Блеск и нищета царской охоты | Печать |
Матерый библиофил

 


Самым большим собранием документов по истории русской охоты является четырехтомник Н. И. Кутепова, известный под общим названием «Царская охота». В обозримой перспективе прогресс предоставит нам возможность, не выходя из дома, проникнуть во все доступные архивы, и тогда кутеповский труд, утратив значительную долю познавательной ценности, останется в истории непревзойденным культурным памятником русской охоте. Но это — дело будущего. А пока любая охотничья весточка из прошлого, за ненадобностью забытая на архивных полках, заслуживает не только упоминания, но и небольшого рассказа о ней.

Настоящий очерк посвящен «Доношению» 1733 года статейщика Герасима Ларионова Московскому Главноначальствующему графу С. А. Салтыкову об Императорской птичьей охоте. Историческая судьба этого «Доношения» неразрывно связана с другим документом — «Рапортом поручика Боборыкина», содержание которого уже знакомо читателям альманаха. (См. «Сказ про то, как поручик Боборыкин у князя Голицына псовую охоту изымал». — «Охотничьи просторы», 2011, кн. 1.)

Несколько неприметных листов обычной писарской бумаги 1733 года рождения уцелели в московских пожарах, пережили нашествие Наполеона и более ста лет мирно дремали в архивных закромах Дворцовой канцелярии. В середине XIX в. плод конторской рутины оказался в руках молодого архивариуса и будущего знаменитого историка И. Е. Забелина. (См. об И. Е. Забелине и С. А. Салтыкове в альманахе «Охотничьи просторы», 2011, кн. 1.) Спустя еще полстолетия его грандиозное собрание книг, рукописей и старинных документов перекочевало в Российский исторический музей (ныне ГИМ), где благополучно «отлежалось» в годы нескольких революций и войн. В последние десятилетия «Доношение» Герасима Ларионова хранилось в Отделе письменных источников (ОПИ ГИМ, ф. 440, ед. 578, б) за прочными стенами древнего Покровского собора в заповеднике «Измайловский остров».

Именно Иван Егорович Забелин «виноват» в том, что этот документ не попал в поле зрения Н. И. Кутепова при его работе над «Царской охотой». Весьма вероятно, что у Кутепова с Забелиным по неизвестной причине были натянутые отношения. Во всяком случае, в томах «Царской охоты» Забелин упоминается (в «Примечаниях»), но Кутепов так и не счел нужным выразить ему публичную благодарность в «Предисловии» к своему труду, чего удостоились другие известные российские историки.

Предлагаемый вниманию любителей истории русской охоты документ представляет собой отчет о проведенной инвентаризации Императорской птичьей охоты. Он состоит из доношения графу С. А. Салтыкову, рапорта о количестве служащих, списка всех ловчих птиц по видам и возрасту, перечня имущества и «припасов» для проведения охот, а также описи жилых и хозяйственных построек Семеновского потешного двора и конюшенного двора.

Прежде чем рассказать о ценности и необычности вновь обнаруженного документа, надо признаться в собственных исследовательских грехах. Любая работа с древними рукописными текстами предполагает хотя бы начальные познания в палеографии, археографии и, разумеется, истории. Увы, образование, полученное мною в молодые годы, соприкасалось с гуманитарными науками лишь отчасти, но любопытство и непреодолимое желание «покопаться» в старинных охотничьих бумагах победили робость и даже страх перед неизведанным.

Доморощенный любитель истории и филологии то и дело сталкивается с каверзными вопросами, при разрешении которых возникают комичные ситуации, что скрашивает нудное сидение за письменным столом. Например, в «Доношении» я споткнулся на сокольнике Придоне Шубине и долго ломал голову, — нет такого имени в святцах! Серапион или, там, Анемподист с Феопемптом есть, а Придона нет. Лишь с третьего-четвертого захода удалось разобрать и открыть, что сокольника звали не Придоном, а Трифоном, вдобавок и фамилию он носил не Шубин, а Щукин.

Чуть позже в поисках новых исторических источников я призвал на помощь германский и прочий иноземный Интернет. Электронный переводчик-толмач мгновенно обнародовал целый ворох ссылок на «...много реализаций, в частности, много труды и принтер, также хорошо авторитетный и с понятием алгоритм и аспекты исторический России З. Золовджов». Мама родная, это еще что за научное светило? Сразу же вспомнились монгольские вожди-коммунисты Юмжагийн Цеденбал и Жамсрын Мягмарсурэн. Неужели на свете есть еще и некий З. Золовджов, «авторитетный и с понятием» знаток русской послепетровской эпохи? Слава богу, такого монгола не существует, вместо него в XIX веке жил прославленный историк С. М. Соловьев.

Бывало и так, что какое-то слово в «Доношении» удавалось прочитать быстро, но далеко не всегда я праздновал окончательную викторию над великим и могучим русским языком. Не буквы и не само слово, но его суть оказывалась погребенной и сокрытой временем — почти тремя столетиями.

Опись Семеновского потешного двора включает имущество и предметы, многие из которых давным-давно вышли из употребления и напрочь забыты. Назначение каких-то строений и вещей все-таки можно понять по смыслу: струб, подклеть, напогребница, зеленая печь (изразцовая — М. Б.), прапор, медвежий нагубник, мортирец. Что-то нашлось в «Словаре» В. И. Даля: лядунка — зарядница, патронница; нагалище — чехол для ружья; шеры — шоры для лошадей; пошевни — сани-розвальни и т. д., но иногда был бессилен и первый российский грамотей.


Блеск и нищета царской охоты
Блеск и нищета царской охоты

Пищаль и лядунка конца XVII века. Художник Н. Самокиш


Список «припасов» открывают «шесть ербов медных золоченых». Что это за «припасы-ербы» такие среди кафтанов, хомутов и всякой-разной лошадиной упряжи? С чем их «едят» или как засупонивают? Признаюсь, что не сразу догадался: «ербы» — двуглавые орлы, сиявшие позолотой на башенках деревянных построек Семеновского потешного двора, то есть, это гербы. Кстати, парадные ворота украшал еще и помпезный «прапор медной».

В описи конюшенного двора вместе с охотничьими ружьями-пищалями, рогатинами, медными рогами для псовой охоты и медными же медвежьими намордниками вдруг всплыло нечто совсем уж неслыханное: «водолас тюленевой». У великого Даля слова «водолас» нет, Даль не без изящества толкует, что «водолаз — привычный ныряла», то есть это человек, собака ньюфаундленд или нырковая утка. А кто или что «водолас тюленевой»? Я был повержен, все мои близкие и дальние знакомые разводили руками: идиому «водолаз моржовый» при озорной фантазии еще как-то можно объяснить, но «водолас тюленевой»... Оставалась последняя подсказка — «звонок другу», и я позвонил в Петербург знатоку старинных охот Олегу Егорову. Спрашивал его о заковыристых местах в «Доношении» и сразу же получал исчерпывающие ответы. Надолго Олег Алексеевич задумался и замолчал единственный раз — после вопроса о «водоласе тюленевом».

Впору было сдаваться, когда в описи, помимо «водоласа тюленевого» все же удалось разглядеть и зацепиться за «нагалищо тюленево ружья, что худое». Не помню, сколько минуло времени, прежде чем сам собой пришел простецкий ответ: таинственный «водолас тюленевой» — некое подобие, прототип современного гидрокостюма для лазания на охоте по воде и болотам в холодную погоду. Скорее всего, это необычное изделие из кожи тюленя вместе с чехлом для ружья в Москву доставили помытчики с побережья северных морей. А слово «водолаз» за целую эпоху до Даля и за несколько эпох до наших дней, оказывается, было в ходу у русских охотников и ничего хитрого они в нем не видели. Правда, обозначало оно не человека или собаку, а охотничий доспех.

Но шутки в сторону. Пора сказать о том, что «Доношение» привнесло в историю российской охоты. На первый взгляд, совсем немного, лишь отдельные штрихи, но сегодня публикация подобных документов — большая редкость, и каждый из них добавляет элемент объективности в работу новейших исследователей. Кроме того, текст «Доношения» Герасима Ларионова дополняет или опровергает некоторые выводы в уже опубликованных материалах по истории нашей охоты, о чем пойдет речь, главным образом, в послесловии к публикации документа. Впрочем, о некоторых фактах уместно будет рассказать и сейчас.

Среди персоналий «Доношения» наибольший интерес, помимо известного графа С.А.Салтыкова, вызывает личность егермейстера Селиванова. Достаточно сказать, что в охотничьей литературе существуют всего два упоминания о нем. Н. И. Кутепов в «Царской охоте» сообщил, что должность егермейстера в придворной охоте впервые встречается с 1728 г., и ее с этого времени до 1733 г. занимал полковник Селиванов. Другая отсылка есть в фундаментальном «Очерке истории русской псовой охоты (XV—XVIII вв.)» О. А. Егорова: «Уже в начале царствования Анны Иоанновны егермейстер Михайла Селиванов был отставлен... последний раз он упоминается в именной описи 1730 г.» Помимо нестыковки в датах, меня удивило то, что оба автора не указали отчества придворного егермейстера, хотя по своему рангу он вполне заслуживал этой чести.

Когда я заинтересовался биографией Михаила Селиванова, поиски привели к неожиданным результатам. В какой-то момент услужливая память подсказала, что о неких «селивановских гончих» упоминал, кажется, Л. П. Сабанеев. Так и есть! В журнале «Природа и охота» в 1897 г. опубликована его статья «Восточные гончие» с краткой характеристикой селивановских гончих. Но из тех ли Селивановых были владельцы фамильной породы охотничьих собак? Из тех, именно из тех.

Любезный О. А. Егоров посоветовал мне начать изыскания с вышедшей в 2008 г. книги «Областные правители России в 1719—1739 гг.» И действительно, в ней есть краткая, всего в один абзац, биография Михаила Ивановича Селиванова (1688—1753). Зато следом за первой ласточкой в мои библиофильские сети прилетела крупная птица... из Рязанской Ученой Архивной Комиссии (УАК). Это учреждение существовало в Рязани в дореволюционное время и заправлял в нем известный в свое время историк, археолог и антрополог А. В. Селиванов — прямой потомок егермейстера Михаила Селиванова!

Историк А. В. Селиванов в 1890—1910-х гг. опубликовал в «Трудах Рязанской УАК» бесчисленное множество документов из фамильного архива. Публикация «Материалов для истории рода Селивановых» продолжалась вплоть до первой мировой войны, они даже вышли отдельной книгой тиражом 175 экземпляров.

Род Селивановых пошел от крещеного татарского князя Кичибея, поступившего на службу боярином при дворе Рязанского князя Федора Ольговича (sic!). При крещении Кичибей получил имя Селиван (Сильван) в честь мученика Православной Церкви. Среди потомков Кичибея-Селивана были государевы люди, воеводы и стольники, многие сложили головы на полях сражений. Дед егермейстера Павел Михайлович Селиванов в 1629 г. был пожалован стольником к Патриарху Филарету (отцу Михаила Федоровича, первого царя из династии Романовых) и позже был убит в походе «от литовских людей».


Блеск и нищета царской охоты
Блеск и нищета царской охоты

Герб рода дворян Селивановых


Егермейстер М. И. Селиванов родился в 1688 г. в семье служилого человека и вояки, пожалованного в стряпчие. В 16 лет Михаил Селиванов поступил на службу солдатом в лейб-гвардии Преображенский полк, но только через 12 лет был произведен в сержанты. В 1726 г. судьба 38-летнего сержанта сделала необъяснимую «загогулину», и он стал егермейстером при дворе Екатерины I. По росписи царской охоты 1729 г., скрепленной рукой Петра II, егермейстер числился в «полковничьем ранге». В книге «Областные правители России» приводятся противоречивые данные о том, что Селиванов стал полковником еще в 1725 г. И тут же сообщается, что в 1726—1729 гг. он был «капитанского ранга», а до этого служил «царицынским комендантом». Есть путаница и в книге его потомка-историка о роде Селивановых. Так или иначе, но возвысился Селиванов от сержанта до полковника и стал приближенным двора всего за два-три года.

Люди со стороны допускались ко двору крайне редко, но сын стряпчего Михаил Селиванов залетной птицей все же не был. В «Истории лейб-гвардии Преображенского полка» генерала О. П. Бобровского, изданной в 1900—1904 гг., упоминается жена сокольничего Ф. И. Леонтьева (сына ловчего при царе Михаиле Федоровиче) боярыня Матрена Романовна, урожденная Селиванова — недальняя родственница егермейстера. Она, наряду с «дядьками» Стрешневыми, в 1672 г. была назначена «другой мамой» (воспитательницей) к новорожденному царевичу Петру и дружила с его настоящей матерью Натальей Кирилловной. Есть и другие факты высокого происхождения Селивановых. Например, в «Материалах для происхождения рода Селивановых» описана икона «Нерукотворенного Спаса», которой в 1710 г. Петр I благословил на венчание офицера Преображенского полка Ивана Селиванова, старшего брата Михаила Селиванова, а их сестра была замужем за одним из князей Волконских.

Возможно, Михаил Селиванов обладал исключительными организаторскими способностями, но вероятнее всего, он был большим знатоком псовой охоты с неудержимым охотничьим темпераментом. Странно только, что все эти качества Селиванова были востребованы, когда ему стукнуло почти сорок лет. Могло быть и так, что он просто оказался в нужное время в нужном месте. По семейным преданиям, Михаил Селиванов пользовался «особенным расположением» юного Петра II, до самозабвения увлеченного псовой охотой. Государь даже якобы любил гостить у своего егермейстера и слушать в тереме песни селивановских девушек-золотошвеек.

В недолгие годы правления Петра II псовая охота вышла на первый план, и после его смерти на царской псарне числились 243 собаки, в том числе 50 борзых и 128 русских гончих. В придворной охоте стояли под седлом 224 лошади и 12 верблюдов (!), причем верблюды содержались не ради «глазенья», а для охотничьих походов. Увлечение Петра II охотой и ее расцвет достигли таких высот, что стали использоваться окружением государя (Меншиковым, Остерманом, братьями Долгорукими) в политических и дворцовых интригах. Всему положила конец ранняя смерть несчастного государя-недоросля от оспы.

Восшествие на престол Анны Иоанновны в 1730 г. ознаменовалось двукратным сокращением штата придворной охоты, а в 1732 г. императорский двор перекочевал из Москвы в Петербург, оставив царские охотничьи цитадели в Семеновском и Измайлове на попечение московской власти в лице графа С. А. Салтыкова. При этом Анна Иоанновна охоту любила, но странною, не русскою любовью. Для нее во главе угла были внешний лоск, пышность действа и роскошные костюмы. И первенство она отдавала не псовой и птичьей потехам, а загонно-тенетным облавам на западный манер и ружейной стрельбе, достигнув в ней подлинного искусства.

В «Материалах для истории рода Селивановых» есть любопытный документ той эпохи, проливающий свет на причину появления «Доношения» Герасима Ларионова. Это указ от 9 июня 1733 г. Анны Иоанновны об отставке от императорского двора и военной службы Михаила Селиванова и «определении его к статским делам» (в том же году был отставлен от военной службы и его старший брат Иван). Трудно сказать, по какой причине, но карьера егермейстера-полковника Селиванова в одночасье рухнула. Из его дальнейшей служебной биографии известно лишь, что в 1736—1740 гг. он был воеводой Севской провинции тогдашней Белгородской губернии.

Историк А. В. Селиванов сообщал, что в фамильном архиве от предка егермейстера «сохранились списки стай [и свор] царской охоты с указанием, кому из придворных принадлежали собаки, входящие в состав царской охоты». К сожалению, обнаружить эти списки пока не удалось. А. В. Селиванов не без гордости обмолвился и о том, что «от времен Михаила Ивановича идет в роде Селивановых традиционное пристрастие к псовой охоте... и до последнего времени (до начала 1910-х гг. — М.Б.) селивановские борзые почитались лучшими в Рязанской губернии».

Старший сын егермейстера Михаила Селиванова вышел в отставку секунд-майором, занимал пост председателя суда Зарайского уезда и прославился как страстный борзятник. Внук — В. П. Селиванов (1772—1856) был в Зарайске предводителем дворянства и большую часть жизни посвятил псовой охоте и садоводству, а его увлечения унаследовали дети и внуки.

Нехитрый подсчет показывает, что возраст селивановской охоты составлял около 200 лет. До сих пор в истории были известны столетние псовые охоты Барятинских, Жихаревых, Кареевых, Вышеславцевых и других знаменитых охотников XIX в. Около 200 лет (с большим перерывом) насчитывала псовая охота Шереметевых. Ермоловы также считали, что их фамильной псовой охоте под двести лет. Селивановская охота этот рекорд повторила. Или все же превзошла? Вдруг историк А. В. Селиванов что-то упустил или проглядел при составлении своей древней родословной?

Случайное чтение набранных мелким шрифтом «Примечаний» ко второму тому «Царской охоты» Н. И. Кутепова привело меня к маленькому открытию. В списках личного состава охоты царя Михаила Федоровича за 1614 г. сначала объявился один из предков егермейстера пеший псарь Васька Селиванов (в 1620—1621 гг. он уже конный псарь Василий Селиванов), а в 1630 г. к нему добавился Иван Селиванов, тоже конный псарь. Интересно, что все пешие, а не конные псари, в соответствии с низшей должностью названы в списках Васьками, Ивашками, Терешками. А вообще, делопроизводство тогда было на высоте. Скажем, в охотничьи списки 1625 г. затесались «слоновщики-арапы», и все они названы полными именами, одного из них звали Тчанк-Фаталанк, — для уха русского писаря начала XVII века словосочетание нешуточное.

Итак, выстроилась цепочка (пусть и с отсутствующими звеньями) от пешего псаря Васьки Селиванова (1614 г.) до псовых охотников Селивановых, живших в начале 20 века (ок. 1914 г.), то есть, с небольшой натяжкой можно утверждать, что псовая охота в роду Селивановых велась 300 лет! Более древние корни и традиции имела, пожалуй, только царская псовая охота.

Большой интерес в «Доношении» вызывают и другие фамилии из списка служащих птичьей охоты. Дело в том, что В. Е. Флинт и А. Г. Сорокин в своей книге «Сокол на перчатке» указывают, что среди помытчиков (добытчиков диких птиц) были обычны династии, насчитывающие много поколений. А что же кречетники, соколятники и ястребники?

Н. И. Кутепов прямо говорит, что в те времена почти всякое занятие было наследственным. Действительно, даже при беглом изучении списков царских охот из разных источников (с 1613 г.) и сопоставлении их с перечнем охотников в «Доношении» 1733 г. легко заметить, что это утверждение в полной мере справедливо и для других птичьих охотников, а не только помытчиков.

Предок и тезка птичьего охотника из «Доношения» 1773 г., «кречатник Василий Чернцов» упоминается в посольской отписке 1958 г., где рассказывается о том, как персидский шах Аббас принимал присланных из Москвы кречетов. Шах вознамерился оставить у себя кого-то из соколиных охотников, но наши послы проявили упрямство и на щедрые посулы не пошли.

Если не учитывать совсем уж распространенные фамилии (Петровы, Федоровы и т. п.), то и тогда выясняется, что уже в начале 1620-х гг. в царской охоте значились Патрикеевы, Лущихины, Коноплевы, Чернцовы, Ширковы и Рыкуновы, — все они есть и в «Доношении». Таким образом, лучшие охотники вели свои династии в придворной охоте до 1730-х гг., то есть, более века. О случайном совпадении фамилий кречетников и сокольников говорить не приходится, тем более, что в списках псовых охотников почти за весь XVII в. эти фамилии не встречаются.

Птичьи охотники Рыкуновы служили под началом сокольничего Гаврилы Пушкина еще в 1618 г. и занимали высокие охотничьи должности вплоть до конца XVIII века, то есть, служили в птичьей охоте без малого 200 лет! Например, Иван Федорович Рыкунов состоял при государевой птичьей охоте всю жизнь, дослужился до главностатейничего и полковника. В 1783 г. его разбил паралич, он обездвижел, но был оставлен при Московской обер-егермейстерской конторе как большой знаток.

Под преемственностью в птичьей охоте зиждился глубокий смысл, поскольку вынашивание хищных птиц сродни настоящему искусству. Настолько ценному, что охотникам, сопровождавшим птиц с посольскими делегациями за границу, настрого запрещалось разговаривать с туземцами, — не дай бог выболтают свои секреты или соблазнятся службой у какого-нибудь короля, шаха или хана.

Об авторе «Доношения» Герасиме Ивановиче Ларионове известно немного. Он был потомком дьяка Григория Ларионова (служил при царях Михаиле и Алексее Романовых), а также кречетников и сокольников Ларионовых, упоминаемых в списках царской охоты с 1662 г. По всей видимости, в конце 1690-х гг. Герасим Ларионов начал службу в придворной охоте еще подростком, что было обычным явлением для того времени. В 1728 г. он уже занимал высокую должность кречетника (с 1729 г. — статейщик) и к моменту составления «Доношения» в 1733 г. был зрелым и уважаемым охотником и фактически управлял птичьей охотой.

В уже цитированном указе Анны Иоанновны об отставке Селиванова императрица приказывает бывшему егермейстеру определить на «свое место» в птичьей охоте кого-нибудь «из старых охотников по старшинству... доброго и искусного человека, а оным оставшим всем чинам охотникам и что при них птиц, подать ведомость...». Таким человеком стал Герасим Ларионов. Здесь надо обратить внимание на то, что Анна Иоанновна особо подчеркнула, чтобы егермейстер Селиванов подобрал человека «на свое место» именно в птичьей охоте, хотя, скорее всего, Селиванов к ее управлению прямого отношения не имел. Возможно, он, помимо егермейстерского жалованья, «по совместительству» получал деньги еще и за руководство птичьей охотой, что и явилось причиной отставки. Кстати, в 1729 г. его годовое егермейстерское жалованье составляло 518 руб. 55 коп., в то время как статейщик Герасим Ларионов (фактический управитель птичьей охоты) получал всего 20 рублей плюс сколько-то пудов разного провианта.

Слово «статейщик» в «Словаре» Даля отсутствует, зато есть «статейные купцы — знатные, с большим оборотом». В птичьей же охоте статейщик попросту был начальником и отвечал за управление и соблюдение общего распорядка, расписанного по пунктам (статьям). В 1730-х гг. в названии этой должности был облагорожен суффикс, и начальник птичьей охоты стал называться статейничим, а позже — командиром и главностатейничим.

Герасим Ларионов был главным действующим лицом в придворной птичьей охоте в 1728—1762 гг., более того, с 1750 г. он в чине капитана управлял Московской обер-егермейстерской конторой и руководил в Москве всеми учреждениями Императорской охоты: птичьей, псовой и Измайловским зверинцем. К слову, во второй половине XVIII века среди начальствующего состава в придворной охоте можно насчитать до десяти служащих из династии Ларионовых. Были среди них и комиссары, отвечавшие за приход-расход денежной казны и кормовых припасов, то есть в одном лице совмещалась должность бухгалтера и отчасти завхоза. Н. И. Кутепов полагал, что комиссары в птичьей охоте появились в 1734 г., но «Доношение» меняет эту дату на 1733 г., потому что документ, помимо Ларионова, подписал «за камисара Данило Шубин». Кстати, Кутепов сокрушался, что как раз от первой половины 1730-х гг. о Семеновском потешном дворе и птичьей охоте не сохранилось ни одного значимого документа.

Составитель «Доношения» Герасим Ларионов вошел в историю не только соколиной, но и псовой охоты. В 1739 г. он по указанию обер-егермейстера А. П. Волынского подготовил замечательный «Реестр» собак придворной охоты с указанием породы, кличек, возраста, роста, шерсти, масти и других примет. Волынский испытывал к Ларионову особое доверие и величал его в письмах только на «Вы»: «Господин Статейничий», «Герасим Иванович».

По всей видимости, Ларионов был не просто большим знатоком птичьей и псовой охоты, но знатоком выдающимся. Во всяком случае, после ареста и казни своего покровителя Артемия Волынского он не только остался при должности, но и сделал неплохую карьеру в придворной охоте. Он нес охотничью службу до преклонных лет и ушел в отставку в 1762 г. по указу Екатерины II, так как не мог более «править своей должности за старостию лет и за невидением глазами». Возможно, он все-таки не сразу отправился на покой, потому что в 1764 г. некий секунд-майор Герасим Ларионов (отчество неизвестно) занимал необременительную должность прокурора Великолуцкой провинции Новгородской губернии. Дальнейшие изыскания позволят проследить его родословную до более позднего времени.

На живописных полотнах и рисунках наших знаменитых художников царские охоты поражают своим великолепием. Впечатление усиливается еще и по той причине, что эмоциональную составляющую зрелища добычи диких зверей и птиц дополняют неповторимые виды природы в разные времена года. Непрерывное движение, стремительность, азарт, опасность и риск, — все это есть в охоте, именно такой она предстает и на картинах.

И все же грандиозность и красота общего убранства оставались самыми главными отличительными и узнаваемыми деталями царских охот. Алексея Михайловича в охотничьих походах иногда сопровождал нескончаемый обоз-поезд, а количество «сопровождающих лиц» доходило до 500! На Сокольничем поле в Москве разбивались разноцветные шатры для полевой церкви, государя, его семьи, родни и ближних бояр.

Нельзя сказать, что дети Алексея Михайловича предали царскую охоту полному забвению, но с его смертью и во всю петровскую эпоху она прозябала — долгие 50 лет.

Начало возрождения придворной охоты пришлось на трехлетнее правление Петра II и приостановилось в 1730 г. Чуть позже Герасим Ларионов и написал свое «Доношение».

Все авторы новых и новейших книг и публикаций о соколиной охоте в один голос цитируют данные из старых источников о том, что у Алексея Михайловича служили 300 сокольников, а «будет всяких потешных птиц болши 3000» и т. п. (об этих легендарных цифрах будет подробно рассказано в «Послесловии»»). Что же от них осталось к 1733 г., и что ответила бы Анна Иоанновна на грозный, но уместный вопрос Алексея Михайловича: «Куда все подевали?»

Итак, «чистых» сокольников по «Доношению» значилось 15 человек, а ловчих птиц — всего 59 (с молодыми и больными). Еще более унылую картину состояния дел в царской охоте можно составить по описям «припасов» и имущества Потешного и конюшенного дворов.

Эти подробные описи проливают свет на внутреннее устройство птичьей охоты, а царский статейщик Ларионов предстает махровым скопидомом. От его хозяйского глаза не ускользнула ни одна пустяковина из горы никуда не годного барахла. Он скрупулезно переписал все рваные хомуты, седла и вожжи, дырявые барабаны, ржавые медвежьи намордники, «худой» фонарь из жести, какие-то «кожи сыромятные малые и кожи конинные». Ну, хорошо, вот статейщик не поленился и сосчитал, что «оставшей драни в сарае триста бревен дватцеть три», но вывести не дрогнувшей рукой, что «гвоздей прибойных — семдесят семь», — это «Песнь песней» помешанного на учете завхоза, а не гордого соколиного охотника.

Вторым пунктом в описи «припасов» (после «ербов медных золоченых» и перед «толунбасами серебряными») значатся одиннадцать старинных сокольничьих кафтанов. Наверняка они хранились со времен Алексея Михайловича, раз уж ценились выше серебряных барабанов.

Из оружия в птичьей охоте образца 1733 г. были «ружье худое драгунское» и «старинных ружей худых четыре пищали, одна з замком, три без замков», еще «мортирец медной один» и «два фунта пороху». Да, не густо, можно сказать, даже гнусно — для царской-то охоты!

Завершает важное «Доношение» Московскому Главноначальствующему графу С. А. Салтыкову трогательная приписка, сделанная, очевидно, по просьбе «камисара»-бухгалтера Данилы Шубина: «В остатках денг, принятых от стряпчего Рыжикова на покупку голубей, петнатцеть копеяк. От него ж Рыжикова на кование лошедей в остатках один рубль три копейки одна денга».

А ведь хозяйство Семеновского потешного двора отличалось масштабностью — более шестидесяти жилых и хозяйственных строений, увы, в 1733 г. ветхих и запущенных. Во многих домах сгнили рамы, а разбитые стекла были даже в новых светлицах, словно по охотничьему двору прошел Мамай. Поначалу я не мог понять, как такой рачительный хозяин, каким был статейщик Ларионов, мог допустить разруху во вверенном ему хозяйстве, и почему его не выкинули из придворной охоты на улицу (или куда подальше) за вопиющее разгильдяйство? А дело было в том, что в конце 1720-х гг. Петр II сосредоточил при Измайловском зверинце все охоты, в том числе и соколиную, а Потешный двор в Семеновском был оставлен без должного присмотра и брошен на произвол судьбы, чем и воспользовались тогдашние вандалы.

По отдельным приметам из «Доношения» можно понять, что какая-то реконструкция на Потешном дворе все же затевалась, но, говоря современным языком, подвело отсутствие финансирования. Эта причина вкупе с переездом императорского двора в 1732 г. в Петербург и отсутствием интереса к соколиной охоте у «ружейницы» Анны Иоанновны и любительницы псовой охоты Елизаветы Петровны привели к тому, что Семеновский потешный двор влачил жалкое существование.

И все-таки соколиная охота, худо-бедно, но дотянула до царствования Екатерины II, обратившей, наконец-то, свой благосклонный взор на древнюю и любимую потеху московских царей. Только в 1767 г. за время пребывания в Москве императрица более тридцати раз выезжала на соколиную охоту. Екатерина Великая умела ценить прекрасное! А может быть, образованной и любознательной женщине подвернулся под руку «Урядник сокольничья пути» Алексея Михайловича, и она прониклась высоким и торжественным духом этого трактата? Как бы то ни было, но энергичная Екатерина растормошила и заметно оживила дремотную жизнь соколиных охотников и саму птичью охоту.

Все покатилось под гору, когда наследник Екатерины «бедный, бедный» Павел I в 1796 г. одним из первых своих указов повелел «птичью охоту с служителями не выписывать из Москвы в Петербург», а чуть позже сократил ее штат до 19 человек, годами безвылазно сидевших «на Москве».

Перед нашествием французов в 1812 г. на Семеновском потешном дворе жили всего 7 ловчих птиц, а к 1819 г. их не осталось вовсе, и вся царская соколиная охота состояла только... из двух лошадей. Строения всех придворных охот в Москве и даже в Петербурге без ремонта тихо догнивали свой век и были близки к полному разрушению.

В 1826 г., когда Николай I постановил уничтожить и окончательно упразднить птичью охоту, царь Алексей Михайлович в очередной раз перевернулся в гробу. Повеление Николая I было исполнено спустя два года, при этом часть земли Сокольничьей слободы была пожалована в вечное потомственное владение бывшим служителям птичьей охоты. Аминь!

Любопытную оценку ликвидаторскому указу Николая I дал Н. И. Кутепов: «Навсегда прекратило существование старейшее из учреждений царской и императорской охоты, любимая потеха московских царей, составлявшая одно из лучших самобытных украшений царского периода Московского государства». В этих словах, похожих на эпитафию, слышится скрытый упрек «питерским» монархам, не сумевшим оценить и сохранить национальное достояние.

Может быть, кому-то будет интересно узнать, что сегодня представляет собой место, где некогда находился Семеновский потешной двор. По воле случая я хорошо знаю все его окрестности, потому что пять лет ходил на работу по Большой Семеновской улице, вдоль которой 200 и даже 350 лет тому назад тянулась на целую версту глухая деревянная городьба, скрывая от посторонних глаз тайны царского охотничьего двора.

В наше время вместо птичьих, псарных и конюшенных построек, вместо жилой Сокольничьей слободы высятся бизнес-центр, институт МАМИ, и какой-то завод с советской родословной. Еще есть дворец «Ссань-Йонг», фирмы «Киа-Моторс» и «Сход-развал», есть некое восточное заведение под вывеской «Старик Хоттабыч», откуда волшебники отправляют посетителей в сказочный мир.

Чуть не забыл о главной сегодняшней достопримечательности древней улицы! Самую бойкую ее часть, ту, где на въезде в Потешный двор когда-то стояли роскошные парадные ворота с «золочеными ербами» и «медным прапором», ныне украшает американская забегаловка «Макдоналдс-авто». Вот такой, понимаешь, диалектический материализм, такой зигзаг истории... Основатель Семеновского царь-государь Алексей Михайлович поворотился в гробу последний раз, осенил крестным знамением Россию и уснул. Теперь уже на веки вечные.


Блеск и нищета царской охоты
Блеск и нищета царской охоты

Доношение

 

№ 669 Подано июля7 дня 1733 года

Записал. Сообщено к отпуску


Его Превосходительству Генералу,

Ковалеру и Обер Гоф Местеру, и Лейб Гвардии Подполковнику, и Ея Императорского Величества Генерал Одъютанту, Графу Семену Андреевичу Салтыкову

 

Доношение

Сего июня 29 дня 1733 году в указе Ея Императорского Величества, за подписанием Обер Гоф Местера и Ковалера, и Лейб Гвардии Подполковника, и Ея Императорского Величества Генерала Одъютанта, Графа Семена Андреевича Салтыкова, ко мне написано: имеющихся в ведомстве Ягер Местера Селиванова птичьих охотников и птиц, так же и протчая, что принадлежит к охоте Ея Императорского Величества, принять по описи с роспискою: а что чего принято при сем.

 

Репорт

При птичьей Ея Императорского Величества охоте ныне имеетца служителей:

Статейщик Герасим Ларионов

За камисара Данило Шубин


Кречетники:

Дмитрей Патрикеев, Иван Лущихин, Александр Коноплев, Павел Зыков, Федор Лущихин, Матвей Невежин — отпущен в дом свой из Санкт-Питербурха с пашпортом, Василей Редриков, Илья Петров, Ларион Красенской, Михайло Ларионов, Сергей Вралов, Василей Чернцов, Иван Рыкунов, Иван Ларионов, Дмитрей Редриков, Федот Рыкунов, Саватей Ларионов, Дмитрей Ленпирев, Илья Ленпирев — в Санкт-Питербурхе, Федор Радин

Итого: 20 человек

 

Соколники:

Федосей Коноплев, Кузма Ширков, Василей Болшев, Ларион Коноплев, Яков Болшев, Матвей Петров, Василей Перов, Василей Дроздов, Алексей Енышев, Трифон Щукин, Иван Палежаев, Костентин Рошков, Петр Рошков, Лукьян Муравьев, Степан Палежаев

Итого: 15 человек

Ястребники:

Федор Шемаев, Григорий Шемаев, Иван Шемаев, Михайло Шемаев — в Санкт-Питербурхе

Итого: 4 человека

Коблучешник Иван Ярусов

Помытчики:

Степан Федоров, Иван Ильин

Столар Никита Васильев


Конюхи:

Роман Потапов, Евсевей Иванов, Петр Иванов

Итого: 48 человек

 

ПТИЦ:

Кречетов дикомытых  —  4

Кречетов розмытых  —  8

Ис того числа в посылку кречетов  —  6

Кречетов молодиков  —  9

Челигов дикомытых  —  1

Челиг кречатей цветной  —  1

Челигов кречатьих молодиков  —  10

В том числе зарушной  —  1

Больных в том числе  —  4

Соколов старых  —  12

Соколов вешних  —  4

Ястребов  —  2

Челигов ястребиных  —  2

Балабанов  —  3

Орлов  —  3

Итого: 59

Для полевой езды лошедей  —  14

Лошедей, принятых от Главной Дворцовой Канцелярии  —  15

 

Коликое число при птичьей Ея Императорского Величества охоте имеетца припасов:

 

Ербов медных золоченых — шесть

Кавтанов старинных саколничьих — одиннадцеть

Толунбасов серебреных — два

Толунбасов медных — семь, в том числе два золоченых, один худой

Толунбасов железных — два, в том числе один худой

Соколников полаток худых — десеть

Шер новых и старых худых — восемь четверень

Контарей новых — тринатцеть, худых — двенатцеть

Фура одна худая, окованых колес старых — десеть

Возжей новых и старых — семеры

Котел медной весом полтора пуда

Седел негодных худых — двенатцеть

Хомутов новых — восемь

Хомутов негодных — дватцеть

Седел новых со всем убором — два

Седло подержено с чепраком и стремянами и с потпруги

Войлоков длинных обшитых холстиною — деветь

Войлок длинной необшитой — один

Войлоков резаных — пятнатцеть

Два мешка коженых

Ружье худое драгунское, лядунка с перевезью

Пороху — два фунта

Кож сыромятных — три, в том числе одна малая

Кожа конинная дубленая

Седел дано кречетникам и саколникам и ястребникам для полевой езды со птицами в 730-м году — сорок одно седло


Блеск и нищета царской охоты
Блеск и нищета царской охоты

Список ловчих птиц по возростам и породам

 

Опись Семеновского Потешного Двора:


Посреде двора две светлицы старые с печьми. Промеж ими двои сени, два чулана. Окошек в светлицах и в сенех, и в чуланах дватцеть, оконниц худых осмнатцеть, дверей на крючьях семеры, в ставнех обиты сукном красным — шесть. В светлице стол, лавок нет, двои двери обиты сукном.

Две светлицы новые, в них образов окладных ветхих деветь. Поля обложены, венцов на них шеснатцеть. Две печи зеленые з дверцами. При них сени, в сенех чулан. Окошек десеть, оконниц стекляных тож. В тех оконницах три стекла розбиты. Дверей в светлицах и в сенех на крючьях восемь.

Ворота створчетые на крючьях. На воротах чердак, двои двери на крючьях.

По правую сторону изба с сенми, окошко красное, оконница стекляная, двои двери, одне на крючьях, а другия без крючья, печь зеленая.

Шеснатцеть чуланов, у них двери без крючья.

Две светлицы, меж ими сени, в сенях чулан, в светлицах две печи зеленые, в обеих три окошка, оконниц стеклянных тож, одна оконница розбита.

Сарай, вороты на крючьях, два погреба с напогребницами и з дверми, обои без крючья.

Поварня, в ней чулан, двои двери без крючья, меж поварней и избы забору четыре звена.

Изба с сенми, печь зеленая, в сенях чулан, дверей трои, одне на крючьях, а двои без крючья, оконница стекляная худая.

Ворота створчетые без крючья.

Шесть струбов медвежьих, окошек шесть с решетками железными.

Три анбара, двери решетчетые, одне с крючьем, а двои бес крючья.

Три анбара мшеные, трои двери на крючьях, три окошка, в двух решетки железные.

Сарай на столбах.

Светлица новая с сенми, в ней образ без окладу, печь зеленая, три окошка, оконниц стекляных тож. В тех оконницах шесть стекол розбитых, трои двери на крючьях.

Два анбара мшеные. Двои двери на крючьях, два окошка красных с решетками деревянными.

Четыре анбара немшеные. Четверы двери: трои двери на крючьях, одне без крючья.

Позад хором баня, печь зеленая. Сперед баньем двои двери на крючьях, окошко красное, оконница худая.

 

Конюшенной двор:

Два сарая. Ворот у сараев трои без крючья

Ворота подле сарая проезжие створчетые, без крючья. При них калитка, дверь без крючья

Изба на конюшенном дворе, двери на крючьях, печи нет. Около конюшенного двора заборов тринатцеть звен

Оставшей драни в сарае триста бревен дватцеть три

Старинных ружей худых четыре пищали. Одна з замком, три без замков

Рогов медных четыре

Мартирец медной один, фонарь шестяной худой один

Железных конских — трои, медвежьих старинных нагубников медных — четыре

Двои петли железные

Две цепи с стульями, цепь без стула

Оконниц худых стекляных — пять

Водолас тюленевой один

Нагалищо тюленево ружья, что худое

Весы. Гирь двупудовых — четыре, пудовик — один. Разбивной — один пуд

Саней пошевен — четверы

Прапор медной, которой был на воротех — один

Стайка железная, за которую зверей привязывают — одна

Безмен пудовой — один

Заслонов железных — четыре, худых — три

Заслонок трубяных — шесть, дверцы — одна

Решеток железных — три

Таган железный кованой

Гвоздей прибойных — семдесят семь

Обрасцов зеленых — одна печь

Рогатин — шесть

Светлица, которая перевезена из Измайлова и поставлена в Сокольничьей слободе, с комнаткою и перед нею сени. В сенех два чулана, дверей семь на крючьях. Окошек красных пять, оконниц нет, затворы без крючья.

Против нее изба, окошек красных три, дверей одни на крючьях, оконниц нет.

Ворота створчетые старые, забором огорожено старым худым десеть звен.

В вышеписанных светлицах печей нет.

В остатках денг, принятых от стряпчего Рыжикова на покупку голубей, петнатцеть копеяк.

От него ж Рыжикова на кование лошедей в остатках один рубль три копейки одна денга.


Блеск и нищета царской охоты
Блеск и нищета царской охоты

Июля 7 дня 1733 года

Блеск и нищета царской охоты
Блеск и нищета царской охоты

Статейщик Герасим Ларионов

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить