Лосиха | Печать |
Яблонский Николай Иович

 

 

...И крики оргии, и гимны ликованья

В сияньи праздничном торжественных огней,

А рядом — жгучий стон мятежного страданья,

И кровь пролитая, и резкий звон цепей...

С. Надсон


Яркая, точно вся сотканная из скользящих золотисто-голубых лучей полной луны, плыла тихая звездная рождественская ночь над большим пригородным селом одной из северных губерний.

И плыла эта ночь ясная, сама зачарованная своею красой дивной, точно любуясь на себя и еще ярче разгораясь, еще прекрасней делаясь...

Никто не любовался на ночь эту сказочно-волшебную, да и некому было любоваться ею: там, в недалеком большом городе, залитом электрическим светом фонарей, она, эта ночь, всю свою красу теряла; там шум, веселье, звон бубенчиков, крики дикие пьяные, гомон смутный, как угар пьяный, заполняли ночь эту чудную и никому там не нужна была она, никто не интересовался, не любовался ею... А здесь, на селе, над которым она плыла такая дивная, тоже некому было любоваться ею: здесь человек давно уже пригляделся к ней, давно уже она для него обыденной является, да и спит уже давно деревенский люд, спит крепким пьяным сном, после первого дня праздников, проведенного в хмельном чаду, одуревший и озверевший от огромного количества поглощенной за день водки, спит мертвым, похмельным сном...

А ночь все плыла и собой любовалась, щедро кидая вниз, на белый, пушистый снег, бесчисленные голубые лучи лунные... И скользили, и дробились лучи эти, переливаясь внизу и щедрой рукой разбрасывая по снегу миллиарды бриллиантов, изумрудов, рубинов и других камней драгоценных...

Как днем светло по селу; нигде не скрыться от этих любопытных лучей лунных, все озаряющих, проникающих повсюду...

Давно уже за полночь перевалило, уже и до утра недалеко, а еще нигде в окнах изб не видать огня, зажженного заботливой рукой хозяйки. Как и мужья, крепким мертвым сном спят и они, намаявшись за вчерашний гостевой день и тоже хлебнувши хмельного не мало.

Семен Юдин только что проснулся и завертелся на печке, куда он забрался спать для тепла, в своей одинокой полуразваленной избушке. Так нехорошо, нездорово ему чувствуется после вчерашнего пьянства: нестерпимо трещит голова, точно кто молотком колотит там, в ее середине, во рту гадость какая-то ощущается...

Вчера было куда как здорово переложено Семеном: в гостях-то, положим, ему не больно подносили, — недолюбливали его односельчане и, не без основания, считали ледящим мужиком, не всегда чистым на руку, да он не больно-то и в угощении нуждался — и своего вина у него достаточно припасено было. За неделю всего до Рождества ему удалось свалить в казенной даче во какого здорового бычищу — пудов чуть не на двадцать был, вывезти из лесу удалось ночью: ну, а лавочник их Савель Капитоныч не только что лося, а кого не доставь купит, — дешево дает, а все же таки купит... Ну, и было на что выпить вчера не только самому, но и людей угостить. Семен добрый мужик и, если ему попадет стаканчик-другой, да деньги есть у него при этом, так он кого хочешь угостит и будет бражничать и угощаться, пока последнюю копейку ребром не пустит. Так и вчера было: дочиста пропился он, только и осталось у него полторы бутылки водки, — там в углу, под лавкой стоят: не осилил значит, ну, а денег — ни шиша...

«Скверно, — думает Семен, все еще лежа на теплой печке и почесываясь, — праздников только один день прошел, еще много их впереди, а гулять ему не на что больше... Как-никак, а нужно деньги добыть...»

Он приподнялся, посидел еще немного там, почесывая затылок и раздумывая, что ему никак не миновать идти сейчас же в казенную дачу и опять добывать лося.

Что добудет он его, в этом и сомнения быть не может: кто же и добудет, ежели не он! Не впервые добывать ему и много перевел он их за свое время в даче этой. Лучшим промышленником считается он в окрестности, и ему, как у себя во дворе, известны все стойбища лосиные.

Мешкать было нечего: надо отправляться, пока народ с перепоя спит, чтобы никто не увидел его. Ну, а убьет он лося, вывезет ночью и опять гуляй душа, — опять с деньгами будет!..

Семен слез с печки, зажег маленькую коптящую лампочку, потянулся, прежде всего достал водку из-под лавки и, пропустивши пару стаканчиков на похмелье, чтобы голова не болела, начал снаряжаться, положивши в свою торбу, кроме припаса и доброго куска хлеба, еще и целую запечатанную бутылку казенки.

И четверти часа не прошло, как Семен уже вышел из своей избушки, стоящей на самом краю села, и быстро пошел по широкой улице, таща за собой лыжи и пробираясь темной стороной, точно боясь попасть в полосу лунного света, все еще щедро льющего свои голубые лучи на спящее село. Тихо, мертво было по селу; но вот, когда уже Семен пробирался задворками, вблизи последних изб, пронзительно раскричались петухи, предвещая недалекий рассвет; собака какая-то было залаяла позади, почуяв человека там, на задворках; чья-то тень быстро-быстро так прошмыгнула впереди его, скользя и точно сливаясь со снегом, и исчезла там где-то, за одиноко стоящей баней в тени.

— Ишь, ее, — тоже промышляет! — проговорил Семен, разобравши в этой прошмыгнувшей тени кошку и, ухмыльнувшись, стал на лыжи и быстро покатил по этой, казавшейся необозримой, снежной пелене, так и искрящейся самоцветными камнями, так и переливающейся всеми цветами радуги, под золотисто-голубыми лучами луны и как бы бегущей ему навстречу. Ему бы только до казенного леса до света добраться, а там в безопасности он. Кто его увидит там! Лесникам, давно уже точащим зубы на Семена, совсем не до него теперь в этот наступающий второй день Рождества... Поди, тоже без задних ног лежат после вчерашнего!.. Да и кто подумает из них, что Семен, которого они все видели вчера на селе гуляющим, с которым вместе даже и вино пили, бежит теперь к лесу за лосями?.. Никто не подумает!.. На что Иван, самый ближайший и самый рьяный из них, так старающийся выслужиться перед лесничим, давно уже точащим зубы на Семена, давно уже следящим за ним — и тот, наверное, не догадается, что он сегодня, в праздник Божий, когда такая выпивка на селе идет, отправится промышлять в лес...

— Эй! Берегись, Семен, знаю я про тебя кое-что; знаю, что ты у нас в лесу лося убил и знаю, где убил даже!.. Смотри, попадешься мне — не помилую: сволоку в город! — говорил еще вчера этот Иван Семену.

— Ваня! Поймай прежде: не пойман — не вор! Поищи, поищи ветра в поле, авось и найдешь! — отпарировал Семен, бахвалясь спьяну.

Точно чуть-чуть посветлело небо на востоке; но все еще та же ночь, так же ярко льет полная луна свои лучи голубовато-трепетные; все так же как днем, светло вокруг, все так же снег искрится и переливается и все так же чудится, что там, с боков и впереди, бегут, спешат куда-то тени какие-то; точно призраки бесчисленные двигаются они там и здесь по чистому полю, свиваясь и переплетаясь между собой в пляске дикой... Призрачно, волшебно-сказочно все в такую ночь лунную...

Уже недалеко и до лесу — огромного казенного. Вон он впереди стеной зубчатой чернеет, весь залитый этим блеском лунным. С полверсты до него, не больше, осталось — и Семен все ускоряет и ускоряет свой бег. Только бы туда, в лес ему ввалиться, окунуться в зеленую чащу хвои, снегом опушенную, и тогда уже никто не страшен ему: там он хозяин, там он владеет и царит...

А на востоке уже не лунный, а другой свет ярко так пробивается и точно врезывается в этот блеск серебристый лунный, быстро так и властно заполняя его, прочь от себя отгоняя... И раздается, уступает дорогу победоносным режущим лучам зари загорающейся этот блеск лунный, и разливаются по нем лучи эти, да такие яркие, румяные, светлые да радостные, и бегут прочь безжизненно-мертвые сказочные лунные лучи, перед теми другими — одухотворенными, жизнерадостными...

Растет лес, приближаясь, точно сам спешит на встречу к Семену. Еще немного пробежал полем Семен и окунулся в расступившуюся перед ним чащу лесную, утонул в ней.

Неподвижно стоят, не шелохнутся великаны леса — сосны да ели старые. Здесь еще не ясно видна алая, радостная утренняя заря; точно и не проникли еще сюда лучи ее победные, и те, другие, трепетные голубые лучи все еще полновластно царят здесь, еще заполняют собой всю тишь старого леса в зимнем уборе. И скользят, дробятся они здесь, закутывая макушки дерев старых, пробегая промеж стволов их толстых, за кусты густые заглядывая... И бродит там еще по лесу сказка лунная, создавая такие образы сказочно-дивные, что невольно жутко делается и уйти от них хочется, и в то же время к ним манит что-то, влечет неудержимо...

Мертвым, непробудным зимним сном спит лес старый, весь залитый лучами трепетными лунными. И не слышно было лыж Семена, скользящих по только что вчера выпавшему мягкому, пушистому снегу, и не нарушают они звуком посторонним этой тиши лесной... И спокойно стоит лес, погруженный в дрему зимнюю, и думается, что сны ему такие сладкие, радостные снятся: снится весна молодая — красавица, снится, что уже не особенно долго ждать ему, старому, прихода ее, что на крыльях радостных прилетит она сюда, долгожданная, такая желанная, любовью обнимет старика, в самую глушь его заповедную заберется и заполнит его своим шумом и гомоном победным, помолодит его и такую негу, такую любовь разольет щедро в его недрах, что и теперь даже улыбается счастливо во сне лес в эту зимнюю лунную ночь, и так ему радостно, привольно...

Сразу точно рассвет наступил, сразу алым светом прорезал он чащу лесную, сначала разбудив вершины дерев, окутав их своими лучами алыми, а затем и ниже, к подножиям их спустившись... И стали бледнеть, тухнуть лучи лунные серебристые, точно куда-то прочь убегая от преследования этих других лучей, таких алых, золотистых...

А Семен все вперед и вперед пробирается, ныряя между кустами, задевая их и стряхивая на себя целые кучи рыхлого, пушистого снега, и так и снуют по лесу глаза его привычные, ни одного следочка не пропуская, все видя, замечая вокруг.

Вон там лисица прошла, точно отпечатывая следы своих быстрых осторожных ног: чисто везде ее след идет, нигде не взбудораживая снега, разве где-где черкнет она по нему своей трубой пушистой; а вон и волки прошли гуськом: пятеро их идут там один за другим, след на след ступая и отправляясь куда-то на добычу... Вот и белка прошла, спустившись зачем-то с дерева, да не далеко следок ее протянулся: вон только до той ели развесистой дошел он и точно в воду канул, — верхом, по деревьям пошла она дальше...

Уже и до места, где лоси должны стоять, недалеко осталось Семену: вот только ту низину перебежать ему, только на взлобок за ней подняться, а там близехонько, и полверсты не будет, где должны стоять звери, если только кто не вспугнул их и не угнал куда-либо дальше. Да кому угнать! Некому угнать их: промышленников всех наперечет знает Семен и не до лосей им теперь: еще в другое время шляются они зря по лесу, — убить не убьет, а напугать и угнать зверя — это их дело; но теперь не до того им: поди уже по селу во какие вензеля пишут, а не то, так и без задних ног где-либо валяются... На что он — заправский промышленник, да и то бы не пошел в такой большой праздник, если бы не дело такое, что погулять, выпить ему больше не на что, как есть весь пропился: тут поневоле пойдешь!... Ну, зато удастся ему добыть лося, завтра же и с деньгами будет: ночью увезет его отсюда и живой рукой лавочнику сбагрит; а там — гуляй душа, простору мало!..

Густой такой, высокий столетний бор со всех сторон обступил осторожно пробирающегося вперед Семена. Тихо, медленно скользит он теперь на лыжах, некуда спешить ему, да и не для чего, — а то, как раз, по своей же вине, от шага одного неосторожного зверей стронешь, а тогда догони-ка их без собаки, попробуй!..

Семен нарочно и своего Серка с собой не взял, рассчитывая, совершенно основательно, скорей и ловчей добыть зверя с подхода. Уж больно ловок скрадывать их всегда он был, другому и в жизнь не скрасть, а он тут как тут... глядишь, и с добычей: подберется так, что и ветер не услышит... А в такую мертвую порошу, в такую тишь, по лесу уж как же и осторожно надо скрадывать страшно чуткого зверя... Ишь ты, как все застыло, не шелохнется!.. Да тут хоть веточка тоненькая под ногой хрустни, — как раз чуть не за версту будет слышно...

И действительно, тишь могильная непробудная стоит по старому лесу: нигде ни движения, ни звука; мягко, кажись, сползет вниз куча пушистого снега с дерева и, хотя и беззвучно рухнет вниз, на такую же мягкую снежную поверхность, а и то слышно по лесу; синички, почирикивая, с ветки на ветку перепархивают, скрываясь в хвое густой, а и то слышится звук посторонний чутко напряженному уху; где-то далеко-далеко ворон прокаркал так глухо, пролетая, — а так отчетливо-ясно карканье это его слышится, так долго и громко отдается оно повсюду...

Пробирается Семен среди густого хвойника, со всех сторон его обступившего, и все тише, все осторожней двигается он... Знает он, что уже совсем близко до стойбища и что скоро-скоро как бы сразу поредеет хвойник, сразу в чистый осинник перейдет... А там они... Тут-то и нужно всю осторожность приложить, тут-то и приходится два шага вперед да шаг назад делать, чтобы не испугать заранее чутких зверей...

Хоть и частый разросся осинник, а все же не хвоя, — далеко по нему, обезлиственному, видно и скрыться в случае чего некуда, не за что прихилиться, спрятать фигуру человеческую, которой так сильно боятся звери.

Уж вот-вот сейчас и опушка хвойника будет: вон она впереди стоит стеной сплошной зеленой... А вдруг, на счастье, близко стоят звери от нее, — вот бы удача была!..

Пригнувшись, почти ползя на своих беззвучных лыжах, подобрался Семен к опушке этой густой, вечно зеленой, сквозь нее глянул да так и замер весь; даже в груди у него как бы захолонуло, в глазах зарябило и сразу дрожь чисто лихорадочная пробрала его, точно кто, играя, целую горсть холодного снега ему на спину бросил... Совсем к земле припал он и судорожно сжал в руках ружье. А там, среди осинника, на небольшой выдавшейся чистине, всего шагах в двадцати от засады промышленника, выделялась громадная туша зверя, стоящего к нему задом. Вытянув вверх голову, жадно обрывала крупная корова мелкие вершинки молодого осинника.

«Чудно чтой-то! — рассуждает мысленно Семен, — где же остальные четверо делись?»

Знает он, что целых пять зверей стояло в этом осиннике, — во какой один здоровый бычище был, — а теперь только одного видит он, да и то корову еще. Положим, хорошая, большая корова, но все же корова, а не бык...

«Придвинуться разве?» — задает себе вопрос он, рассчитывая, подвинувшись вправо или влево, разглядеть и остальных зверей; но тут же мгновенно отказывается от этой блеснувшей ему мысли. Хорошо, если удастся ему передвижение это, если не заметит, не учует его лосиха; а вдруг, да на грех, мало ли что случиться может: и ветерок может до нее потянуть, — донесет дух человеческий, и ветка под ногой хрустнуть может, — ишь его гущина какая!.. «Нет негоже это», — решает Семен и, тихо поднявши к плечу ружье, заряженное жеребьем, начинает старательно выцеливать, стараясь взять по месту.

Корова задом стояла к нему сначала; но ее соблазнила верхушка молоденькой осинки направо: потянулась она к ней и весь свой правый бок подставила под выстрел промышленника.

Только того и ждал Семен: оглушительно так громыхнул выстрел из горластой его одностволки. Точно вихрь какой по лесу пронесся: грохот, как громовой отзвук, прокатился по нему, распадаясь на сотни отзвуков-отголосков и постепенно замирая где-то там, далеко, в глуби лесной...

И шагу не ступила пораженная насмерть лосиха; только как бы взглянула слегка, падая на снег, вздрогнула вся раз-другой и, вытянувшись, застыла на веки.

Видел Семен, что почти одновременно со звуком его громкого выстрела, там, влево, и близехонько так, взметнулись четыре огромных тени и ходко ударились бежать прочь, ломая по пути молодой осинник; и тот огромный бык тут же с ними... Семен даже разряженным ружьем навел за ними вслед и невольно плюнул вдогонку лосям.

— Эх, беспременно заведу двустволок!.. Глядишь, и пара была бы: как тут не свалить — близехонько! — проговорил он с досадой, заряжая свое ружье.

А руки его все еще так вот и ходят ходуном, все еще в груди замирает что-то, все еще та же дрожь лихорадочная нет-нет да и пробежит по спине; а уж радостно так, весело у него на душе сразу сделалось: как-никак, а добыл, хоть и корову, а все же добыл; теперь есть на что погулять на праздниках вволюшку...

Подошел Семен к убитой им лосихе, любовно так оглядел свою добычу и, сбросивши лыжи, уселся на нее, чтобы поотдохнуть малость и закусить.

Только что недавно еще грохот от выстрела по лесу гулял, разбудил его, спящего, своим звуком громким, необычным, взбудоражил все окрест, вспугнул все зверье, затаившееся вблизи; а теперь опять все поуспокоилось, опять затихло... И, как и раньше, стоит опять лес величавый неподвижно, погруженный в свою дрему зимнюю, опять тишь немая царит в нем, опять дремлется ему сладко под покровом зимним...

Уже недалеко и до полдня осталось и Семен проголодался, отмахавши на лыжах немало и переживши приятное волнение удачной охоты. Вытянул он из-за пазухи бутылку с водкой, вышиб из нее ладонью пробку, хлеба из мешка достал и только было собрался глотнуть добрую порцию через горлышко, как что-то хрустнуло там, в опушке ельника густого, откуда пришел он, откуда лосиху скрадывал...

Глянул туда Семен — и все дрогнуло в нем опять, как и раньше, когда лосиху он увидел, все внутри его захолодело вдруг... Так и остался он неподвижно, сидя на своей добыче и держа в одной руке бутылку с водкой, а в другой хлеб.

А там, вышедши уже из ельника, шагах в десяти-пятнадцати от него, на его же лыжнице, с ружьем за плечами и с улыбкой торжества, застывшей на корявом, изрытом оспой лице, стоял лесник Иван, тот самый Иван, который вчера еще похвалялся на селе поймать Семена. Оба, и пойманный и поймавший, молчат что-то долго, как показалось им обоим, и пристально смотрят друг на друга; только взгляд-то у них у обоих разный: глаза Ивана остро так глядят, стараясь встретиться с глазами Семена, поймать взгляд их; а глаза последнего так и бегают из стороны в сторону, избегая взгляда лесника.

— А ты говорил, не поймаю, — начал Иван, — велика штука поймать-то!..

Семен молчит упорно и так погано на душе у него вдруг сделалось, так нехорошо ему, даже горечь какая-то неприятная во рту у него появилась.

— Да ты никак опохмелиться хочешь с удачи? Что дело, то дело... Поди и мне поднесешь? И у меня, брат, после вчерашнего во как в башке гудит... И не за какие деньги не вышел бы я сегодня из избы, кабы не похвалился ты вчера, что мне не поймать тебя... Ну, поднесешь что ли? — говорит Иван, улыбаясь все той же торжественно-лукавой улыбкой и подходя к удрученному Семену.

— Для чего не поднести, можно, — выговорил через силу тот и точно чужим показался ему звук собственного голоса, точно и не он, а кто-то другой проговорил это.

— Ну, и благодарствуй на том! А теперь во как хорошо выпить в лесу... Благодать одна: теплынь да тишь-то какая ноне стоит...

— Бери! — протягивает леснику бутылку Семен.

— С хозяина начинать следует: кушайте вы поначалу, Семен Карпыч!

И такая насмешка едкая, такое глумление над ним слышится Семену в этих словах лесника.

— Что ж, можно! — решает он и медленно, точно стараясь продлить удовольствие, тянет через горлышко и передает бутылку Ивану.

— С удачей! — поздравил тот Семена, и такое злорадство слышится в его голосе последнему, что он только зубы сжимает.

Эти два человека, еще вчера дружественно пившие вместе водку и сразу, ввиду сложившихся обстоятельств, сделавшиеся врагами, теперь сидели рядом на этой убитой лосихе и наружно мирно разговаривали совершенно о посторонних предметах, прикладываясь к бутылочке и закусывая черным хлебом.

Бутылка, наконец, была окончена, доеден последний кусок хлеба и сразу прекратилась беседа мирная, сразу что-то другое, холодное такое да зловещее, властно охватило обоих. Как-то конфузливо поглядывали эти люди один на другого, боясь встретиться взглядами, и что-то враждебное друг к другу, отталкивающее все глубже и глубже, проникало в их души и такую ненависть, такую злобу лютую поселяло в них...

— Ну что ж, пойдем что ли? — глухо как-то проговорил Иван, вставая с лосихи.

— Куда? — уныло спросил Семен.

— Как куда? Известно, к барину.

— Иван Прохорыч! — просительно заговорил Семен, — плюнь ты на это дело, право плюнь! Какая тебе корысть тут? Ну, какая?.. Велика важность, что я корову убил!.. Кто знать об этом будет?.. Плюнь, право плюнь! А ужо я ублаготворю тебя: продам ее сегодня же лавочнику и честь-честью, пополам с тобой деньгу разделю... Ну и погуляем же мы с тобой вместях завтрева!..

— Оно, конечно, почему не погулять, — на то и праздник Божий... И правильно ты обсказываешь, что со мной поделиться должен по чести, потому что как я лесник казенный, значится, а ты в моем фартале корову убил.

— Вот и спасибо, — перебил его Семен, — право спасибо! Как есть ты справедливо обсудил... ночью я ее вывезу отсюда, а уж приходи на село деньгу получать... Ну, и гульнем же мы вместях! Я всегда обсказывал, что ты душа парень! — весело говорил он.

Наступило недолгое молчание. Семен уже успокоился сразу, спрятал пустую бутылку за пазуху и заботливо начал забрасывать тушу убитой лосихи ветками, даже палку воткнул в снег около, привязавши к ней какой-то красный лоскуток, чтобы воронье не напортило корову до ночи.

— Убрался? — спросил Иван, все время исподлобья поглядывавший на хлопотавшего Семена.

— Готово! — весело ответил тот.

— Ну, а теперь, когда все готово, все же мы с тобой к барину пойдем! Ишь, какой выискался: тебе, говорит, денег половину, да и погуляем еще на славу... Глупый же ты человек! Как же это возможно, чтобы я, солдат, своей присяге изменить мог, да за это меня в двадцать четыре часа к расстрелу следует!.. Мне, поди, место дороже твоей половины: на месте я кажинное двадцатое число жалованье в аккурат получаю и живу себе как след; ну, а что же я с твоей половиной делать буду, — она не жалованье: ее пропьешь, прогуляешь — вот и все, и живи, как хочешь, коли я из-за тебя, глупого человека, жалованья решиться должен... Нет, брат, не модель это!.. Пойдем, пойдем, — нечего тут долго разговаривать: время не раннее, дай Бог к ночи до города добежать!

Семен застыл даже, слушая слова лесника.

«Так вот оно что, — мелькало в его голове, — так ты так-то, смешки одни тебе! Ну, ладно же, пожди!» — грозился он мысленно, сам не зная еще что он может сделать Ивану.

— Пойдем, пойдем! — торопил тот, пропуская вперед Семена и следуя за ним по старой лыжнице.

Понуро так, не спеша скользит на лыжах Семен и инстинктивно чувствуется ему торжествующе-злорадный взгляд Ивана сзади. Точно всего его пронизывает взгляд этот ненавистный, к земле пригибает и так больно, так обидно Семену вдруг делается, такая злоба нечеловеческая разгорается там, внутри него, захватывает его так властно, и такие мысли страшные нашептывает ему, что, под тяжестью их, еще ниже склоняется голова Семена. И думается ему, что все пропало теперь: пропала воля, пропала гулянка праздничная... И такое зло забирает его против Ивана этого, что, кажись, заплакал бы он, в горло его зубами вцепился да и застыл бы так надолго...

Так и вьются, так и кружатся черные зловещие мысли в голове Семена. А по лесу все та же тишь немая стонет; все тот же он молчаливо-задумчивый, все так же думает, мечтает старик о чем-то... И не разгадаешь дум его, не поймешь никак... Тучи набежали свинцовые и посыпали сверху хлопья мокрого, пушистого снега; медленно, точно поддерживаемый на воздухе, падает он вниз, бесшумно ложась на пелену снежную... И точно снег этот, мысли нерадостные все падают и падают на угнетенную душу Семена, и уныло поглядывает он исподлобья вокруг на эту знакомую ему, такую дорогую картину леса в зимнем наряде...

Вон там, за мыском еловым, что выдался так остро, вблизи болота мохового, глухариное токовище находится. Хорошее токовище, не найти лучше... Придет весна, всю эту картину теперешнего леса переменит, и запоют, защелкают краснобровые красавцы там, у болота; а Семену, быть может, и не доведется увидать, услышать их: глядишь, засадят его и просидит он, пока лесничему вздумается... Да это что: далеко еще до весны, не завра придет она!.. Завтра во какая гулянка на селе будет, да без него только... А все через него, через Ивана этого, что позади него идет, сплевывая в сторону... И опять такая злоба, такая ненависть страшная охватила Семена, что даже жарко ему стало, пот прошиб его; а тут еще кто-то нашептывает ему на уши все те же страшные, черные мысли... Невмоготу ему стало дальше...

Остановился вдруг Семен.

— Ты что? — спросил его Иван.

— Лыжа развязалась, — говорит он, наклоняясь, как бы поправляя на лыже что-то и поглядывая искоса на лесника.

А тот тоже остановился позади, и, не глядя на Семена, набивает трубку.

Что-то злобное такое, страшное блистало в глазах промышленника. Миг один и — так же, как и первый по лосихе, оглушительно громыхнул выстрел одностволки Семена и раскатился по лесу, нарушая его тишь мертвую, будя все окрест.

Даже и не вскрикнул Иван, пораженный насмерть и, как мешок с чем-то, мягко рухнул на снег; только кровь алая ключом бьет из его груди, пробитой свинцовым жеребьем, все шире и шире, расползаясь по такому белому, пушистому снегу; да синичка-лазоревка, перепорхнувши после выстрела, уселась поближе к трупу и испуганно чирикает так, перепархивая с ветки на ветку и поглядывая своими черненькими глазками вниз, на страшное дело рук человеческих...

А там, из глуби лесной, точно протестуя против только что случившегося, глухо гудит что-то, точно отвечая на уже заглохший гул выстрела... То с гулом победным, с воем голодным метель разгульная сюда пробирается. Все ближе и ближе она; и проснулся лес старый, как бы жалуясь на покой нарушенный, и стонет, гудит он под непогодью вдруг налетевшей, и долу клонятся вершины его, сгибаемые ветром буйным...

Потемнело в лесу; хлещет метель налетевшая, все засыпая хлопьями снега пушистыми, точно стараясь поскорей закрыть, похоронить убитого, стараясь засыпать и его, и это все расплывающееся пятно кровавое...

Стонет лес...


1912 г.


(Печатается по изданию: журнал «Рыболов и Охотник». — Вятка. — 1912. — Книга 1. — С. 2—8.)

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить