растревожив охотничью душу до предела. «Вот значит как, войну мне объявили. Ну-ну, посмотрим, кто кого», — шепчу я невидимой стае совсем неуверенно. У меня уже была одна такая война, и я там не был победителем. Давно это было, вспоминать уже стал редко, а вот поди ж ты — все повторяется. А и на самом деле, что я смогу сейчас предпринять? Ну, постреляю в воздух, пошумлю, но навряд ли кого испугаю и все еще больше напорчу. Но я настырно лезу в самую середину крепи, выдавливая из завоздушек вонючую жижу на снежное крошево тропы, призывая верных собак гнать прочь страх и неуверенность. И тут, среди бела дня, как гром среди ясного неба, откуда-то сзади и сбоку из зарослей, совсем недалеко завыла волчица. Завыла скорбно и до жути печально. Мы встали, убитые суеверным страхом от нежданной звериной тоски, парализованные необъяснимыми силами охватившей паники и жалости ни к чему конкретному. Пятилетний Барс сел и, не поднимая морды, будто не в силах совладать с собой, ответно отдал камышам протяжную, грубую мелодию, прикрыв глаза в безотчетном трансе. И словно ожидая начала магического воздействия, завыло, затявкало в безумной дикой какофонии со всех концов. «Господи, да сколько же их тут?» — считал я голоса, ощущая легкое покалывание кожи от перевозбуждения. Залаяла свирепо, словно сбросив с себя гипнотические оковы, упрямая Кара, и ее злоба разбудила очарованную округу. Все враз стихло и только лай летел над камышом вслед уходящим колдовским шепотом. «Ищи! Ищи!» — закричал я собакам и сам, им в пример, побежал, круша и ломая сухие стебли. «Ай! Ай-ай-ай-ай!» — заторопились мои собачки, подняв и удерживая небольшого подсвинка, одного из многочисленного здешнего кабаньего семейства. Я бегу на голос, царапая руки до крови. Успел. Мой победный выстрел совсем порвал пелену оставшегося волчьего наваждения.

Обратная дорога, отягощенная ношей, оказалась длинней во сто крат и вовсе не из-за добычи, а по волчьей милости. Не успели мы продвинуться по собственному, утрешнему следу и километра, как на пути в вечерней синеватой морозной дымке замаячили серые ополченцы.

— Обнаглели! — говорю я собакам для собственного успокоения.

Вот когда пожалел, что не взял пятизарядку. Вдруг нападут? Хотя маловероятно, но опасаться все-таки надо. Лайки, видимо ощущая интуицией мою неуверенность, шли рядом, готовясь впасть в справедливую истерику злобы в ответственный момент, и мне даже стало немного стыдно за свою нескрытую панику. «Мы же один кулак, нам не занимать храбрости», — взвинчивал я в себе боевой дух, а пальцы упрямо перебирали в карманах картечные патроны на всякий случай. Волчица словно демонстрировала нам свое здесь превосходство, выстраивая стаю в разные порядки. То один зверь появится в поле зрения, то сразу пять, а иногда и все семь вытянутся на равных дистанциях, безразлично шествуя параллельным курсом.

«Издевается, а может быть, и выбирает момент», — решил я, готовый к любому повороту. Только тут, в этих вольных местах, живут такие бесстрашные и решительные звери, привыкшие к безнаказанной и запретной охоте. Я немного нервничаю и, наверное, потому мне так хочется скинуть тяжеленный рюкзак с мясом, оттянувший все плечи, для свободы рукам. Большая часть трофея осталась там, прикрытая шкурой, поверх которой я положил стреляную гильзу и меховые рукавицы, чтобы отпугнуть желающих дармовщинки. Способ безотказный, действует несколько дней.

Как только в сумерках определились очертания строений зимовки, конвой пропал из вида и мы ускорили шаг, снова обретя радость нашей удачи.

— Подумаешь, они меня всегда сопровождают, когда в совхоз еду и обратно. Страшно, конечно, но еще ни разу не нападали, — с улыбкой поведал Муксин, поглядывая на жену, призывая в свидетели.

Ночью я долго не мог уснуть, пытаясь постичь смысл дневных событий и волчьего неудовольствия. Все прожитые часы будут со мной до конца дней и отложатся пластом особо дорогих воспоминаний, в которых суть и смысл моей жизни.

Под утро нас разбудил шум яростной схватки на заднем дворе. Волки драли огромного сторожевого пса, который, гремя массивной цепью, встретил врага открыто, не прячась в саманное жилище. Летела шерсть клочьями с непокорного и верного охранника, пережившего много битв и схваток, красила снег рваная рана на его боку. Но ни одной нотки скулежа о пощаде не услышали мы, выскочив раздетыми во двор.

— Стреляй! Стреляй, а то убьют! — тряс Муксин меня за плечи, а я боялся поранить собаку в этом клубке ярости и великой отваги. И только лишь учуяв человека, звери оставили бедного пса, кинувшись в предутреннюю темень. Мой торопливый дуплет остановил заднего волка. Заскулив, тот завертелся, кусая яростно себе ляжку, припадая на утрамбованный битвой снег. Спущенная с цепи московская сторожевая судорожно сомкнула челюсти на пушистой шее зверя, хмелея от возможности мщения за все годы сразу.

После чая запрягли лошадь и поехали к вчерашнему озеру за трофеем. Я обескураженно смотрел на порушенный тайник с мясом и не мог понять, как стая могла переступить порог извечного страха перед человеком. Не сдержали волков ни мои гильзовые обереги, ни рукавицы. А может быть, это осознанная месть за мое прежнее теснение их братства? Муксин только качал головой, разглядывая с детским любопытством следы волчьего пиршества. Этот открытый вызов хищников, готовых переступить последний рубеж, взволновал нас своей продуманной последовательностью. Недоеденные куски мяса, растащенные во все стороны, уже вовсю клевало воронье и сороки, а на береговом холме ждал нашего ухода степной орел.

Лошадь, привязанная на всякий случай к камышовому пучку, постоянно фыркала, кося глазом на опасную тишину зарослей. Я приехал на ней на край протоки, которая соединяет озеро с речкой, теряющейся через пару километров в степи. Муксин ведет на поводках лаек, продираясь в самую густель камышей. Оттуда слышны одиночные выстрелы да дикие окрики загонщика. «Вот она, охота!» — радуюсь я и волчьей наглости, и зиме, и этим гортанным звукам из непролазной чащи, а тут еще заговорили мои собачки, общей сплоченностью отгоняя собственный страх. «Давайте, милые, не робейте!» — шепчу я, загораясь безумством пьянящего азарта, и мне самому хочется ломиться в чаще и кричать во весь голос вместе со всеми до хрипоты. От таких мыслей и ожидания пошел по коже нервный озноб, сотрясая тело мелкой дрожью.

Стрелял мой друг, безумствовали собаки, трещал сухой валежник под растревоженным зверем, а я ждал чуть дыша самого дорогого мгновенья, когда чуткий, умнейший зверь, гонимый паникой, решится покинуть крепкий остров, спасаясь бегством. «Только тут пойдут, по низу протоки и руслу, нет лучшего места», — задыхаясь от предчувствия, думал я, поправляя капюшон белого халата, и в этот момент появился первый зверь, пытающийся в подскоках увидеть подстерегающую опасность. Он двигался прямо на меня, задирая голову из прибрежной куги, которая скрывала его почти полностью. «Давай, иди, иди», — летели горячие мысли, а стволы уже ловили на мушку мелькающего зверя, уходящего от тревожного шума.

Вот и настал момент, я выстрелил и сразу же снова зарядил. Затрещало справа и слева, и, проламывая валежник на откос, обходя меня сторонами, вытекла вся стая, выныривая по одному и сразу по два, устремляясь укрыться в речной долине. Мой дуплет, размеренный огромным опытом и еще большим желанием добыть, уронил на снег двух переярков, растянувшихся в прерванном беге. Я краем глаза видел, как покидает крепь последний прибылой, которого преследовали собаки и можно было стрелять — всего-то расстояния двадцать шагов, но я стоял над волчками, и успокоенной душе не хотелось больше крови, даже волчьей.

Я и не заметил, как подошел мой друг и, не мешая лишней суетой слов, отдался созерцанью с непостижимой вежливостью и врожденным тактом, присущим только его нации. Вернулись собаки, запаленные торжеством победы, простив сразу все обиды волчьему братству. Так и стояли мы какое-то время, пытаясь оправдать в себе, может быть, порочную страсть, а может быть, греховную жажду славы, каждый ощущая маленькую вину за свой азарт, и только собаки, творящие злобу по нашему веленью, блаженно раскинулись на снегу, переложив на нас всю ответственность и за этот день, и за все другие.


г. Пугачев

Саратовской области

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить