Рождественская ночь | Печать |

Коровин Константин Алексеевич

 


Приятели уговаривали меня на Рождество уехать в деревню. В Москве все то же, всюду сутолока, всем как-то не до тебя, а в деревне — ты сам по себе. Да и верно: зима, снег, ночь вся в звездах.

Уж когда со станции поедешь в розвальнях — радость входит в душу. Приедешь в жарко натопленный дом, бревна пахнут сосной, дедушка Феоктист Андреич, тетка Афросинья, на столе закуски, пироги, все рады, в камине хворост горит, хорошо!

На Ярославском вокзале приятели мои, охотники, одетые фантастически, сидят за столом в буфете первого класса. Проходящая публика с багажом, несмотря на заботы, останавливается и с интересом посматривает на охотников. У приятелей моих полушубки. У кого зеленый, а то белый, оторочки из мерлушки, на поясе охотничий нож, лыжи, ружья, на голове шапки с наушниками.

— Знать, медвежатники, — говорят пассажиры.

На станции Итларь все мы выходим. Платформа в снегу.

Возчики дожидаются. Встречают. Тащат багаж, кульки. Станция как игрушка. У дверей горят фонари, а за станцией виден лес, задумчивый, покрытый снегом. Хочешь не хочешь, а у буфетчика надо выпить, человек хороший. Радостно встречает:

— Вот, семга хороша. Только что из Архангельска получил.

Достает семгу, обернутую в лубки и перевязанную бечевой. Режет ножом бечевку, и большая рыбина блестит серебром. Отрезает кусок и дает попробовать Павлу Александровичу, тот говорит серьезно:

— Налей!

Наливает рюмку.

— Замечательно, — говорит Павел Александрович.

— Семгу надо взять, — советуют приятели.

— Можно, — соглашается буфетчик, — хоша половинки вам не довольно ли, а то мне тоже надо для буфета.

Отрезает половину нам.

Возчики наши, Батранов, Бабошин, тоже пьют, закусывают.

— Вот, — говорит буфетчик, — вчерась в Покрова ездил с супругой к обедне, так вот, верите ли, где Гарусово, к лесу вот лосина прошел! Вот велик!..

Какой-то пассажир, в большом армяке поверх полушубка, солидный, с длинной бородой, слушая буфетчика, сказал, поглядев на нас:

— По лосям надо к нам, в Раево, верст тридцать отсюда. Мы каждый день лосей видим. Место лесное. Приезжайте. Я вас, кстати, лосиной угощу. У меня на всю зиму засол. Лосина хорошая.

Скрипят полозья, розвальни по мерзлой дороге раскатываются. Под Ратухином вывалились в снег.

— Полегче, — крикнул Василий Сергеевич, — я не желаю, у меня ревматизм. Не угодно ли, сколько за шею снегу набилось!

Он, стоя, отряхивался.

— Явный фахт, — сказал Батранов, — ночью-то, Василий Сергеевич, нешто разберешь, где раскатить.

На повороте от леса, на горке, среди темного сада, весело блестели окна моего дома. У крыльца встречал дедушка Феоктист:

— Озябли, поди. Морозы стоят сердитые. Пожалуйте, самовар готов.

Трещит хворост в камине, весело пылая, освещает стены бревен моей деревенской мастерской. Чай с коньяком.

— Ты что все молчишь? — спрашивает приятель Вася, смотря на Колю Курина.

— Чего молчу? — отвечает приятель Коля. — Я, брат, думаю, вот когда ехал, смотрел — звезд-то сколько, а вот какая Вифлеемская — неизвестно.

— Здесь Вифлеемской звезды не увидите, — сказал серьезно Павел Александрович.

— Да, здесь не Вифлеем, там уши не мерзнут. До чего у меня ноги озябли — ужас!

— Сними сапоги, — говорю я, — погрей ноги у камина, а то простудишься опять. С Николаем — беда! Что ты в галошах едешь в деревню?

— «В галошах»! Не могу же я в валенках в Консерваторию прийти? Я ж не знал, что я в деревню поеду. Вы как-то все сразу. Не успеешь собраться. Я даже с Анфисой не простился. Оставил записку. Все-таки неловко. Жена ведь.

— А странно, — сказал Вася, — когда уезжаешь на праздник, жены не говорят: «Останься, зачем уезжаешь?» Моя жена Ольга без меня соберет всех своих знакомых баб, и что они говорят — уму непостижимо, всех перешьют... А при мне — неловко.

— А может быть, — задумчиво сказал Коля, сидя у камина и грея ноги, — может быть, они нам рожки ставят.

Доктор Иван Иванович, кушая пироги и запивая чаем, обернулся и грозно взглянул на Николая Васильевича.

— Об этом вы, дорогой, можете думать про себя, а не вслух говорить. Подобные высказывания в сочельник такого великого праздника — неуместны...

— Довольно ссориться, — сказал Павел Александрович. — Вот завтра придет Герасим, пойдемте с ним по лосиному следу. Лыжи новые, вот, попробуем, норвежские...


* * *

Утром я взглянул в окно — белым-бело.

Весь сад в инее. Косо ложились синеватые тени от сарая, от высоких елей. Тетенька Афросинья, нарядная, в шелковом платке, поздравляла с праздником и, получив от меня подарок на бархатную кофту и шерстяное платье, зачастила:

— Вот, вот, благодарствуйте. Ну что, чего уж... Не молодость. В молодости-то этакого не было. Уж больно нарядно.

Павел Александрович и доктор Иван Иванович попробовали новые лыжи. Герасим смотрел на них, — глаза его хитро смеялись.

— Ведь это, Павел Александрович, привыкнуть надо. Узки больно лыжи — замучаетесь.

У Ивана Ивановича лыжи тоже норвежские, длинные, цеплялись носом друг за дружку. Упав, он сказал:

— Вот крендель выходит. Это верно, привыкнуть надо.

За утренним чаем решили переделать лыжи — укоротить.

Пилили пилой. Отпиливали. Пробовали ходить у дома — ничего не выходило. Расстроились ужасно и ругали Караулова, который посоветовал купить норвежские лыжи.

Простые лыжи нашли в деревне и ушли на них за реку, в Феклин бор.


* * *

Мы с приятелем Колей не пошли на охоту. И Коля, греясь у камина, раздумался.

— Вот ведь что, — сказал он, — вот, далеко от Москвы, тишина, и чувствуешь себя как в раю. А в Москве — все другое.

— Только не философствуй, — взмолился я.

Коля пожал плечами и гордо замолчал...

За окном летали легчайшие снежинки. Тишина и безлюдье.


* * *

Вскоре вернулись охотники, в коридоре снимали шубы. Кричали:

— Мало ли кто жить хочет!

— Какова штучка? — войдя, в волнении говорил мне приятель Василий Сергеевич. — Понимаете ли, прямо вот у Ремжи, вижу, за елками лось... Я это присел, жду, как покажется, а Ванька вдруг и говорит: «Не стреляй! Под праздник — Бог с тобой! И зверь тоже жить хочет!» Что под руку говорит охотнику! Лось и ушел...

— Это и не лось был, — сказал доктор Иван Иванович.

— Как — не лось? Слышишь, что он говорит? А кто же?

— Полно расстраиваться, Василь Сергеич, — с обычной своей улыбочкой отозвался Герасим. — Мне сбоку было видать: верно — не лось, мельникова лошадь; она по шерсти схожа, тоже пегая.

— Вот и возьмите их! Я ведь рога видел.

— Ну, так, значит, корова... — некстати засмеялся мой слуга Ленька.

Василий Сергеевич мрачно посмотрел на него и, обернувшись ко мне, сказал:

— Константин Алексеевич! Вы когда-нибудь подтянете этого мальчишку?


Мороз


Сегодня мороз. Рано утром я увидел в окно, что сад мой весь покрыт узорами инея. Все ветки орешника, берез, елок были покрыты пухлым белым нарядом.

Точно неведомый волшебник нарядил сад. Это было восхитительно, я не мог оторвать глаз от этого чуда природы.

Сороки, садясь на ветки берез, отряхали их и трещали, радостно поднимая хвосты, в тишине утра.

Какая волшебная красота! Странно... Избы, сараи и мой дом будто оделись в заячий мех. И мой ручной заяц, тоже побелевший в одну ночь, с радостью прыгал по первому снегу.

Тетушка Афросинья в желтом платке с узорами, Феоктист в тулупе с красным кушаком, дедушка-сторож, приятели мои, охотники — Павел Александрович, доктор Иван Иванович, Караулов, — елки, березы — все как-то было похоже на забавные игрушки, которые показывает фокусник...

Мы идем по саду к речке. В темной воде опрокинут соседний берег. В белом саване, задумчив, огромный Феклин бор.

— Смотрите-ка, — говорит Василий Сергеевич, — баки-то у Ивана Ивановича побелели.

Брови, усы у приятелей покрылись инеем; лица изменились.

— Вот пороша — что надо! — сказал охотник Герасим. — Пойдемте по бугорку — видать будет. Эвона следы, глядите, лисица прошла. В кустах держится. К деревне норовит. Хитрая. Куру украсть охота. Воровка.

У самого берега речки, где песчаный бугорок, остановился Герасим и смотрел на маленькие, как бы птичьи, следы.

— Чего это? — спросил Караулов.

— Редкостно, — ответил Герасим, — мышка белая, горностай. Летом не увидишь. Два рубля шкурка стоит. К Ивашову озеру есть, у Вепря тоже, а здесь не видано было. В глухих местах держится.

Проходя по берегу реки, мы дошли до мельницы Ремжи. Весело шумели колеса, брызгая светлой водой. На фоне огромного елового леса маленькая мельница с помольцами и крестьянскими лошадьми радовала глаз.

На мосту мельниковы собаки с лаем прибежали к нам; весело прыгали и виляли хвостами. У мельника в избе было тепло. Большой самовар стоял на столе. Сидели помольцы.

Мельник, приветливо встретив нас, сказал:

— Герасим, вечор вверху боле восьми лосей прошло. Вот тута прямо, в руках. В горку. Я прямо притулился, около прошли. Эх, и здоровы! Думаю, батюшки, увидят — на рога бы не взяли. Вам бы быть. Лосины бы на всю зиму насолили.

— Да-с. Хорошо-с. Рядом лоси, — говорил Павел Александрович, смотря на меня, — а вы только прохлаждаетесь. Обеды, ужины, чаепитие, Герасим тоже. А охота рядом!

— Да нешто, Пал Лисандрыч, узнаешь, где ход их и кады? Зря глаза пучить. Кому ведомо? Вот надысь говорил Захар-угольщик — медведина под Любилками пудов на двадцать прошел, вот рядом. А правду ли сказал?

— Кажинную осень, — сказал мельник, — этот самый ведмедь здесь проходит, это верно. Я след видал. К старому Спасу, на Вепрь держится след. Там, знать, заляжет на зиму в берлогу. Вепревские говорили: знать, любит слухать колокол спасский, по нем время зимнее коротает. До весны счет держит. Видали его. Эх, велик. Вреда от его нет, тоже живот не обижает. Это не Миколка Кольцов, что у Спаса в алтаре хрест золотой уворовал. Зверь с понятием.

— Чего еще! — сказал помолец. — Он в котелке хотел хрест сплавить, а его огонь не берет. Настька, полюбовница его, в Переславль пошла и начальству сказала. А Кольцов видит — хрест не плавится, спугался да назад, в Вепрь, к Спасу: опять ночью залез, на алтарь положил да и домой. К нему начальство, обыск. Где хрест? Нет хреста. Миколка говорит: «Знать не знаю, ведать не ведаю». Начальство к Спасу. К попу. Поп говорит: «Три дня крест пропадал, а на четвертый на престоле лежит! Сияет более прежняго...» А Колька с перепугу сбежал после того и посейчас нету.


* * *

Возвращаемся с мельницы домой.

Подходя к крыльцу, увидели деда, сторожа дома моего. Он, здороваясь, сказал:

— Вот ведь ушли, а поглядите-ка — у помойки за сараем что наслежено — волки были. В ночь приходили.

Все пошли к сараю смотреть следы.

— Верно, — сказал Герасим, — следы волчьи, пара была, вот ведь что. Опять те же ходят.

— Это что ж такое? — удивился Павел Александрович. — Сегодня с вечера садимся на чердак и оттуда их жиганем.

— В прошлом году сидели, — сказал Герасим, — Иван Иванович помнит, — так нет, хитры. Ружье, себя салом смазали... нет, не идут. Сидели, мучились, а как пошли спать — пришли. Утром следы, как сейчас. Это здешние. Из мохового болота. Хитрые до чего! Они всех знают здесь.

— Капкан надо поставить, — сказал Павел Александрович.

— Ставили. Не идут, не попадают. Вот до чего умственные. Их не проведешь.

— Ага, постойте, нашел! — сказал Павел Александрович за обедом.

Он скроил и сшил себе белый чехол из простыни и ночью хотел засесть караулить волков. Но к вечеру снег растаял — потеплело.

— Вот, в жизни все так, — сказал он, — все против. Мороз прошел...

— Это верно, — подтвердил Иван Иванович, — пациент солидный, фабрикант говорит: «В жизни рюмки одной вина не выпил, а все убеждены, что алкоголик». Boт что скажешь...


Метелица


Сегодня метель.

В окнах моего деревенского дома белым-бело. Сыплет крупа; метелица без конца. В пяти шагах ничего не видать.

— Эх, насилу пробрался к тебе, право, — входя, говорит с веселым смехом крестьянин-охотник Сергей по прозвищу Баран. — Я тебе, Лисеич, трех косачей прихватил. Надысь на чучелов нагнал, пристрелил...

— Как же ты в такую пургу приехал? Ведь дороги не видать. Садись, чаем угощу. Рад тебя видеть.

— И я рад, Лисеич, что к тебе заехал.

— Постой, я скажу Афросинье, чтобы самовар... Да кое-что подбодрила б закусить... Озяб ты.

Я пошел на кухню. Сергей со мной. Разворачивает кулек:

— Батюшки, и что же это?

А в куле не косачи-тетерева, а две курицы и петух.

— Ах ты, мать честная, — говорит Сергей. — Чего же это? Вот что делают надо мной, плутовню какую. Я тебе трех тетеревов вез, а это что... курье! Их ты, что б их... Все девки, знать, балуют. И что делать? А, плутня какая!

Дед, сторож мой, сидевший на кухне, сказал:

— Погоди ты, Баран, за баб в ад тебя черти потащут.

Баран рассмеялся, оскаля белые зубы, и говорит:

— Не иначе, что баба курей положила. Я-то сказал сдуру, что к Лисеичу еду, тетеревей ему заверните... А она вот тебе, все для смеху.

— Смотри, — говорит мне сторож-дед, глядя в окно. — Вон и еще идет к тебе, с ружьем. Герасим, знать.

Весь засыпанный снегом, с лыжами, вошел охотник Герасим Дементьевич, нанес в теплую кухню холода и снега.

— Ну и манна небесная, — сказал Герасим, смеясь. — Насилу дом нашел. Вышел с утра, думал, пороша хороша. Ну, а вот тебе что... Какая охота. Насилу с кручи сошел. Пропадешь...

Охотники поздоровались:

— Как ты пробрался, Сергей?

— Да вот, сейчас приехал.

— Вот как я с кручи на лыжах спускался, напоролся: сидит один... Лесину выбрал здоровую и пилит. Ну и лошадь тут же: значит, лес тащит. В десяти шагах от него прошел, а кто — не разберешь. Под метелицу ворует. Что делать, знать, нужда...


* * *

Милые люди были мои друзья-охотники. Жила в них природа, всегда веселый и живой смех. Простая жизнь их была полна событий охоты, таинственных настроений лесных и какого-то мудрого понимания жизни. У них не было тоски о невзгодах и корысти, а всегда простая радость жизни.

Посумерело рано, а метелица все метет, метет... Синеют окна. Зажигаем лампу, камин. Самовар ворчит. Друзья мои охотники сидят за столом. Хорошо жить на свете, без обиды и злых людей.

— Что я вам скажу, — рассказывал охотник Сергей, — недавно что я страху натерпелся, страсть. Вот послушайте. Брал я на осень бочку в Гарусове капусту рубить... У мужичка ослобонилась... Я и вспомнил, ну, дай, думаю, отвезу ему назад бочку-то. Дорога хорошая, и его кстати проведаю: приятель мой, да и сродни. Поехал... И вот метель, как сейчас. Ну, дорогу-то я знаю. Еду... Смотрю, мост. Думаю, что такое, не знамо место, моста такого не видал. Остановился на мосту, гляжу: новый мост, знать. Вдруг слышу голос из-под мосту: «Трогай, что стал». Вот день, как сейчас был. Чего это? Слез. Погляжу, думаю, кто под мостом там сидит. Пошел. Смотрю. Никого нет. Что, думаю, такое? Только сел на розвальни, опять слышу: «Трогай, не мешай с Акулькой полюбовничать». Напугался я. Поехал... Думаю, что такое, прямо понять невозможно. Страх меня берет. Еду, говорю: «Прости мои согрешения. Никогда боле не буду с Акулькой». Слышу голос: «То-то, не будешь». Батюшки, испугался пуще. «Не буду, — говорю, — нипочем, ей-ей. Ну ее, Акульку». Вдруг на меня бочка валится. Оглянулся, а из-под бочки-то на меня сама Акулина глядит, вот смеется, надрывается. «Вижу, как ты любишь-то меня», — и хохочет.

Мой сторож-дед, который, посмеиваясь, вязал сеть, сказал:

— Ты, Баран, вороватый парень и плут. Расскажи, как у вдов Кордовских вино-то крали.

— Ну, пустое, — заметил Баран.

— Расскажи.

— С краю-то деревни нашей жили две вдовы. Дружно жили, обе толстые. Жили у дороги проезжей. И тихонько торговали водочкой... Без акцизу, значит. Только как-то раз, в вечор, гуляем мы, парни молодые, идем это мимо их дома, а они обе на завалинке сидят и орешки щелкают. Мне в голову и вошло: хорошо бы выпить,— а не на что. «Постой», — думаю. Так прошли мы с парнями мимо и назад на деревню. Я и говорю парням: «Вот что, сейчас вино будем пить». Зашел я с парнями к себе во двор, взял дугу, подвязал к ей колоколец, бубенцы, говорю парнишке молодому, Санька его звать, парнишка смышленый, веселый. «Вот что, Санька, — говорю ему, — ты возьми эту дугу, ступай ты задами, леском, чтоб не видали в деревне, ступай за версту кверху, на дорогу выходи там. Держи дугу над собой и беги сюда, будто лошадь едет, позванивай да перед деревней-то сверни в лес»... У вдов-то сзади дома садик-огород был: кружовник, малина. Пришли парни и легли тихонько в канавке, за садом-то. Лежим. И слышим: далеко по дороге колокольчик. Значит, Санька бежит. Ближе, ближе. Смотрим: обе вдовы в сад из дома — шасть и под фартуком что-то несут, в сад... Вынули обе бочонки из-под фартуков и положили в кружовник, в кусты. Отряхнулись и домой. Мы и взяли бочонки. Я пошел на улицу. Иду мимо вдов — они сидят. Говорю: «Исправник-то, вона, остановился: чего это, сюда глядит?» — «И где? И где?» — спрашивают они и сами в дом побежали. Вот плутня какая. Вина попили.

Мои охотники посмеялись.

— А то, помню я, в молодости, — разговорился Баран, — староста у нас на селе богатей был. Большой дом, крашен, чисто в доме. Именины жены справлял. Гости, угощение. Старшина приехал, тоже богатый мужик, дьякон, гости... Староста сердитый был, насупленный; на службе ране в солдатах служил. Он нам, парнишкам, и велел: «Ежели где что заметите, или где ругают меня, придите, скажите, значит, мне». И вот, как раз, когда у него именины, мальчишки стучат к ему в крыльцо и говорят: «Дяденька Семен, у Дарьи мыша в ловушку попала».

— Ступайте, — говорит, — чего вы.

А сам пряник дает. У него пряников-то на столе много... Мальчишки опять к нему.

— У Ерлычева сейчас слышали, что будто у отца дьякона шуба не енотова, а из собачины сшита.

— Стану я собачью шубу носить, — рассердился дьякон. — Чего это у тебя парнишки озорничают?

— Ступайте, — гонит их староста. — Чего тут лезете... А тихонько-то пряник сует им.

— Дураки, малы, зря и болтают...

Парнишки в одну избу, в другую зайдут послушать. Ну и к старосте опять. Только открыли дверь — староста кричит:

— Чего еще... Ступайте. Неча лезть.

А парнишки кричат:

— Баторин говорит: «Старшина завсегда кагор пьет и за девками бегать горазд».

— Вон, пострелы! — кричит на них староста. А сам вышел на крыльцо и пряников им дал много.

— Не ходите, — говорит, — нипочем боле. Будя. Потом вышел опять, кричит: — Позовите Сергея Барана.

Меня, стало быть. А я молодой был. Прихожу я в дом к старосте. Вижу: гости оделись, все в шубах... уезжают. Кричат, ругаются:

— Ты охотник, какой мех у нее, говори, — спрашивает старшина меня.

А жена его полу шубы отворачивает, мех показывает.

— Хохуля, — говорю я. — Выхухоль. Лавливал их немало.

— Что? — говорит дьякон. — И я говорил, выхухоль.

— Сам ты хохуля, много знаешь...

— А у его какой мех, у дьякона? — говорит староста. — Покажь-ка...

Я посмотрел и говорю:

— Не пойму... Собачина, знать.

Дьякон — их, как рассердился! Кричит:

— Енот! Стану я собачину носить... Сбесились вы, что ли?.. У меня-то, у дьякона соборного...

Все выходили на подводы.

— А может, кошка, — сказал кто-то.

— Совсем вы забыли, с кем говорите, — обиделся дьякон вконец. — С дьяконом говорите...


* * *

В эту минуту на крыльце моего дома кто-то запел: «А по улице метелица метет...»

Сергей Баран встал.

— Ну, пора... прощайте... Надо идти, Акулина за мной идет.

— Что же, Акулина, раньше не зашла к нам? — сказал я молодой красивой бабе, с поклоном вошедшей в кухню.

— Я тут у Горохова засиделась. Он мне сродни. У вас-то по охоте беседа... Что я вам... помешаю, — говорила Акулина, смеясь, и положила на скамейку кулек. — Вот, ведь это Баран смешал у Горохова, тот курей приготовил отвезти на станцию, а Баран перепутал... Одно слово, баран.

Акулина засмеялась и, поклонившись, сказала:

— Ну, счастливо. Иди же скорей, Баран... Боишься метели, что ли?

И они ушли вместе, весело смеясь.


М. Поддубный


Охотничьи времена года Константина Коровина


Русский художник Константин Коровин даже на пестром фоне культурной жизни предреволюционной России смотрится этаким экзотическим цветком. В живописной манере он столь явно отталкивался и от передвижников, и от академистов, словно перед нами урожденный француз, воспитанник импрессионистов. Вместе с тем, в жизни Коровин являл пример редкостной даже среди наших художников потребности быть, жить в среднерусском пейзаже, стать его малой частью.

«Среди житейского волненья, в грезах, вспоминаются мне берега далекой отчизны, вечерние облака над рожью спелой, где темный лес дремлет в тиши лета, где пахнет сеном и малиной, где в саду у меня жила иволга. Ничего мне не было отрадней родины моей... Краса ее была для меня — все.

И там, где был мой деревянный дом, у глухого леса, в котором я часто бывал, куда ко мне приезжали мои друзья, там было все так просто и так ясно — благая жизнь».

«Россия... какую радость и жизнь вдыхала ты в нас дыханием земли твоей, жарою лета и влагой серого осеннего сумрака, и приветом бедной корчмы во вьюге закованной холодной зимы. Россия, Россия. Как отрадны просторы полей твоих, какая тайна жизни в дыхании твоем».

«Едучи с приятелями на какую-нибудь мельницу, в гости к лесничему, на речку, среди зеленых кустов, в эти дивные куски рая земного, я всегда чувствовал себя счастливым. И ничего мне не было дороже на свете созерцания этого дара Господня...»

В этом не единственная загадка коровинского творчества. Литературная известность пришла к нему очень поздно, в 1929 году, когда одна из парижских газет напечатала его очерк о встречах с А. П. Чеховым. Писать прозу — мемуарные очерки и рассказы — художник начал незадолго до того, в связи с попыткой самоубийства горячо любимого и единственного сына Алексея, желая помочь ему избавиться от депрессии. Этот первый литературный опыт был целиком посвящен рыбной ловле и уже в нем появляются персонажи будущих охотничьих рассказов — друзья автора. Среди них — архитектор Василий Сергеевич Кузнецов, композитор Юрий Сергеевич Сахновский, музыкальный критик Николай Николаевич Куров, художник Валентин Александрович Серов, мельник Никон Осипович, охотник Герасим, возчик Батранов и др. О своих спутниках по охоте Коровин говорит самые проникновенные и теплые слова.

«Милые люди были мои друзья-охотники. Жила в них природа, всегда веселый и живой смех. Простая жизнь их была полна событий охоты, таинственных настроений лесных и какого-то мудрого понимания жизни. У них не было тоски о невзгодах и корысти, и всегда простая радость жизни...»

«Когда я вспоминаю эти все места, которые помянул Герасим, их прозвища, то мне в душу льется несказанная отрада чувств. Какие места!.. Я не увижу вас больше. Но они еще есть, они живут, и кто-то видит их, но не я. И не друзья мои — охотники. Их уж нет в живых...»

Ошибались не только «коровиноведы», в советское время доказывавшие, что в эмиграции (1922—1939 гг.) художник во всех смыслах «сошел на нет». Показательно, что прекрасно знавший его до революции В. С. Мамонтов (сам, кстати, известный гончатник и борзятник) вообще считал Коровина малограмотным (!): «За наше долголетнее знакомство я решительно не помню, да и не могу даже себе представить Костеньку читающим какую-нибудь книгу». (Мамонтов В. С. Воспоминания о русских художниках. — М., 1950. — С. 45.)

Когда в 2010 году издательство «Русский путь» выпустило в свет два тома коровинских рассказов и мемуарной прозы, стало ясно, что лучшую и единственную в своем роде книгу о себе и своем времени написал сам автор. В двухтомник включены тексты Коровина, печатавшиеся в парижских газетах и, понятно, в России появившиеся впервые.

Большая часть рассказов охотничьей тематики была написана в середине 1930-х годов и представляет собой воспоминания о поездках в деревню Охотино, где художник в 1897 году выстроил небольшой деревянный дом (местами охот для Коровина были также подмосковные Мытищи, окрестности Вышнего Волочка, лесные чащобы под древним Владимиром).

Коровин оставил воспоминания о современниках — Саврасове и Поленове, Чехове и Левитане, Серове и Шаляпине. О нем самом свидетельств немного, ибо художнику было суждено пережить почти всех своих друзей. Но вот отрывок из письма В. Д. Поленова: «Я до сих пор не могу забыть этого события... Вечером мы стояли у открытого окна. Вдруг Константин Алексеевич говорит: “В овраге должен быть волк”, и дает протяжную ноту волчьим голосом. И вот из темноты раздается такой же протяжный, в ту же ноту ответ. Я так и обомлел. После этого мы пошли ужинать и выпили на брудершафт за волка, а на другой день даже хотели идти на охоту, но ружья оказались не в исправности». (Сахаров Е. В. В. Д. Поленов. — М., 1950. — С. 396.)

О Коровине издано немало книг и альбомов, однако об «охотничьей составляющей» его биографии в них не упоминается. Но не так смотрел на это сам художник. В письме близкому другу, бывшему военному летчику и художнику С. Ф. Дорожинскому от 8 сентября 1938 г. он сообщает: «Книжку о Шаляпине я написал и, к сожалению, уже продал. Но книга, 35 охотничьих рассказов под названием “На охоте и на рыбной ловле”, еще цела. Может иметь успех. Напечатать надо довольно крупным шрифтом, на совсем простой бумаге. У меня есть фотографии иллюстраций России, которыми можно снабдить книгу... Если ее выпустить дешево и отборные рассказы, то такую книжку купят 50 % эмиграции. А может пойти в Россию...» (Коровин Константин. «То было давно... там... в России...». — М.: «Русский путь», 2010. — С. 786.) Спустя год художник скончался в парижской больнице, и мысль об издании такого сборника осталась нереализованной.

Редакция «Охотничьих просторов» решила осуществить его идею, пусть и не в виде отдельной книги. Рассказы будут публиковаться в четырех книгах альманаха: ведь Коровин всегда оставался художником, и большинство их расцвечены красками сезонов года.

Выполнить это в год 150-летия со дня рождения большого русского художника Константина Алексеевича Коровина представляется нам уместным.

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить