Чемборчанское кочевье | Печать |

Штильмарк Феликс Робертович

 


В Нюруткане я провел дня четыре. Отдыхал, читал. Охотники пришли 7 ноября. В магазине не было спирта, только вечером привезли 10 бутылок с Муриньи. Хватило на ночь. Я спал, стараясь не слушать пьяной драки. Вмешиваться надоело.

В Нюруткане мало народу. Здесь живет без малого столетний кряжистый дед Степан — я долго с ним разговаривал. Мне рассказывали, как этот дед Степан еще молодым заспорил с другим эвенком за бабу, спорили они долго и люто, в конце концов он уступил за четверть водки. А сейчас его старуха (третья, кажется) — старше его, слепая.


Чемборчанское кочевье
Чемборчанское кочевье

Стойбище Нюруткан


Лучший охотник — Михаил Монастырев — маленький человечек, похожий на гнома — маленькое, немного лукавое, сморщенное лицо, узкоплечий. Он добыл в прошлом году на Джелокане 18 соболей, а в этом — 21. У него знаменитая собака — маленькая черная сучонка Дамка.

— Пока она живет — и я живу,— говорит Михаил.

— Да, Дамке надо медаль дать, — вторит другой Михаил, тоже пьяница, но не драчун.

Александр Скорняков — молодой парень, бригадир. Славное, хорошее лицо, недавно пришел из армии. В день, когда мы пришли в Нюруткан из Муриньи, у него родился сын, хотели назвать его Олегом, но старухи сказали, что это похоже на какую-то собачью кличку, и назвали Владимиром. На Александра обижаются — пьяный дерется, бьет посуду. Видел я его пьяным — правда, дерется, но как-то не страшно, как иногда бывает, а жалко делается.

Еще кто там? «Шерстовские ребята» — Валерий 17 лет и Генка 21 год — правда, совсем ребятишки, очень славные, пухлые немного лица, молчаливые, не похожие на развязную «молодежь». Еще тетка Арина, Сапожников, семейство Катерины, старуха Шерстова, хорошо добывающая рыбу, — вот и все обитатели Нюруткана. Да, еще забыл Шуру Зеленых — она здесь приметна, среди эвенков, — настоящая русская баба — высокая, с хитроватым лицом — вдова, ловит рыбу и «ондатров».

Читая «Угрюм-реку», думаю о прошлом и настоящем тунгусов. «Что радости было — тайга да олени», — говорит Семен Шерстов. Но ведь в том и была вся их радость. Сейчас ее нет — и нет настоящей их жизни. 16 оленей, жалкие изделия из сохатиной кожи, небогатые избы — вместо сотенных стад оленей, богатых одежд из шкур, зато, по мнению Семена, — «юрты из брезента, одежда из сукна и ситца, мой отец подумал бы, что это купцы». А зато 100 белок вместо тысячи, зато гари, заброшенные плашники, охота до 7 ноября.

Нет, неправда, что до седьмого. Собрались делать второй выход. Большая кодла пошла на Уян (Илья, Семен, Василий Черепанов, Александр), вторая кодла собралась на Шону — речку, вытекающую из Нюруткана к северу. Михаил предложил мне сходить с ним вместе («одним следом») — я возликовал.


Чемборчанское кочевье
Чемборчанское кочевье

р. Уян. Михаил переправляет собак


Пошли днем — Михаил, Северьян, Кеша Сокольников и я. С рюкзаком за плечами, на лямках которого укреплена «парка-хоромай», я шагаю за Михаилом по глади озера, и меня наполняет ощущение радости — я иду навстречу тайге и костру, буду спать в юрте или без юрты, ходить по колено в снегу, опять будет замирать сердце, слыша лай собаки, опять промахи... «чтоб в ажурных ветвях кроны мне найти живую цель...»

Озеро узкое, постепенно сужается все больше, наконец, из него вытекает Шона. По берегам выбивается из-под снега высокая желтая трава, вдали виднеются два гольца хребта Воруй.

Еще вчера я любовался Михайловой знаменитой сучкой Дамкой. Маленькая, вся черная, она ни минуты не была спокойна — все время быстро бегала, что-то вынюхивала, к чему-то прислушивалась. Другой его пес по кличке Черный — крупный, медлительный, каким-то особенно тяжелым скоком бежал впереди нас по руслу. В одном месте мы встретили чужую ночуйку. Сразу было видно, что это не эвенкийская, а русская ночуйка. Здесь не было остова юрты, был только заслон из еловых лап между двумя деревьями, небольшой лабазок, рядом свалено дерево для перехода на ту сторону Шоны. Мы прошли километров шесть по озеру и три по реке и решили выбирать место для ночуйки — по закону, чтобы были дрова и вода. Остановились на правом берегу и в ожидании тетки Арины, которая должна была привести оленей, стали готовить большую юрту — одну на всех — и дрова. Работа закипела. Свалили на лед две сухие лиственницы с берега, нарубили два десятка березок и елей на жерди — Кеша связывает три жерди жгутом и ставит остов юрты, на него уже кладется все остальное. Очень много потребовалось елей на «хвою» для подстилки. Продолблен лед, все готово, тут и олени пришли, с ними тетка Арина и Петр. Навесили на юрту брезенты — жилье получилось хоть куда!

Я с радостью в тот день шел из стойбища, радовался, что еще хотя бы два-три дня поживу кочевой жизнью — она не надоела мне, а была по душе. И правда, ночевать в юрте лучше, чем в чужой избе. Уютно от костра — костер всегда создает особый, знакомый только «лесным людям» уют, который не променяешь на «высотные хоромы», ванну, электричество и газ.

Опять кругом знакомые собаки — величавый Буська, сварливый Соболька и другие, только нет моего Соболя — оставил отъедаться в Нюруткане, да маленькая черная Дамка и большой тяжелый пес Черный с бульдожьей мордой.

Интересно, что все хорошие собаки привередливы на еду — и Михайлова Дамка — тоже.

— Она, паря, шибко принципиальная, — говорит Михаил.

Опухший Кеша жаловался на сердце, а когда ему «намекивали», мол, пить надо меньше, говорил, что раньше никогда не бывало.

Утром мы с Михаилом отправились вниз по Шоне.

Снега не было уже дня три, была многоследица. По реке зайцы пробили тропы, такие крепкие, что по ним легко было идти. Как и на озере, часто встречались здесь следы соболей. Шли руслом реки, начали встречаться продухи, «пропарины». Пройдя километра три, свернули с русла, прошли немного калтусом и начали подниматься на хребет. Здесь не было кедрачей, а по листвягу прошел один пожар лет тридцать назад, второй — недавно, года три. Было много дятлов, часто встречались пихты с обитой ими корой. Попалась одна, на которой кора не была обита одним куском, а разодрана клочьями. Михаил, показывая на эту пихту, сказал, что медведи оставляют на пихтах такие метки.

Вскоре послышался лай Дамки. Лаяла она где-то далеко. Михаил сказал, что так она лает на соболя, и мы пустились к ней. Я не чувствовал под собою ног. Большая стайка рябчиков поднялась передо мною, некоторые расселись на ветвях совсем близко, но я, не обращая на них внимания, спешил на лай. Михаил все же поспел раньше меня. Пришлось разочароваться — собаки лаяли белку. Зайдя с двух сторон, мы в несколько выстрелов справились с нею.

Начали встречаться соболиные следы, но все они были старые. Наконец, попался ночной. Михаил начал разбираться в следах, ему пришел помогать Черный, но не смог правильно взять след и бросил. Ну, а где же Дамка?

Нет Дамки! Пошли искать ее след и наткнулись на рябчиков. Михаил стукнул одного.

Когда нашли Дамкин след, оказалось, что она идет за соболем.

— Ну, теперь можно особенно не спешить, — сказал Михаил, закуривая, — не скоро она его загонит.

И мы пошли по следу, а Черный убежал по ее следу уже давно. Мы шли кедрачом, потом он кончился и начался сосняк, вдали виднелся хребет, по направлению к которому мы и шли. Я был уверен, что нам придется идти до этого хребта, но оказалось иначе.

Мы прошли около часа, как вдруг Михаил обратил внимание на то, что Черный сошел со следа Дамки и пошел большими прыжками. Мы пошли за ним — видимо, он услышал лай Дамки. Пройдя немного, остановились и прислушались. Не слухом, а каким-то особенным осязанием, возникающим при тщательном напряжении слуха, удалось уловить лай собаки. Через 100—200 метров он уже был слышен отчетливо.

— Ну, все, Дамка не обманет.

А я от боязни разочароваться даже подумал, не чужая ли собака здесь оказалась, — более нелепого, пожалуй, не придумаешь.

Ну, вот, наконец, лай все ближе и ближе, вот и Дамка с Черным лают на стоящую большую сосну. Михаил первым увидел соболя и показал мне. Он сидел на толстой ветке, почти прислонясь к стволу. Ствол загораживал от нас соболя, была видна одна головка. Мы зашли спереди. Отсюда соболь был виден прекрасно. Поднявшись на вытянутых передних лапках, подняв голову, он доверчиво, без всякой опаски, смотрел то на нас, то на собак. После моего первого выстрела он не шелохнулся, хотя пуля ударила где-то рядом. Не то что белка! После второго он метнулся за ствол и начал падать, цепляясь за ветки.

Зацепившись на последней ветке, повис, хватаясь передней лапкой за тонкую веточку. Из носа с откинутой головки капала на снег кровь.

Чтобы свалить его, мы начали стрелять по ветке, стремясь перебить ее пулей. Выстрелили раз по двадцать, но не сбили. Уже хотели рубить дерево, когда я, разглядев внимательнее сплетение веток, выбрал место и, тщательно выцелив, сбил ветку, а с нею и соболя. Михаил не успел подхватить, Черный опередил его, хватанул несколько раз. Дамка, как и полагается хорошей собаке, не тронула зверька. Если бы тут был мой Соболь, он, наверное, сошел бы с ума. Основное отличие его — ходит близко и не берет сам следа.

По обычаю, кончив дело, присели. Михаил закурил, соболя уложили ко мне в сумку, чтоб не мять завязками к поняге. Пошли обратно, хотя был только час времени.

Вскоре нам было развлечение: с хребта из-за Шоны послышался басовитый, как из пушки, знакомый лай Буськи.

— Это он, однако, не белку — соболя лает, — сказал Михаил и остановился, прислушиваясь.

Раздался гулкий выстрел из централки. Лай замолк, но через минуту возобновился с еще большей силой.

— Промазала тетка Арина, — прокомментировал Михаил.

Опять выстрел — несколько секунд молчания и — опять лай. Так повторялось несколько раз.

Михаил уже перестал вслушиваться и только качал головой, когда вновь и вновь слышались выстрелы. Мы уже перевалили хребет, лай стал едва слышен, но все еще доносился, прерываемый время от времени выстрелами.

— Ну, расстреляет все патроны и домой придет, — сказал Михаил.

Вскоре наши собаки залаяли белку, и я забыл про эту стрельбу.

Обратной дорогой вышли на Шону много выше и шли по ней километра три. В одном месте видели по следу, как лось хотел перейти реку, но у берега провалился в воду. Мы представили себе, как могучий зверь быстро и ловко выбрался на берег из реки. Михаил стал рассказывать о своих встречах с лосями на Шоне. Их было немало — Михаил не сидел без мяса.

Этот день был удачным не только для нас, но и для Петрухи, и тетки Арины. Она, как всегда немногословная, что-то быстро рассказала по-эвенкийски Михаилу, и уже он передал мне, что с ней случилось.

Буська лаял соболя на вершине большого кедра. Она выстрелила, но он продолжал сидеть, затаившись между веток, почти у самой вершины. Она выстрелила еще и еще раз, и так расстреляла все патроны — осталось всего два. Делать нечего — стала рубить кедр.

С топором старушка управляется не хуже, чем с бутылкой спирта, — долго ли, коротко ли, а срубила. Когда дерево упало, соболь пустился наутек, Буська за ним, а она поплелалсь по его следу. Метров через пятьдесят нашла соболя мертвым — видно он сидел на кедре уже тяжело раненным.

Напились чаю, сварили рябчиков, покормили собак. Эта ночь была моей последней ночевкой в юрте. Назавтра мы сходили туда же, убили трех белок, соболя не встретили, и Михаил решил возвращаться. Я не возражал.

В четыре часа мы ушли из юрты в Нюруткан и через три часа ходьбы с глади озера открылась красивая картина — в свете какого-то особенного фиолетового зимнего сибирского заката на фоне высокого хребта у берега озера теснилось несколько маленьких домиков. Так необъятна казалась отсюда тайга, так суровы хребты и так малы и жалки эти домики!

14 ноября — 55 г. Сегодня я простился с Нюрутканом. Вдвоем с Семеном Сидоровичем — он на лошади с моим рюкзаком, я пешком — отправились в Муринью. Он уехал вперед, а я шел не спеша — идти было трудно — по глубокому снегу неровная конная дорога (верхом ездили), а за лошадью идти плохо. Мы вышли поздно, часов в 12, так что я к вечеру еще был далеко. Оценив обстановку, стал нажимать, но все равно темнота застала в дороге. Тут-то я и проклял тунгусские кульмеи, пожалел, что на мне не простые валенки, которыми бы я месил снег, как трактор. Кульмеи же скользили по снегу, ноги подгибались, попадая на кочки, опять «два шага шагаешь — на третий упадешь».

А в Муринье меня встретили Семен и Юрий, отмечавшие «новый дом». Смесь спирта и браги оказалась для меня чрезмерной, и я впервые за все пребывание у эвенков завалился спать на полу.

Утром пришла тетка Арина, привела оленей, привезла вещи и напилась в стельку. Привязалась как банный лист: «Поставь сто грамм». Пришлось ставить.


Чемборчанское кочевье
Чемборчанское кочевье

Тетка Арина навьючивает оленя


Вообще за эти дни ничего интересного в Муринье не было. Рассказывала старуха Авдотья — она добыла семь соболей — как она добывала с Васькой: «Прибежал — бабушка, пойдем, два дня гоняю, не могу. Ну, дурак еще, не может взять. Пошла и взяла».

Рассказывала, что находила запасы бурундуков: «Зачем его обирать? Он, бедный, собирал, а мы у него отнимать — нехорошо». Просила написать ее сыновьям, которые учатся в Ленинграде. Отправила им телеграмму: «Добыла семь соболей, полста белок».

Проводил опрос всех охотников (Болдаков в кабарожьей шапке, дед Очип и др.)

Что еще? Зашел к Прокопенко:

— Я на минутку — спешу.

—Что? Спешишь? Надеюсь, не в Мариинский театр опаздываешь?

У них уютнее стало, он увлечен по-прежнему только рыбой, с гордостью показывал небольших налимов, крохотных гольянчиков и хариусов, добытых из-подо льда на Киренге.

Пьяный Семен сидел на полу в магазине и бормотал: «Вот ездят сю-да — к тунгусам — из Москвы — объедать нас, тунгусов, вы даже рыбу кушать в деревне не умеете и т. д.»

А его жена то со злобой поглядывала на мужа, то со злорадством — на меня. Собаку свою хотел он мне подарить — она не позволила, стерва, хотя собака никчемная, но очень красивая. Потом Семен стал бормотать что-то о тунгусах и коммунизме, тогда Юрий, валявшийся рядом, поднялся и стал затыкать ему рот.

Назавтра трезвый Семен без звука оформил все документы — что-то из этого будет!


20 ноября — 55

Семен и Юрий собрались ехать верхом в Тырку. Мне тоже дали лошадь — ее надо было перегнать из Муриньи в Чинингу. Увязать барахло в тороке недолго. Переехали Киренгу между пропарин, последний раз взглянул на хребет, на Муринью и поехали знакомыми калтусами. Следов зверья было много. На калтусе против Муриньи карамцы забили повредившую ногу лошадь. Колонков к ней сбежалось — хотите верьте, хотите нет — больше тысячи. Следы их встречаются все время. Иногда ажурная цепочка горностая, два раза — маленькой рыси, два раза — лося.

Лихо въехали в Чинингу. Я опять пошел к Иннокентию — низкорослому эвенку с типичной эвенкийской черной бородой и усами. А сыновья его — стройные, не похожие на эвенков красивые парни. Николай — прекрасный охотник, он добыл 300 ондатр, 250 белок, 3 соболя, много за лето взял зверей (штук шесть, однако).

Семен на прощание устроил пакость — бросил рюкзак и оставил записку, чтобы дали мне лошадь за наличный расчет. Я положил на него ... и предоставил свою судьбу Аллаху. За послушание Аллах послал мне лошадь с санями — приехала из Тырки Ивана Попова дочка в магазин. Мы выехали часа в два и когда переезжали Курулю, начало темнеть.

Шли по памятным болотистым местам, теперь занесенным снегом. Но кочки не занесло и сани все время перекидывало со стороны на сторону, ударяя о кочки, выкидывало то кули, то ружье, то нас самих. То ехали, то шли за санями, я с трудом придумывал, о чем бы поболтать — как всегда неудачно.

Страшно было даже подумать, как будем идти через Гладь — но там как раз оказалось легче. В Тырку пришли уже ночью.

Девушки-тунгусы здесь совсем «растунгусились». Правда, они носят красивые тунгусские унты, черноволосы и слегка косоглазы, невысоки ростом. Но охотничьих привычек у них совсем уже нет. Они не только сами не охотятся, но даже не знают тайги, не различают следов, гонятся за тряпками, сетчатыми кроватями и другим барахлом. Истоки этого я понял в Тутуре.

Иван Попов — уже старик, но стройный и крепкий. Он тоже из старой гвардии хороших охотников — из Ковылея. Сейчас охотятся вместе со старухой и сыном (Альбертом), ходит гайновать — верный признак хорошего тунгуса-охотника. Когда я к нему приехал, он был пьяный в стельку. Единственное, что его интересовало, — привезли ли спирт. Когда оказалось, что не привезли, очень обиделся, заявил, что поедет сам завтра.

А Семен с Юрием напились еще в Чининге, приехали в Тырку ночью, уже под утро, пьянехоньки, и начали наводить суд и расправу. Поймали какого-то парня из Иркутска, который приехал сюда рыбачить, изъяли у него рыбу, заодно хотели обыскать и своих колхозников, но Иван погнал их в шею. Пропьянствовав день и ночь, под утро они уехали обратно, увезя мои «ватники», как называют здесь брюки.

В Шевыкан ехали несколько человек и пристроить мой рюкзак было нетрудно.

Опять встретился с Федором Монастыревым — отцом Михаила, одним из «стариков». Он рассказывал, как кочевал на Чемборчан и пошел с вечера снег да и завалил так, что утром не могли дверцу от палатки откинуть. Вообще, старики рассказывают много интересного. Вспомнил, как Степан Шерстов говорил — нашел склон на гольцах, а он из слюды! Было их двое, и тот старик строго запретил говорить про слюду: «а то придут и тайгу сожгут...». А Емельян рассказывал, что на Келоре один из Иркутска нашел золото, поставил столбы и уехал в Иркутск за инструментом, да и умер. А золото так и лежит.

Старик Монастырев ушел от сына, женился на «молодой» (относительно). Его жена добыла в этом году соболя. Михаил собирался послать отцу сапоги резиновые — в одном пол-литра спирта, в другом — соболь.

Брал в Тырке на метеостанции книгу-журнал «Новая Сибирь» и там читал повесть о железнодорожниках. Он изменил, она переборола и оказалась сильнее той, он разочаровался в той, она простила, — вот и весь сюжет, но в этом же журнале очерк о соболе, где упоминается и описывается Тимофеев и ребятки.

Утром пошел налегке в Шевыкан, конечно, все же с ружьем и сумкой. Обогнал наш обоз на Тыркинском озере и ушел вперед. Путь до Шевыкана длинный и однообразный. Тянутся широкие долины, гари по склонам, редкие листвяги. В одном месте встретилась большая стайка рябчиков и я промазал раза два.

Идти под конец здорово надоело и я с нетерпением ожидал конца пути.

Уже темнело, над низкими хребтами разливалась узкая красная полоса заката. Я все старался сообразить, далеко ли осталось, и все приходилось разочаровываться — уходящей вдаль дороге, казалось, не было конца.

Шевыкан стоит в широкой долине, окруженной со всех сторон калтусами, и уже за ними поднимаются хребты. К деревне примыкают огороды; избы, как обычно, протянулись одной длинной улицей.


Чемборчанское кочевье
Чемборчанское кочевье

Шевыкан


Я зашел опять к Денису Зуеву, вечером сходил к председателю Егору Лобову. В Шевыкане распространены три фамилии: Лобовы, Зуевы и Житовы. Председатель — маленький мужичонка с подозрительным и недобрым взглядом. Взглянув на него, я сразу понял, что мне бесполезно толковать и не произнес приготовленную речь о важности охотничьего хозяйства для колхоза — а, пожалуй, зря.

На следующий день я перебрался к Ивану Анисимовичу Каделеву — высокому кузнецу — на лице у него обычно немного грустная улыбка. С этой улыбкой, очень подходящей, он и рассказывал мне о делах охотников, о колхозе, о Владимирове, призывавшем запрягать собак в нарты, и т. д.

Днем обходил всех охотников, ведя свой «опрос». Был, конечно, и у Чулина, слышал от его вдовы скорбный рассказ — смотреть на нее просто страшно — на месте глаз темные провалы. Роман сходил неудачно: сука, о которой я так жалел, ощенилась в лесу, потом заболела и было не до охоты, он ходил с моей сучонкой Веткой, но толком о ней я ничего не мог узнать, потому что охотника, с которым ходил Роман, в деревне не было.

Все же он добыл полторы сотни белок и 6 ноября вернулся из тайги, волоча тяжелую понягу. Сходил в баню, попарился, выпил две рюмки водки и начался с ним сердечный приступ, от которого он скончался. Что же делать? Выпил я поднесенный вдовой стакан тарасуна, не спрашивая никаких расчетов, оставил Соболя, чтобы мог поохотиться его сынишка, а сам решил забрать Ветку. Собачонка, которая только что ласкалась, когда я вышел с веревкой, никак не хотела подойти. Насилу хозяйка ее приманила.

Охотники Шевыкана — большие мастера. Капканы и пасти ставят чуть ли не на околицах, но и тут добывают зайцев, волков, рысей, кабарог, колонков. Долгая и неблагодарная была борьба, которую вел Шевыкан, чтобы перевести колхоз на положение промыслового. Уже сломлено было районное и областное начальство, уже дело дошло до Москвы, председатель колхоза Григоренко поехал в Министерство. Но это было в 1953 г., смерть Сталина и неразбериха в главках положили на всем этом крест. А в прошлом году из района поехали «выяснять вопрос». Взяли сведения — сколько дают они пушнины.

Оказалось — убого и это немудрено, потому что вся пушнина идет по северным ценам к тунгусам, заехали в Ангу в МТС и заявили в Шевыкане: хватит глупостей, давайте-ка за дело — вот вам и план, вот вам целинные земли — с богом!

Шевыкан ответил в этом году опять неурожаем, но руки у колхозников опустились уже окончательно, пропал интерес не только к сельскому хозяйству, но и к охоте.

С трудолюбием и охотничьим опытом Шевыкана они бы подняли тайгу и далеко бы оставили за собой всех тунгусов, вместе взятых.

Каким-то чудом пробралась в Шевыкан сельповская машина, утром она уходила обратно, и я решил ехать с нею. Перед самой посадкой Ветка сорвалась и убежала к Чулиным — я не пошел за нею.

Такой дороги не приходилось мне еще встречать — единственный след по кочкам — дикая тряска! Нормальная дорога пошла за Юхтой, где я забежал к Матвею, отдал вкладыш, с которым бродил здесь, и взял свою не сослужившую службу фузею.

Сильное ощущение было, когда ехали по льду Очеульского озера — лед трещал угрожающе, а сидевшие в машине знатоки толковали, как здесь глубоко. Некоторые из них встали у бортов, готовясь спрыгнуть.

В Ацикяке зашел на почту. Ее заведующий — охотник-любитель, я мельком видел его в Качуге. Он расспрашивал меня и с завистью откровенной говорил, что очень хотел бы сам работать по этой (охотоведческой) специальности.

Я оставил у него барахло и налегке пошел утром в Зусай, чтобы оттуда пробраться в Вершину Тутуры. В Зусае живет заведующий Вершино-Тутурским производственным участком Иван Дмитриевич Пуляевский. Он сам здешний. Под Верхоленском есть деревня Пуляево, так что Пуляевских здесь очень много.

Зусай стоит в долине речки Забудэй. От Анги (от Ацикяка) к нему идет очень большой хребет и с этого хребта Зусай виден как на ладони — небольшая деревушка стоит посреди вырубленных и выгоревших листвягов. Посреди деревни выделяются два больших и крепких деревянных дома — магазин и склад сельпо.

Пуляевского я нашел в самом паршивом домишке. Первая комната совсем холодная, как сени — разбитое стекло заткнуто тряпьем, как в зимовьюшках. Жена и три дочки — одна совсем маленькая, две постарше и очень озорные. Сам он — широкоплечий и широколицый, с типичным сибирским выговором, с особенной речью — немногословной, но веской (увесистой):

— Туто-ка хорька загнал, однако, капкашки надо поставить, здоровый колонок-то.

Он очень последователен, аккуратен в работе, хорошо знает свое дело — работал в Катанге, где, по его словам, было гораздо лучше.

Я заночевал у него, утром потолковал с председателем сельпо о недостатках его. Он слушал с видимым почтением и внутренним презрением, ну, ладно!

Пуляевский дал мне лошадь, запряг ее в маленькие санки, и я первый раз покатил как барин. Лошадь у него добрая и очень боится прута — только покажи — и подгонять уж не нужно. Я люблю быструю езду и не удержался, чтобы не поднажать. 35 километров до Тутуры я проехал немного дольше, чем за два часа.

Первый, с кем я увиделся в Тутуре, был Емельян Гарамзин.

По дороге в тайге много попадается березы, один хребет даже называется Березовым.

К Старой Тутуре спускаешься с хребта и выезжаешь в долину. За речкой — деревушка в один ряд домиков, а через саму речку перекинут даже небольшой мостик — удивительное дело. Культбаза отсюда еще километра три вниз по Тутуре. У слияния Тутуры с ручьем Антеноем долина очень широкая, с обеих сторон идут пологие хребты, слева лес на хребте вырублен. Под хребтом, справа по течению длинной полосой протянулись дома. В середине выделяются крупные деревянные строения — школа, интернат, сельсовет, а дальше идут дома, далеко раскиданные один от другого. В стороне — корпус больницы.

Строения школы и сельсовета именно такие, как представляются дома на Севере — крепкие, стиль «барако», с красными полотнищами старых лозунгов.

Меня встречали с удивлением из-за того, что был обут в кульмеи — это была дипломатическая ошибка.

Попал с корабля на бал — на открытое партийное собрание и сессию сельсовета. Здесь и знакомился с людьми. Дорофеев с усталым, замученным и добрым лицом. Тяжелый, грузный, работавший директором (он из Бирюльки, но вытесненный Давыдовым, перешел в воспитатели). Сам Дорофеев, говоривший чистым газетным языком, вел протокол и председательствовал одновременно. Обсуждали завоз в сельпо продуктов. Был и зав. Тутурским клубом Павел Николаевич Щапов — слушали его сообщение о работе и дружно ругали. А, между прочим, самодеятельность клуба завоевала первое место не только в районе, но и на фестивале «Слава труду» в Иркутске. Выехали они на старых эвенкийских песнях.

Не выдержал я, сказал несколько горячих фраз о заброшенной Муринье, но эмоций это не вызвало. Лишь Давыдов очень дипломатично пытался смягчить и сказал что-то вроде: где понять человеку новому, тем более из Москвы...

Вечером был какой-то сабантуй — день рождения младенца у кого-то. Здесь было иначе, чем в Муринье. Там праздничный стол уставлен вареной сохатиной, медвежьим салом, соленой рыбой, брусникой, хлеб — только белый, творог, холодец, пожалуй и все. Пьют только спирт. Здесь гораздо разнообразнее: стояли разные пироги, котлеты, булки, мясо, творог и всякая всячина. Пили, кроме спирта, еще и бражку. Я ушел рано и не видел продолжения, но, кажется, было все по той же программе — до середины ночи веселье, а дальше драка — до утра.

Остановился у Дорофеева. Забавная у него живет бабка, неутомимо играющая с внуком. Кто из них больше получает удовольствия, трудно сказать. Кроме нее, жены, сына, дочери и маленького, живет еще одна девушка — Тося, которая славится тем, что где она живет, дети выживают. У эвенков есть поверье, что если дети помирают, нужно взять нянькой сироту в дом, чтобы она жила. Вот эта Тася была нянькой с малого возраста в Чининге, в Муринье у Болдакова, потом ее нашла мать и они переехали в Тутуру. Теперь она кончила семь классов и работает в столовой с шести утра до восьми вечера каждый день.

В Тутуре я просидел неделю. Здесь есть почта, библиотека неплохая, школа с довольно сильным учительским составом. Клуб, где каждый вечер собирается молодежь, идут танцы и игры. Помню особенно, как на пятое декабря набился полный клуб ребят из школы и все бодро стояли, даже совсем маленькие тунгусята. Была лекция и концерт.

Учительница с характерным рязанским говором рассказывала о конституции. Ее не слушали, но и не мешали. Концерт был слабый, но так как все свои, было хорошо. Пропели и эвенкийскую песню «Козырь», за которую получили первое место в Иркутске. Песня, правда, оригинальная и красивая. Если бы они приехали в Москву на смотр самодеятельности, эта песня стала бы популярной.

После концерта (т. е. в ночь на 5-ое) была и «встреча», причем только молодежи и с выбором, от нежелательных заперлись. Я был в очень плохом настроении, с самого начала сказал, что немного выпью и уйду — завтра решили выходить с Емельяном из Старой Тутуры. Я так и сделал — быстро как-то резко собрался — кто-то пытался меня удерживать, но я ушел и направился в Тутуру (3 км). Был очень крепкий мороз и пока я дошел до Емельяна (в 2 ночи), хмель весь вышел. Утром мы вышли в Ковылей.

В Тутуре много народу. Эвенки здесь в большинстве не чистые, кроме стариков, а смешанные с русскими. Много служащих — учителя, воспитатели в интернате. Они, особенно русские учителя, считают себя интеллигенцией и высшей расой.

Сюда забредают разные люди — был здесь какой-то корреспондент ТАСС — его бесстыдную фото-стряпню видел я потом в журнале «Охота» и возмущался не так им, как эвенками, которые это допустили.

Много и здесь интересных людей. Пред. колхоза — Александр Щапов — высокий, худощавый, длинноногий как лось, деятельный — говорит быстро и уверенно, часто вставляя эвенкийские слова в русскую речь (тала, портон, имаджерен и т. д.). Он крепкий хозяин, но председатель плохой, народ его не любит, потому что он о людях не думает.

Он — лучший охотник — всегда добывает 500—600 белок и, пожалуй, единственный эвенк, который совсем не пьет. Я расспрашивал его, стараясь узнать, почему он всегда так много добывает. Видимо, особых секретов тут нет, просто хороший охотник и редкостный ходок. Он берет четыре собаки и ходит с двумя по очереди. Ему лет 35.

Фома Васильевич Дорофеев — один из заслуженных стариков. У него могучие чапаевские усы (его и зовут «Чапаев»), поэтому не похож на эвенка. Он хороший охотник, понимает в капканах, есть и плашничок, хорошо добывает ондатру и один из немногих, берущих цветную пушнину. Он до войны был на сельскохозяйственной выставке и очень забавно, видимо, в сотый раз, рассказывал мне о своих впечатлениях. Вообще он словоохотлив и остроумен.

У эвенков я анекдотов не слышал, но, говорят, Фома может рассказать так, что живот надорвешь. Еще старик — Федор Масюков, очень словоохотливый, болтливый. Называл он меня все «молодой сынок». Хороший охотник Иннокентий Корняков — низкорослый, с плутоватыми глазами; Иван Чертовских — высокий, очень серьезный старик. Из молодых нет хороших охотников, все добывают белку до 7 ноября, а потом бросают, горностая и зайца ловят петлями.

Из Тутуры вышли 5 декабря, в праздник. Ночью ударил мороз градусов под 40. Утро было лютое, ясное. Собрались быстро. На мохнатую молоденькую кобыленку навьючили хлеб и всякую кладь. Мои лыжи я привязал за пояс, взял в руки посох и двинулись в путь — я впереди, за мной Емельян, ведя в поводу кобылу.

Осталась позади Тутура и опять пошли по сторонам редкие ели и лиственницы, кочки, поросшие багульником, заячьи переходы. Справа вытянулось Тутурское озеро, слева к нему подходил ельник или листвяг.

Дорога по Удариму (Тутурскому) была типична и очень походила на путь от Шевыкана до Тырки или от Зусая до Тутуры. Широкий ерник, местами «луг», уставленный мелкими копешками сена, с обеих сторон пологие и невысокие хребты. По ним к реке спускался листвяг, выше листвяг смешивался с ельником. Кедрачей не было. То руслом, то ерником, то закрайкой хребта мы шли до верховьев Уларима.

То ли с похмелья, то ли от того, что не выспался, я очень устал. Дорога была не тяжелая — тропа, пробитая оленями, твердая и снег невысокий, только местами замело, задуло ее снегом. На полдороге мы посидели, а еще километра через три, когда добрались до кедрача на хребте Порох, сквозь который нам надо было идти, развели костер и варили чай.

Мороз был нешуточный. Иней оседал густым слоем на бровях, «усах», ватнике. При остановках мороз быстро пробирался к телу, но на ходу было тепло. Солнце днем светило ярко и даже жарко, хотя оно сейчас поднимается «на два пальца» над хребтом. От этого яркого, косого света тайга с противоположной от солнца стороны кажется совсем черной. Тени длинные, даже в полдень. Вечером какой-то особенный, сиреневый цвет заката. Кедрач на Порохе редкий, перемежается с ельником и березняком — это закрайка. Здесь нас застала темнота. Ночевать в такой мороз без топора (топоры на Эконоре) нечего было и думать. Дорога видна, тропа прощупывается ногами. Продолжим путь.

Пройдя Порох, оказались в вершине другого хребта — Эконорского. Было уже совсем темно. Луна сегодня взойдет только часов в 12, но ночь ясная, мороз еще усилился. Идем узкой, как ущелье, долиной речки. Справа подходит крутой и очень высокий хребет — Уремья.

Как описать мысли и ощущения человека в дороге, особенно, если эта дорога — узкая, протоптанная оленями тропа, если она 30 километров длины, если снег до колена и идешь по ней ночью? Обрывки мыслей, песня «Вьется, вьется дальняя дороженька...», снова мысль — скоро ли? Расчет — половина была там, отсюда — 6 км, прошел уже час, сколько же осталось? Спросить или нет? «Да подходяще еще», — слышу ответ.

Идти плохо — нырки, ноги сбиваются с колеи дороги. Здесь много незамерзающих ключей, один раз провалилась лошадь, раз — я, быстро выдернув сразу обледеневшую ногу.

Ельник густой и высокий, речка стиснута хребтами, дорога то вздымается вверх, то спускается, а конца-то все нет и нет. Мне начинает казаться, что идем уже не 6, а все 16 километров, хотя особой усталости в ногах нет, но просто утомляет ночь, трудно идти вслепую. Наконец, впереди виден какой-то просвет — «Ну, добрели!».

Маленькая полянка, на ней — три домика, впереди озеро, за ним — хребты.

Развьючить лошадь, наколоть заранее напиленных дров, развести огонь в хорошей чугунной печке было недолго. Мороз крепчал, наверное уже больше 40, но веселый треск сухих лиственничных дров согревал лучше печки. Стоило печке раскалиться, как изба начала быстро прогреваться. Начали варить чай, потом сварили чупу и легли спать.

Изба хорошая, крепкая, до утра не просыпались. Утром я решил дневать, думал, он будет ставить капканы, но мы сходили недалеко по озеру, погоняли рябчиков — трех добыли, а капканов не ставили — правда, следов, кроме переходов диких оленей, не видели. Наткнулись на гайно, одну белку он сразу добыл, а вторую гоняли, гоняли, загнали раненную в гайно, а это — гроб — не выйдет.

Эконор — «провальное» озеро. За ним идут хребты, с этой стороны ельник, калтус, вдали большой хребет Уремья. В войну рыбозавод поставил здесь склад с погребом, избу и амбар. Эти постройки и сейчас выглядят как свежерубленные — в тайге дерево долго не гниет. Еще стоит несколько юрт. Здесь летом бывают почти все эвенки, дома никого не остается. А сейчас сюда начнут ездить — вывозить бочки с соленой рыбой. Этим, как и орехом, ягодой и всем, кроме пушнины, занимается сельпо. Пожалуй, было бы ничуть не хуже, если бы оно же принимало и пушнину. Только уж насчет «биотехнических мероприятий» шабаш!

На следующий день собрались, навьючили кобылу (без седла) и отправились. Долго и нудно лезли на хребет в вершине Келоры, еще дольше спускались с него, причем кладь на спине кобылы все съезжала ей на голову. Иду впереди — слышу издали вскрик — гляжу, Емельян валяется под колодиной, ноги кверху, а кобыла скинула кладь на сторону, но стоит, не разбросала. Опять навьючили.

После шли долиной Келоры. Слева по хребтам — гарь военных времен, справа — богатые мощные хребты, пожалуй, не меньше киренских.

Ковылей — шесть заброшенных домиков на берегу речушки. В одной, самой плохой, с потолком, грозящим обвалиться, стоит железная печка, привезенная сюда при выпуске соболей.

Емельян сам отсюда. Вообще, я встречал много ковылейских — Иван Попов в Тырке, Алексей Скорняков и много других. Здесь был когда-то передовой колхоз — они лучше всех добывали. А еще до колхоза, до революции — рассказывает Емельян — здесь было людно. Вокруг охотились келорские (деревня Келора в Жигаловском районе, 60 км) и охотники из Буредея, Бутакова, Ацикяка. Сюда приезжали купцы и торгаши, здесь были буйные пьянки — пропивали — по-тунгусски — всю добычу — три белки за бутылку водки (недорого!), по-страшному играли в карты. «Приехал из Жигалово еврей с товаром, а двое из Качуга сговорились его обыграть. В ночь все спустил — заплакал и уехал». Опустел Ковылей перед войной — слился с Тутурой. А сейчас — тайга и тайга — остатки сеновала, какие-то бревна торчат, но дома еще крепкие, только без окон.

Эти дни стоял сильный мороз, потом сразу стих, каждый день снег наваливает.

В первый день ходили на хребет, вышли в Келору, прошли речкой. По хребту хороший кедрач, много соболя, по речке есть выдра — ее тропа, много заячьих следов. Наткнулись на рябчиков. Они непуганые. Зимний день короток, рябчики спешат набить зобы березовой почкой и не обращают внимания ни на людей, ни на свист малокалиберных пулек. Дойдя до дома, мы убили семь штук (я — три, они — четыре), ранили столько же, а промазали в три раза больше.

Зимовье старое, изба с полупровалившимся потолком, который в любой момент может провалиться окончательно. Печка железная — тоже от времен выпуска соболей, а трубы сгнили. Быт наш прост. Пришли, развели огонь, сварили чай, попили. Пошли, принесли по бревну от развалившейся бани, напилили, потом Емельян сходил за водой, то есть за льдом — воды в Ковылее нет, а я переколол дрова. Затем, не спеша, стали варить обед. Я приготовил рябчиков, сварил их, заправил макаронами. Похлебали генеральского супу, сожрали рябчиков — двух в супе, а двух я изжарил в котелке. Напились еще чаю, да уж пора и спать — девятый час. Подложили побольше дров в печку и улеглись — он на попоне и собачине, я на досках, укрывшись ватником. Ночью раза два топили печку.

На следующий день должны были проводить учет, но ночью нападал снег. Встали утром — снежок, снежок...

— Ну, что будем делать?

— А, ничего. Я вот по Келоре пройду.

— Ну-ну, только не провались — дна не найдешь. А я схожу погоняю по Ковылею.

Сходил по Келоре, опять мимо черных продушин с быстро несущейся водой, опять по снежным мостам, под которыми слышен сердитый рокот реки. А местами наледь, пробившая снег, лежит в снежных берегах как в большой ванне. Рябчиков погонял, но не добыл. Издавая свои звонкие протяжные трели, они прятались по ельникам, а срываясь, — сразу же куда-то улетали, не так, как было вчера. Емельян тоже не добыл. Напились чаю, я уселся за «священное писание», а он — спать.

Судьбе все же было угодно, чтобы мы хлебали в этот день не пустой суп. Она послала рябчиков прямо к зимовью, и я на ближайших елках с необычайной для себя меткостью сбил двух, тут же ощипав (отеребив) еще теплых, как здесь это делается.

Ощипанные рябчики лежали на улице, а я опять уселся писать, как вдруг слышу — будто кто постукивает за дверью — вышел, оказывается, это сойки расклевывают рябчиков. Объявил им войну — с тозовкой занял позицию под елкой, напротив избы, и открыл огонь, когда птицы вновь подлетели. Извел с десяток патрончиков, но одну все же убил, когда она села на мешок с хлебом.

Вечером опять хлебали суп, заправленный макаронами и остатками чупы для густоты, пили чай со страшным хлюпаньем, а потом рассказывали всякую всячину. Емельян рассказывал, как ловить кулемкой зайцев — лучше всего делать такую насторожку, чтобы он наступил. Если прут — хорошо натереть луком. Капкан он ставит не под след, а на след, но тщательно затем его маскирует. Потом рассказывал, как сюда, на Ковылей, прибегал голодный медведь, залез в «стайку» к лошадям, задавил двух из четырех, потом его убили. Еще как пошли два охотника на медведя, один с тозовкой, другой с централкой. Медведь полез, они его не остановили и побежали. Одного медведь сдернул с дерева, помял и бросил — остался жив.

Когда пошли добывать этого медведя и добыли его, еще пострадал тогдашний пред. сельсовета, ему подстрелили ногу: «Слышу сзади выстрел. Председатель опустился — ой-ой-ой, меня стрелили». Послали опять за врачом — сколько беды от одного медведя!

Емельян Гарамзин — старик кряжистый, широкоплечий, с выпуклой грудью. Его лицо широкое, не типично эвенкийское, но и не русское, похож немного на бурята. Он немногословен, но много кряхтит, сопит. Любит повторять слова, растягивая их: «чаек-чаек, мороз — мороз, рябко — рябко-о» и т. д. Охотник он настоящий и очень хороший, не хвастливый. Бывал на выставке до войны, ежегодно получал премии, дважды значок и т. д. Был председателем колхоза в Ковылее — колхоз их гремел — ребята молодые были и старательные, не то, что теперь, когда молодежь силой после 7-го не выведешь в тайгу.

На следующий день мы опять не ходили, только Емельян сходил, добыл рябчика. Вечер прошел молча, он спал, я пребывал в меланхолии.

Он здорово предсказывает погоду: заря горит — снег будет, что-то прояснело — хочет заморозить, ветер с Байкала — снег будет и т. д. Но его предсказание, что снег будет все ночи, пока не обмоется новый месяц, не оправдалось — третья ночь была без снега и наутро мы отправились по своим маршрутам: он — через хребет к Муне, а я по Келоре до речушки и поперек — до его следа, по которому и пришел домой на час раньше него, успел напиться чаю и натопить печь, прежде, чем он добрался до зимовья. Зато он приволок четырех добытых на Келоре рябчиков.

Емельян считал следы соболей, делая засечки на своем посохе, и когда приволок его, я увидел, что он весь в зарубках — их было 18 на сравнительно небольшом участке.

Старик явно скептически относится к учету, да вообще-то и правильно. «Чтобы правильный учет сделать, надо все хребты облазить». Мы с ним сначала собирались охватить вершину Муни и Петруни, но потом я решил, что в том нет необходимости, что лучше меньше да лучше.

Этот вечер опять прошел в молчании. Старик многозначительно сказал:

— Что-то ты, мужик, невеселый стал у меня.

Ночью снега опять не было, и я решил, что нужно бы снова обойти площадку, подсчитать свежие следы. Емельян встал со словами:

— Ну что, паря, обратно?

И был явно недоволен, когда я предложил остаться. Я добавил, что он может идти, а я приду завтра.

По правде говоря, я думал, что он останется, но он сказал:

— Поплетусь, однако.

Заготовили дров для меня, он собрал солидного веса понягу, и отправились — я по старой лыжне, он — на Эконор.

Идти по старой лыжне по лесу было нетрудно и я быстро обошел площадку, прощаясь с ковылейским кедрачом. Надеялся напоследок добыть на Келоре рябчиков, но ничего не вышло. Вечером сварил чупу, напился чаю, написал немного и завалился спать.

Утром собрался быстро. Есть было уже нечего, оставался только хлеб да маленький кусок сахару. Вроде бы и ничего не было, а рюкзак получился солидный.

В полдевятого, едва рассвело, еще солнце не вылезло из-за Ковыликанского хребта, я двинулся в путь. Неожиданно для меня путь оказался очень тяжелым. На лыжах идти нельзя было, так как тропа узкая, а лыжи широкие, идти же пешком по «тропе» — прошли трое, считая лошадь, потом лошадь обратно, потом старик на лыжах — еще хуже, ноги постоянно проваливаются, идешь как пьяный. До Юхты и полдороги до хребта я выдержал пешком, потом пошел на лыжах. Подъем на хребет очень захламлен, лыжи пришлось снять. Все же мне удалось прийти на Эконор засветло.

Этой ночью была метель очень сильная, а на следующий день большой мороз. В Эконоре рюкзак был усилен, зато Емельян выручил меня, дав имевшиеся в Эконоре голицы, и когда мы вышли наутро, я шел на них и волок свои за собою.

Я не думал, что этот последний переход окажется для меня труден. Но на полдороге пришлось «расписаться». Емельян варил чай и ворчал:

— Не охотник ты, Федя. Да, не охотник. Плохой ты ходок. И у эвенков есть такие: придут — уже темно.

Сильно натерли ноги юксы. На второй половине пути я отстал от Емельяна и пришел минут на 20 позднее, «чуть тепленький». Однако, когда пошел пешком на культбазу, по дороге показалось, что пройти еще столько же ничего не стоит — как же это люди ходят летом и устают?!

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить