Глухари | Печать |

Гиппенрейтер Вадим Евгеньевич

 


Глухарь — птица каменного века, реликт, чудом сохранившийся в наших необъятных лесах. Глухарь даже не поет, как птица, а издает странные низкие звуки, рожденные дремучим лесом, шумом ветра в вершинах лесных великанов, стуком сухих ветвей, шорохом валежника под ногами зверя.

Убить на охоте, поймать птицу или зверя гораздо легче, чем сфотографировать их. Поэтому фотографий животных в естественной обстановке очень мало. Сфотографировать токующих глухарей вдвойне трудно: они осторожны, а места обитания труднодоступны.

Я знал большой ток в красивом лесу на берегу Белого моря, но глухарей выбили из малокалиберных винтовок. Пока искал другой — весна прошла.

От охотников знал, что в этих лесах тока есть. В следующую весну я нашел такой ток, куда не ходят охотники: никто не должен мешать присутствием, или, тем более, стрельбой.

Ни один человеческий след не нарушил здесь чистоты наста. Через несколько дней растает озеро, разольются впадающие в него ручьи и реки, и этот лес будет отрезан от людей.

Поэтому я не спешу. Нашел удобное место для бивака, настелил веток, нарубил дров. До тока десять минут ходьбы — можно прийти и согреться у костра, повесить над огнем котелок.

Далеко внизу озеро. Набирая высоту отлогими террасами, я долго поднимался от него на лыжах вдоль невидимого, но очень веселого ручья. Лишь кое-где он показался из-под снега — желто-бурый, упругий и совершенно прозрачный.

Как и везде на севере, слой почвы здесь очень тонок, а под ним скала. Поэтому каждая горизонтальная площадка или впадина — болото. Когда-то здесь было много озер, но они заросли и тоже стали болотами.

Ток расположен на склоне, обращенном на северо-запад. Центр его — небольшое моховое болото. В одну сторону поднимаются замшелые, из серого гранита, скалы. Вниз полого уходит густой лес. Слева и справа тоже болота, отделенные от тока узкими полосами леса: сосна, ель, низкорослые кривые березки. А вдали, сквозь деревья видны заливы Белого моря, закрытые льдом.

Там, где глухари больше всего оставили следов на снегу, я сделал первый шалаш под большой разлапистой елью.

Семь часов вечера. Солнце еще высоко. Погода ясная и морозная. Пока идут минуты ожидания, заделал просветы в стенках. Устроил смотровые окошки, примерился с объективом.

В восемь солнце коснулось вершин деревьев и медленно опустилось за горизонт. Золото зари мягко переходит в розовый, бледно-зеленый, голубой. И гаснет в зените.

Восемь тридцать... Восемь сорок пять...

От напряжения слышу совсем не то, что надо — стук сердца, трескотню кузнечиков в ушах, свое дыхание. Неужели не прилетят?

И сразу: Тэк!.. Тэк! — редкие сухие звуки, каких не издает ни один зверь, ни одна птица.

Громко и ясно глухарь защелкал метрах в тридцати. Он не прилетел, а пришел на свое место — не торопясь, склевывая по пути хвою с молоденьких сосенок, побеги брусники и черники, вытаявшие из-под снега около стволов деревьев. Каждый палец на глухариных лапах оторочен бахромой упругих кожистых выростов, которые увеличивают площадь опоры. Глухарь охотно и легко ходит по снегу, по вязкому мху, по мокрым болотам.

С разных сторон слышны по крайней мере 10—12 глухарей. А сколько их в глубине тока? Центр тока метрах в двухстах. Оттуда слышны всякие шумы — глухари перелетают с места на место, дерутся, иногда проклохчет глухарка.

Самый трудный момент в съемке — возможность снимать на близком расстоянии. Значит надо сделать несколько шалашей, идеально их замаскировав. Весенние ночи на севере очень светлые — легко можно читать, но такой свет недостаточен для фотографирования. Оставалась надежда, что хоть один глухарь задержится на току после восхода солнца.

Шалаши мои — совершенство строительной техники, глухари на них не обращают внимания и не боятся, но снять так, как надо, не удается.

Теплые, светлые дни сменяются морозными ночами. Они приучили к постоянному ощущению холода, все усиливающегося по мере того, как бегут часы этой необычной лесной жизни. Ни сырой мох, ни еловые ветки не спасают от холода, а теплых вещей недостаточно. Единственный способ согреться — это мысленная «зарядка». Представляю различные движения и сокращаю мускулатуру соответственно этим движениям — помогает, но ненадолго.

Долгие семь с половиной часов — с восьми вечера до трех тридцати утра — пролетают незаметно, оставляя недоумение, что не примерз к земле. А в ушах, не покидая ни на минуту, живут звуки тока.

Однажды утром возвратился к костру, раздул угли, напился чаю и не ложась, как обычно, спать, пошел делать шалаш в новом месте. Поднявшись на первый бугор, заметил перемены: большой медведь проломал наст, будто протянули бревно. След прямо от шалаша, в котором я был час назад. Медведь «проверял» подозрительное издали сооружение, а убедившись, что оно пусто, — прошел мимо.

В шалаше я мог только лежать, втиснувшись между узких стенок, положенных по бокам. Хороши были бы ощущения, когда медведь сопел бы у меня сзади, а я не мог даже пошевелиться! Он обогнул большой дугой место бивака и ушел на южные вытаявшие склоны.

Шалаш я сделал так, чтобы токующий глухарь был в 5—7 метрах от меня (ближе не рискнул). Как основу использовал лежащее дерево, а все остальное принес издалека: еловые ветки, крупный валежник. Снаружи заложил слоем мха, превратив шалаш в вытянутый бугор.

...Легкий шум крыльев — и глухарь сел где-то рядом на дерево. Мне его не видно. Как он себя ведет? Насторожился и осматривает подозрительный бугор? А как легко и почти бесшумно он прилетел!

Сильный толчок потряс мое сооружение, на спину посыпался мох, ветки. Глухарь вот-вот провалится глубже и встанет мне на спину.

Все! Улетит, и больше я его не увижу.

Глухарь выбрался на твердые сучья, постоял надо мной и спрыгнул на землю. По звуку догадываюсь, что он рядом с моей головой. Появилась предательская потребность переменить позу, но даже дышать нельзя, не то что шевелиться.

Глухарь ходит рядом и вдруг — Кэ!.. — щелкнул. Боковым зрением вижу, как он пересек просвет между шалашом и сосной и вышел на край.

Чудесная птица! Ради бога не улетай! Теперь он прямо передо мной на фоне неба — спокойный и величественный. Именно величественный! Настолько закончены и строги его очертания, цвет, движения. Он прошел по краю, постоял и с паузами защелкал. Кэ!.. Кэ!.. Тэ-ке! Чистые, открытые звуки, как удары по деревянной пластине.

С каждым звуком он все больше преображается. Внутренняя сила толчками, как пульс, изменяет его, отрывает от реального окружения. Глухарь как будто вырастает. Пока еще не затоковал, он в паузах опадает, почти возвращаясь к обычному состоянию, но снова и снова с каждым звуком все больше эта неумолимая сила возвращает его на тысячелетия назад. Глухарь теперь не здесь, и за ним угадывается бесконечное время, отделяющее от нас зарождение этой песни. Остановившийся взгляд, полуопущенные крылья, подчеркивающие движения вытянутой вверх шеи, приоткрытый клюв — все говорит о глубочайшем внутреннем процессе, происходящем в птице в самый напряженный момент ее жизни.

Удары следуют один за другим. В такт им все больше и напряженнее поднимается голова. Хвост, поставленный вертикально, распялен, как на жестком каркасе.

Теперь глухарь не имеет ничего общего с обычной птицей. Это совершенно особенное существо, напоминающее законченный, четкий динамичный иероглиф, устремленный в пространство.

Тэ-ке!.. Тэ-ке!.. Тэке! Тэкетэкетэке!.. Все чаще следуют сухие звуки, переходят в сухой треск — трель, и тут же перерастают в заключительную фазу — «точение» или «скирканье».

Ритмично, в такт звукам содрогается все мощное тело, запрокинутая вверх голова с закрытыми, закатившимися глазами. Каждый раз, когда обрывается эта страшная своей неумолимостью мелодия, глухарь открывает глаза — неподвижные и невидящие, но в эти моменты чувствуется, что где-то еще остается нить, связывающая его с окружающим. Посторонний звук или резкое движение, попавшее в поле зрения, могут прервать это оцепенение.

Во время песни глухарь делает несколько ускоряющихся шагов, в паузах медленно поворачивается, и в конце следующей песни делает столько же шагов в противоположную сторону. Поэтому на охоте так трудно бывает определить по голосу направление, в котором токует глухарь.

Невозможно переложить на бумагу звуки, заканчивающие песню. Звук очень сложен, напоминает одновременно перетряхивание мелких зерен в пустотелой посуде, шипение, а если слушать издалека, то точение или шепот.

Изредка бывают короткие паузы, во время которых глухарь, не изменяясь, остается неподвижным. Тогда я слышу, как токуют другие глухари.

Каждый раз, когда песня достигает кульминационной точки, глухарь не видит и не слышит. Из его сознания выпадает всякая связь с окружающим миром на время, достаточное чтобы охотник мог быстро сделать два-три больших скачка или два простых шага. Подходя за прикрытием к глухарю, токующему на земле, можно приблизиться вплотную. Конечно, эту роковую для глухаря особенность знали и первобытные охотники, это слабое место используют многие хищники.

Как и все птицы, глухари, очевидно, когда-то тоже громко пели, но привлекали этим массу врагов и погибали. Сохранились те птицы, что пели, по тем или иным причинам, тихо. Но вложить всю энергию, на которую способно сильное животное в пору весны, в пору своего максимального утверждения, в тихую и невзрачную песню невозможно, и эта сила, не имеющая свободного выхода, потрясает изнутри все существо, усложняет и доводит до предела выразительность и законченность едва заметных деталей, заставляет звучать не только голосовые связки, но и все тело птицы. Появилась новая, отличная от всех других форма пения, если только ее можно так назвать.

Токующего глухаря слышно за 200—400 метров — расстояние мизерное для такой большой птицы. Глухари не могут «объявить» о своих весенних собраниях так громко, как, например, тетерева, которых слышно в тихую погоду за несколько километров. Поэтому глухари собираются в строго определенных, издавна закрепленных местах и никогда не меняют их, если не вынуждают чрезвычайные обстоятельства, например, пожар или рубка леса.

Глухари всегда токуют на земле, если им ничто не мешает.

Под ритм песни глухарь непрерывно, с одинаковым ускорением и обязательно прямолинейно, ходит. В это время он не видит поверхности земли или снега, не отвлекается характером этой поверхности.

Скоро полночь. Светло и тихо. Под деревьями морозные прозрачные сумерки.

...Напряжение нарастает. Глухарь токует без пауз, повторяя без конца однообразный ритм.

Периодически в движения глухаря врывается как сильнейший импульс новая сила, обрывающая песню в момент трели на границе перехода ее к последней фазе. Без переходов и перерывов, как пружина, она бросает его вверх, и глухарь перелетает на несколько метров в сторону. Это не обычный полет глухаря — глухарь так не летает, а перепархивание при частых и быстрых взмахах крыльев с малым размахом, после которого глухарь моментально начинает токовать снова. Веками закреплялось это защитное движение, отбрасывающее птицу от возможной опасности, и подкрадывающаяся из-за дерева лиса или рысь оказываются далеко в стороне, а глухарь в паузах может обнаружить опасность с нового места.

Летит время. Взвинчивающая повторность этой песни без мелодии и зрелище движущейся, завороженной птицы, доведенной до экстатического состояния, необычайны по силе впечатления.

Сначала я менял положения только под песню, но скоро убедился, что глухарь не реагирует на мое присутствие. Увеличив перед собой отверстие, я разглядываю его в упор. Глухарь иногда оказывается в двух-трех метрах, в метре, совсем рядом... Смотрит прямо на меня и... не видит. Сколько раз я рассматривал эти глаза у только что убитой птицы и всегда поражался их откровенной птичьей ясностью — четкостью и прозрачностью зрачка, цветной радужкой...

Сейчас передо мной глаза, затуманенные невероятным внутренним напряжением, и цвет их неопределенный, коричнево-красный по краям, незаметно переходит в темный в центре, и это уже не цвет и не глаза, а глубина. То, что их отсутствующий взгляд совпадает с моим — только случайность: наши глаза на одном уровне, а глухарь без конца движется, часто останавливается против меня, но меня не видит.

Незаметно увеличились паузы в песне, появились перерывы. Глухарь на короткие моменты как будто пробуждается и вскоре совсем перестает токовать. Он сразу поник, безучастно походил в разные стороны и прямо на земле, рядом со мной, задремал.

А я не мог... Сначала просто переживал. Потом мысли побежали совсем по другому руслу — я ощутил свою беспомощность. Несмотря на всю «цейсовскую» оптику и технику, невозможно удержать хоть частичку этой необычной вспышки жизни, трепетности, нежности, чистоты... Мне стало дорого каждое перо на глухаре, каждый шаг и каждый звук, и этот ничего не видящий, зовущий с собой взгляд.

Глухарь громко поправил клювом перо, и я снова мыслями вернулся к току. Незаметно прошел час. Вдалеке на синем сумеречном снегу видны два других глухаря. Распустив веером хвосты, опустив крылья и подняв, как на параде, головы, они медленно расхаживают между стволов молодых сосенок. В спокойствии и четкости черных силуэтов — полная отрешенность.

Изредка вопросительно, будто проверяя тишину, защелкал глухарь рядом со мной. Совсем близко. И я снова удивляюсь этим звукам.

В час ночи глухари токовали уже со всех сторон.

Такое тонкое по цвету и вместе с тем почти бесцветное небо, каким оно бывает на стыке двух зорь, посветлело. Окрасилось в светло-розовые и желтые тона. Синий морозный воздух стал прозрачней. Все это я теперь вижу только через объектив. Света еще мало, но надо снимать, и, не отрываясь от камеры, я меняю выдержки, выбирая кадр. И все это в состоянии беспокойства за результат — света не хватает.

Глухарь рядом. Аппарат с большим телеобъективом, руки, часть лица — все уже перед ним, ничем не прикрыты и все время в движении. Иногда глухарь настолько близок, что не умещается в кадр и тогда я просто смотрю на него, а он меня не замечает. Может быть, где-то в глубине его сознания отмечено, что это движение не опасно, его можно отбросить, не отвлекаться, а может быть, он просто уже не способен воспринимать окружающее в таких не очень заметных проявлениях.

Песня начинает приобретать новое звучание и, наконец, в момент высшего напряжения в нее врывается глухой вибрирующий звук, подобный шуму крыльев близко взлетевшего рябчика. Низкое, дрожащее «ф-р-р-р...!» вклинивается между сухой трелью и заключительной фазой — точением, сохраняется на протяжении всего утреннего токования и незаметно выпадает перед концом, когда в песне появляются паузы. Услышать его можно, находясь не дальше, чем в 10—15 метрах от глухаря. На большем расстоянии он воспринимается, как короткая заминка. Примерно в треть секунды перед точением.

Без единого перерыва глухарь токовал с 12.45 до 2.30 утра и только к концу наступил резкий спад. Потрясение было так велико и продолжительно, что я с трудом теперь узнаю в этом нахохлившемся глухаре большую и красивейшую птицу, только что бывшую передо мной.

Стало совсем светло. На золотом небе обозначилось место, где вот-вот взойдет солнце.

Глухарь встряхнулся, поправил перья, осмотрелся по сторонам и издал совсем уж удивительные звуки. Проделывая движения головой и шеей, наподобие движений кричащего петуха, он четко выговорил что-то вроде «кара-коззит»! Причем это «кара» — низкий, рокочущий звук, а «коззит» — скрипучее и резкое. Издав такой звук, он каждый раз прислушивался и я услышал, что с разных сторон глухари издают такие же звуки: что-то вроде переклички или заключения.

Ток действительно кончился.

Глухарь стал быстро склевывать побеги брусники и черники, срывая с сухим щелчком целые ветви и целиком их проглатывая. Вот он прошел мимо меня и, увидев пучок брусники, которым я заделал отверстие в шалаше, подошел и выдернул его. Достаточно было протянуть руку, и я бы до него дотронулся. Как мне хотелось поговорить с этой замечательной птицей. Выйти и сесть рядом, погладить, едва касаясь, его удивительные по тонкости рисунка и цвета перья, рассказать, как я ему благодарен за то, что он случайно доверил мне свою древнюю тайну.

Он прошел мимо, походил в стороне, долго стоял на краю камня и куда-то ушел. А я все не решался нарушить неожиданным появлением спокойствие леса. Солнце взошло, где-то стучит дятел. Я не спеша вылез из укрытия и увидел глухаря. Он стоял шагах в десяти и был необычайно удивлен, со всей смешной выразительностью, на какую только способна эта солидная птица.

— Здравствуй!

Глухарь пролетел над головой и сел на сосну метрах в пятнадцати. Теперь он удивлялся сверху вниз.

— Кара-коззит! — изрек он оттуда и улетел.

А мне захотелось встать на голову и болтать ногами.

Прошло еще несколько таких же удивительных дней. Я снимал, смотрел, слушал, мерз до того, что еле мог распрямиться и дойти до костра с тем, чтобы снова торопиться в свой холодильник. Глухарей я уже «знал в лицо» и отличал друг от друга. Мой глухарь был средних лет (очевидно 5—6), мощный, подобранный, если не считать одного выломанного пера из хвоста и одного не доросшего до края.

Глухарки летали с места на место и для моего непривычного глаза были «на одно лицо». Но как выразительно и понятно они клохтали! Они не надоедали, а изредка подавали низкий, гортанный голос, эти точеные красавицы. Иногда они подолгу сидели совершенно неподвижно, вытянув обтекаемые шеи с крохотными головками в ту или иную сторону, и незаметно исчезали.

Потом погода испортилась, а я все мерз, ждал, дремал, что-то думал, неразборчиво записывал события на току, снова дремал.

И додремался! Проснулся я (быстрее, наверное, невозможно проснуться) от тяжелого дыхания около себя и в просветы стенки над собой увидел бурый бок. Конечно, я связал его со следами медведя, прошедшего несколько дней назад.

Винтовка в ногах. Я могу только потянуть ее вдоль себя за ствол (еще выстрелит!) А дальше что? Зверь стоит рядом, тяжело, с задержками дышит. И тут, в соседнюю щель увидел вдалеке тонкие голенастые ноги: лосенок! Мать, почуяв неладное, отошла и я вижу ее всю. Лосенок подошел, и они скрылись за краем скалы.

На этот раз я согрелся без «зарядки». А сколько всего успевает промелькнуть в голове в такие минуты!

Я встал и тоже ушел. Глухари все равно не токуют, хоть и собрались на ток.

Шумит ветер, косо летят редкие снежинки. Срубил три сухих сосны, разрубил на части и проспал у огня целые сутки, даже чаю ни разу не вскипятив.


* * *

Я снова попал сюда через год и привез все, что нужно для ночной съемки. Со мной два товарища. Они попросили показать ток и с радостью согласились не стрелять: «А мы и не собирались!»

На полпути к току нам встретились свежие следы резиновых сапог. Человек шел сначала в нашем направлении, а потом уклонился в сторону. Где-то глубоко внутри родилось ощущение беды.

Вот мы и у тока! Все здесь по-прежнему, только снега меньше. Мы пошли посмотреть места, где токуют глухари, и наткнулись на петли. Всюду, где они токовали, положены срубленные деревца, а в проходах поставлены петли.

Мы избегали смотреть друг другу в глаза, молча дождались вечера и разошлись в разные стороны на подслух. Может быть, еще не все потеряно? В полночь мы снова встретились.

Ни одного!..

Товарищи ушли в другие места, а я остался еще на день, отказываясь верить очевидному.

Два раза через ток быстро и беспокойно пролетела глухарка, подтверждая своим страшным полетом несчастье. Кое-где я нашел перья. Но ни один глухарь не прилетел. Ни один!

Человек, сделавший свое черное дело, здесь бывал часто. Я ушел с тока в другую сторону и, обогнув эти места, вернулся домой. Я боялся с ним встретиться.

Белое море, станция Пояконда, 1953—1956 гг.

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить