Восточный пролог | Печать |
Касаткин Иван Амброзьевич

 

 

Воздух Бенгалии

13 (25) января, по русскому обычаю отметив Татьянин день, Николай ездил на охоту в Шикаргандж, в лес Махараджи Прабу Нараян-Синга, который считался одним из лучших стрелков Индии, без промаха попадавший в брошенную вверх монету. Охота была удачной. Теперь же великокняжеский поезд мчался в направлении Калькутты. Позади остались болотистые рисовые поля, синеющие пальмовые рощи и начинались низменности Бенгалии, утонувшие в безбрежии тропической растительности. Вокруг была зыбкая глушь зелени, пересекаемой в разных направлениях рукавами проток священного Ганга.

Калькутта чем-то напоминала Цесаревичу Санкт-Петербург. Это тоже город дворцов, центр торговых отношений. Да и основан он был примерно в одно время с «северной пальмирой» и тоже на болотистой почве, близ устья реки.

В Калькутте Николаю был представлен известный немецкий путешественник Отто Элерс, прославившийся своим долгим пребыванием в Африке и Индокитае. Проявив удививший О. Элерса интерес к животному миру «Черного континента», Николай высказал надежду, что, возможно, и ему удастся когда-нибудь поохотиться на представителей африканской фауны. О. Элерс заметил, что большинство охотников, желающих предпринять сафари в Британских восточноафриканских владениях, обращаются к знаменитому специалисту по африканским охотам мистеру Кортнею Селусу, автору книги «Охотничьи чудеса Африки». Ее-то и рекомендовал Цесаревичу Элерс, сославшись на то, что книгой зачитывается Президент Североамериканских Штатов Теодор Рузвельт, вступивший с К. Селусом в переписку перед первым африканским путешествием, прося совета в подборе снаряжения и оружия.

Растревоженное рассказами Элерса воображение Цесаревича и здесь, в Калькутте, все же нашло, хоть и не в полной мере, удовлетворение. Он посетил выдающийся, по тому времени, зоопарк. Именно там он увидел необычайно крупного полосатого «людоеда», внешность которого мало что говорила о кровожадности зверя, но рассказывали, что этот тигр будто бы сожрал более 200 человек, прежде чем был изловлен живьем с помощью сетей. Это был один из «владык Сундарбана», который начинался чуть южнее Калькутты.

Джерард, нередкий посетитель Сундарбана, заводя разговор о нем, всегда подчеркивал, что водоплавающей птицы там неисчислимое множество, обычен свирепый гребнистый крокодил, много кабанов, пятнистых и других оленей. Немалую опасность представляли для охотников кобры, крупные вараны и питоны. Но тигр оставался вне конкуренции. Николаю показался интересным и несколько необычным описанный Джерардом способ охоты на тигров с лодки, практикуемый охотниками Сундарбана. Звери, особенно из числа людоедов, выходят прямо к берегу, чтобы попытаться захватить врасплох лодочников. Нет сомнения, уверял Джерард, что все лодки, приставшие к берегу или даже стоящие на якоре вблизи него, ночью будут обшарены тиграми. Иные пускаются вплавь к лодкам даже днем, нагло стаскивая с них людей.

Как человека, всегда проявлявшего интерес ко всему необычному, Цесаревича крайне заинтересовал способ рыбной ловли, применявшийся жителями Сундарбана. Этот способ чем-то напоминал уже виденную им охоту с помощью «чита» — прирученного гепарда, только на воде роль охотниц выполняли... выдры.

Рыбацкие лодки медленно двигались по реке или озеру вдоль зарослей водной растительности. Лениво шевелили веслами гребцы, в то время как сетевые с известной периодичностью поднимали и опускали подвешенные на блочной системе сети, прикрепленные к поперечным перекладинам, напоминавшим реи парусного рангоута. А между камышом и лодками сновали дрессированные шустрые выдры. Их умные усатые мордочки то и дело появлялись на поверхности и быстро исчезали в воде. Выдры загоняли в сети таящуюся среди водорослей и камышей рыбу. Зверьки удалялись от лодки на такое расстояние, на которое позволяли легкие, но прочные поводки, ограничивающие их стремление к свободе. Увлеченные охотой, они и не помышляли о том, чтобы перегрызть злополучные шнурки. Они точно знали, где таится рыба, хорошо ее видели и с большим искусством нагоняли на сети. После подъема снасти выдры дружно выныривали под самым бортом и получали свою долю очередного улова, и пока рыбаки вытряхивали его в лодку, аппетитно поедали заслуженное угощение. Потом все повторялось.

Восхищенный выдумкой сундарбанцев, Николай заметил, что выдра традиционный зверь России и егеря Царской охоты вполне могли бы освоить такой увлекательный способ рыбалки. Однако он, похоже, так и не был применен в Императорских угодьях.

В музее Николай не изменил своему интересу, более всего задержавшись в естественном отделе с множеством редких ископаемых зверей и птиц, доисторических причудливых тварей, вроде полумедведя-полугиены, чудовищной по размерам собаки, доисторического слона, таких же крокодила и черепахи, чучел и скелетов.

Кроме Сундарбана Николай намеревался совершить поездку в Дарджилинг, что на границе Сиккима и Тибета, во владения Далай-ламы и, по возможности, с ним встретиться. Там, в долине Брахмапутры был Ассан — богатейшее по численности и видам крупного зверя место Индии; в 1908 г. власти объявят его резерватом, а с 1968 г.— Национальным парком Казиранга. Но из-за болезни брата — Великого князя Георгия Александровича — пришлось отказаться и от охоты в Сундарбане, и от поездки к подножью царственных Гималаев.

...Путь на Цейлон. Сопровождать туда Николая были приглашены М. К. Ону, полковник Джерард, Мэкензи Уоллас и Хардинг.

С восходом 31 января (12 февраля) фрегат «Память Азова» огибал Цейлонское побережье, проходя твердыню Галиора. Стояло ясное благоухающее утро. Из лазурного океана, словно из чертогов бога Вишну, вырастал навстречу очарованный остров. К девяти часам русские фрегаты отдали якоря на рейде Коломбо. Их встречала великокняжеская яхта «Тамара» с Императорскими Высочествами Великими князьями Александром и Сергеем Михайловичами. Заядлых путешественников и неутомимых охотников сопровождали тоже часто путешествующие директор Тифлисского музея Г. И. Радде, граф Н. Н. Граббе (сотник лейб-гвардии казачьего Его Величества полка), командир яхты Б. О. Якубовский и ординатор Николаевского военного госпиталя А. Н. Зандер.

 

Остров «рубиновых» берегов

Коломбо, озаренный мягким светом красногрунтных аллей, казалось, растворился в изумруде листвы и больше напоминал ландшафтный парк, разбитый на площади, превосходящей Париж.

Ознакомившись с городом, Наследник в сопровождении Великих Князей и принца Греческого по железной дороге направился в глубь Цейлона. Когда-то его с материком соединял узкий перешеек, называвшийся «Адамовым мостом». Океан разрушил его, превратив в цепочку мелких островков. Теперь через эти островки, коралловые рифы и отмели длиной до 30 км проложена железная дорога, вновь соединившая островное государство с Индией. Согласно легенде, Адам, изгнанный из Рая, оказался как раз на Цейлоне и по перешейку перешел в Индию. С тех пор он будто бы и зовется «Адамовым мостом».

Став островом, Цейлон сверкает в океане, словно изумруд огромного перстня Вишну, обрамленный рубином. Вечнозеленые его леса кажутся сплошным ковром, скрывающим землю. Лишь пески побережья горят красноватым пламенем. Это и в самом деле рубин, содержание которого в песке столь значительно, что придает песчинкам вид сверкающих камней.

 Поезд ехал медленно. Путь лежал через «Долину мертвых», называемую так за убийственный климат. Но нет-нет, да и сверкал пруд с лотосами, белыми птицами и застывшими, словно изваяния, черными буйволами. Чем ближе к центру острова, тем выше вздымались горы.

В те времена на Цейлоне охотник мог отвести душу: слоны, буйволы, различные олени, антилопы, кабаны, крокодилы, леопарды, не считая мелких зверей и птиц, еще во множестве населяли островные леса и джунгли. За 35 лет до путешествия Цесаревича английский путешественник и охотник Самюэл Бейкер описал свою охоту на Цейлоне в книгах: «Оружие и охота на Цейлоне» и «Восемь удивительных лет на Цейлоне». Но Николай со спутниками уже не наблюдали того изобилия крупных зверей, о котором он писал.

Первые два дня непрерывных поисков успехов им не принесли. На третий день Цесаревичу все же удалось добыть великолепного оленя-рогача. Это был пятнистый аксис. Длиннорогий, с трехпалым разветвлением рогов, исключительно равномерной и контрастной расцветкой, он, тем не менее, уступал в размерах индийскому зомбару, стадо которых пересекло путь охотников при подходе к реке.

Джерард сказал, что присутствие самца при гареме говорит о том, что здесь у зомбаров гон еще не завершился и трофейные экземпляры следует искать как раз среди гаремных стад.

Для Цесаревича охота на Цейлоне не отличалась особым везением. В конце концов, не видя пользы от бесконечной езды на слоновьей холке, Николай спешился и в компании проводника и Джерарда стал подбираться к отдыхающим в тени высоченных деревьев оленям. Пока позволял кустарник и высокая трава, охотники скрадывали втроем. До ближайших оленей оставалось уже с полсотни сажень и, чтобы уменьшить риск быть замеченными, сопровождение замерло у очередного дерева. Николай понимающе кивнул. Еще шагов 30—40, но как Цесаревич преодолеет это расстояние, Джерард представлял с трудом. То, что в следующее мгновение сделал августейший охотник, привело его в полное восхищение. Николай, маскируясь за дерево, медленно опустился на левое колено. Затем исчез. Многоопытный Джерард никак не мог допустить, что Цесаревич решит задачу с удивительной для царственной особы простотой. Николай лег на землю и пополз так осторожно и умело, словно это было для него привычным делом.

Что ж, он был молод и со свойственной молодости непредсказуемостью мог совершать поступки, по определению не свойственные монаршим особам. Негоже царям тащиться ниц по грешной земле!.. Однако он еще не увенчал свое чело царской короной. Да и не церемония это. А зверю ведь все равно, кто в него выстрелит. У него свой резон — спасти шкуру.

Бытовую непритязательность Ники унаследовал от отца и что касается охоты, рыбалки, вообще пребывания на природе — вел себя, как Александр III, весьма просто и естественно.

Вскоре сопровождающие заметили, как насторожились олени. Рогач запрядал ушами и взад-вперед прошелся вдоль табунка. Только Джерард подумал, что Николай подшумел, и олени вот-вот сорвутся — грохнул выстрел. Красавец аксис пал на колени, но тут же подхватился вновь. Цесаревич вскочил и с поводкой произвел второй выстрел в оленя. Теперь он рухнул с ходу, прогнувшись в спине и запрокинув ветвистую голову.

Полковник, осмотрев оленя, заметил, что он был обречен уже после первой пули. Она угодила в грудь, пробив правую лопатку, однако у него могло хватить сил скрыться в чаще. Вторая пуля остановила его мгновенно, перебив позвоночник и лишив всякой возможности двигаться.

...Утром следующего дня Их Высочества ехали железной дорогой до Уругодевати с остановкой в Хангвела у родовитого сингалеза, в свое время принимавшего здесь принцев: Эдинбургского в 1870-м, Уэльского в 1875-м и сыновей последнего в 1882-м годах.

В пути Великий Князь Александр Михайлович поведал, как на реке в районе Хамбантоту подвергся нападению огромного, более четырех ярдов, крокодила. Произошло это средь бела дня, когда Александр Михайлович подъехал к воде напоить лошадь и спешился. Придерживая коня за уздечку, Великий Князь подвел его к речке. Лошадь, пофыркивая толстыми губами, еще не коснулась желанной влаги, как в аршине от ее головы вода разверзлась, словно взорвалась бомба.

— Во взметнувшихся брызгах я увидел бездонную, как жерло Везувия, пасть, — Александр Михайлович не удержался от жестикуляции, которая наравне с мимикой придает любой охотничьей истории неповторимый шарм. — Только звериная реакция и испуг спасли коня от челюстей, которые вы видели на «Тамаре». Еще доля секунды и лошадиная морда была бы расплющена их ударом. Как она увернулась — понять невозможно. Ее как ветром сдуло. Бог весть как, но я тоже успел отскочить. А крокодил на две трети оказался на берегу. Важно было не промахнуться — руки дрожали, как перед казнью, так напугал злодей. Всего-то несколько листков лотоса в речке и надо же... — наконец улыбнулся Великий Князь.

Эта история как образная иллюстрация к охотничьей практике была очень кстати, ибо Цесаревич со спутниками собирались охотиться на крокодилов в Яванских болотах, где, по описаниям, водились особенно крупные экземпляры.

В Коломбо Великие Князья простились. «Тамара» направлялась в Титикорин, откуда Александр и Сергей Михайловичи намеревались предпринять охотничье путешествие по Индии. А курс «Памяти Азова» и «Владимира Мономаха» пролегал на Сингапур. Корабли направлялись к «Вратам Солнца», к «золотоносной» Малакке (древнему Офиру).

Переход в Тихий океан команда и путешественники восприняли с воодушевлением и радостью. От него повеяло чем-то родным. Где-то на другом его конце была Россия.

 

Яванские вулканы и... крокодилы

Наконец, 23 февраля (7 марта) в пределах видимости обозначились словно растущие из облачной пелены вулканы Явы.

С раннего утра 26 февраля (11 марта) путешественники начали восхождение на вершину огнедышащей горы Папандаян, вознесшейся на 7300 футов над уровнем моря. Погода стояла пасмурная, но паркая. В обступающем людей сумраке все точно умерло, заглохло, притаилось. Путешественники двигались холмистой котловиной. Перевитые лианами исполинские деревья, сидящие на их ветках золотистые птицы и вся природа этого края внушали трепет и удивление.

Неожиданно разыгравшееся ненастье придало особенно грозный вид открывшемуся кратеру. Дыхание пекла ощущалось совсем близко. Целые облака зловонных испарений висели над жерлом грозной горы, откуда слышались ее глухие стоны. Эти звуки туземцы объясняют трепетанием душ грешников, осужденных богами на вечное мучение.

С окончанием грозы начался еще более сложный спуск в долину. Внизу путешественникам предложили посмотреть уже знакомую по Индии забаву — бой горных баранов. Но Николай предпочел сразу, с восходом солнца, посвятить время охоте в окрестностях вулкана.

Когда первые солнечные лучи брызнули от горной гряды, Цесаревич с неизменными охотниками и проводниками выехали из Гаруты в сторону Пакнама. Дорога начала петлять по склонам гор. Вокруг простирался нетронутый лес, справа от которого в долину стекала плантация невысоких деревьев с темно-зеленой листвой. По зеленому ковру пламенели гроздья каких-то плодов. От плантации легкий утренний бриз нагорья доносил чудесный запах. Николай полюбопытствовал возделывавшейся культурой и был удивлен, что так выглядит кофе, прежде чем созревшие плоды будут собраны, высушены, обжарены, и потом, отсортированные, даруют любимый им напиток.

С небольшим промежутком следовала плантация какао, где, как пояснил проводник, обязательно должны держаться дикие свиньи: по-местному — «джеленга». За плантациями начинались дикие заросли. Переехав мелководную речушку, охотники втянулись в джунгли. Днем раньше проводники видели совсем недалеко от этих мест стадо кидангов — яванских оленей и не исключали возможности встретить их вновь.

Проплутав с час, свежих следов так и не нашли. Джунгли становились все гуще и непроходимее. Пришлось спешиться. Заросли, усеянные крючьями побегов ползучей ротанговой пальмы, цеплялись за одежду, впивались в тело и делали невозможным движение верхом. Проводники, вооружившись тяжелыми тесаками-парангами, прокладывали путь.

Приближалось время суточного ливня. Решили, возвращаясь, испытать удачу на кабанах, ибо проводники были твердо уверены в их присутствии у плантации какао. На сей раз яванцы не ошиблись. Пестро-серые кабаны вылетали из междурядий «шоколадных деревьев», стремясь поскорей укрыться в диких густых крепях. Поджарые и редкощетинистые, с необычайно длинными для «свинообразных» ногами, звери мчались от места потравы не хуже оленя. Сами яванцы, претерпевая от кабаньих набегов немало бед, их, тем не менее, не бьют, гнушаясь мясом «нечистых» для мусульманина животных. И все же личного присутствия на охоте не избегают, а некоторые при посредстве хитрых умозаключений и действий уже давно наловчились обходить строгости Корана.

Обычная свинья у них зовется «баби», а дикая — «джеленга». Если мясо «джеленги» нарезать полосками и хорошо провялить, то оно, подсохнув и сделавшись коричневым, мало чем отличается от мяса «чистого» животного. И это уже не свинина, а дагинг.

Стрельба диких свиней была успешной. Почти всем охотникам сопутствовала удача. На Яве обитает два вида «кабанов»: бородатая свинья и близкая к ней — яванская, имеющая три значительных бородавки на рыле, тогда как первая отличается длинной щетиной, ниспадающей, словно борода, от ушей до углов пасти. Бородатые очень любят кочевать за стадами гиббонов и макак, подбирая сброшенные ими плоды. Николаю пояснили, что в августе-сентябре «дикие свиньи» предпринимают массовые кочевки, особенно на острове Калимантан. Там тысячи свиней стадами непрерывно движутся к югу. У переправ их поджидают охотники — даяки — и бьют копьями в неимоверных количествах. Бывало, заколотыми тушами животных переполнялись реки, и местное население долго их вылавливало.

1 (13) марта Николай с несколькими офицерами на лодках направился выслеживать крокодилов. Место охоты вполне соответствовало облику потомков древних архозавров — первобытная и мало кем посещаемая глушь. Множество мелких островков, покрытых непролазной чащей, разделенных протоками, с высоким береговым травостоем, кишели всякой нечистью. Местный охотник из Бандунга просил быть внимательнее, рассказав о ядовитых пауках, змеях, летающих клещах и сухопутных пиявках невероятных размеров. Все это следовало иметь в виду при ходьбе по островам, а пока охотники плыли на лодках, их внимание поглощал удивительный колорит диких утренних джунглей. Здесь утонченность и красота так необычно соседствовала и сплеталась с грубостью и уродливостью природных форм, что никакого лучшего узора невозможно было представить. Казалось, что на скрюченных, словно родимчиком тронутых деревьях, обвитых ползучими лианами, непременно должны сидеть лешие и упыри, а на устремившихся к солнцу точеных королевских пальмах — райские птицы.

Проплутав по то и дело сворачивающим в разные стороны рукавам, охотники втянулись в русло ровного канала. Берега его обрамляли пальмовые рощи, совершенно не захламленные кустарником и плющом. Высадившись на оба берега, стрелки стали осторожно их прочесывать. Лодки на некотором удалении правились следом. Слева, где Кочубей и Волков, замешкавшись, поотстали, послышался шум мощно раздвигаемой травы и последовавших затем несколько мощных шлепков о воду.

— Крокодилы!— вскричал Оболенский и пустил раз за разом две пули под урез закачавшейся на волнах осоки. Вслед за гулко раскатившимся эхом выстрелов раздался удар сильного крокодильего хвоста, и сам он дважды перевернулся вдоль оси своего тела, мелькнув желтоватым брюхом.

Ближайшая лодка устремилась к агонирующей рептилии, и только изловчившийся на ее носу яванец собирался пустить в ход длинный багор, как казавшийся застывшим топляком крокодил ожил. Рывком метнув отвратительную, приплюснутую башку к посудине, он раскрыл пасть и издал какой-то хрипяще-клокочущий звук. Багорщик в ужасе отшатнулся и, не удержав равновесия, с криком повалился на гребца, сидевшего к нему спиной. От испуга и неожиданности заорал и гребец. Оба барахтались на дне лодки, она раскачивалась и кренилась на левый борт. А живой еще крокодил находился рядом, не далее сажени. Вскоре он перестал подавать признаки жизни. А яванцы долго еще не решались прикоснуться к крокодилу, трепеща и трясясь от страха.

Они вообще к этим зубастым тварям относятся с суеверным ужасом и сами чудовищ не убивают, хотя стрельбу по ним европейцев одобряют.

Крокодила, добытого Оболенским, зацепили петлей за хвост и вытащили на берег. Он был средних размеров относительно того, какие водятся на Яве и на других Зондских островах. Самые крупные гребнистые крокодилы достигают шести и более метров. А здесь водились именно такие громадины, для которых нападение на крупных млекопитающих и людей — обычное дело.

Дальше охота протекала без происшествий. Крокодилов было много, но они не очень-то стремились выставлять себя напоказ. Погода стояла жаркая, и рептилии, выползая погреться, лежали у воды с раскрытыми пастями. Издали они выглядели бесчувственными бревнами, а приблизиться на выстрел не позволяли, шустро соскальзывали в воду и надолго в ней пропадали.

Цесаревич сделал несколько дальних выстрелов, не принесших положительного результата. Пули рикошетили от спинных щитков плывших крокодилов, не причиняя им вреда.

К полудню из малоприметной ямы выползло настоящее чудище. Заметили его в траве не сразу, а когда разглядели, до воды ему оставалось, как лаптем ступнуть. Стрельба по удиравшему и плохо видимому в траве крокодилу смысла не имела, и Николай, приняв единственно правильное решение, подбежал к нему на минимально возможное расстояние. Тогда гигант повернул к нему голову и раззявил жуткую пасть, тем самым решив свою судьбу. Это был четвертый и самый крупный из добытых на Яве гребнистых крокодилов, экспонировавшийся среди прочих трофеев на выставке 1893—1894 г. в Эрмитаже. Длина его составила 17 футов и 5 дюймов (5 метров 33 см). Другой из трофеев достигал лишь 14 футов и 5 дюймов (4 метра 40 см).

Отплытие русской эскадры с Явы происходило в грозу. Ослепительные вспышки молний прорезали темноту до самого побережья, и все, казалось, трепетало в магическом освещении. «Память Азова» уходил в океан. Николая ждали в Сиаме.

Яванское море к северо-востоку от острова Белитунг кишело акулами. Они неотступно следовали за кораблями эскадры, порою целыми стаями, приближаясь к броненосцам в ожидании и надежде чем-либо поживиться. В свободное время путешественники развлекались стрельбою обнаглевших прожорливых хищниц.

 

Белые слоны Муанг-тая

Менам-Чао-Прая несет с гор столько ила, что когда-нибудь Сиамский залив станет продолжением ее долины. Уже тогда корабли становились на далеком рейде за много миль от берега.    

Утром на королевской яхте Цесаревич и его спутники проходили мелководное устье Менама.

Николай был церемониально произведен в звание почетного рыцаря Пресветлого ордена Дома Чакра-Кри Сиамского. В честь гостей состоялось шествие слонов в боевом снаряжении — красивое и величественное зрелище, и было разыграно средневековое сражение. Таи продемонстрировали сверхъестественную технику владения различными видами холодного оружии. Но более всего в Сиаме боготворят «белого слона». Они непременные участники всех церемоний, где присутствует король.

11 марта 1891 года Цесаревич со свитой на паровых катерах плыл по Менаму в Аюдию, где путешественников ожидало единственное в своем роде зрелище — массовый отлов диких слонов. Собственно, некоторое представление об облаве на гигантов они уже имели. И суть была ясна. Однако масштаб и грандиозность действа повергли наблюдателей в трепет и изумление. Сколько же должно было участвовать в облаве людей, чтобы охватить для загона 2000 слонов? От гигантского лесного стада было отбито и направлено в специальный обнесенный тяжелыми бревнами загон 287 слонов.

Среди этого скопища попадались исключительно редкие и удивительные по красоте экземпляры. Многочисленность стад объяснялась тем, что слонов бесконтрольно не выбивали, сохраняли поголовье, а необходимое количество отлавливали и, обучив, использовали в хозяйственных целях и для развлечений.

Облава на слонов в Сиаме была столь захватывающей, что гости согласились на участие в повторной, на следующий день, несмотря на страшную грозу с ураганом и ливнем.

Во всех случаях ловля слонов не проходит, что называется, без сучка и задоринки. Некоторые, очень крупные и сильные животные легко разрывали путы. Яростно бившаяся, не щадившая себя слониха, в конце концов, освободила уже, казалось, пойманного слоненка и увела его. Свирепый самец с невероятной легкостью встал на дыбы и с храпом расщепил дерево, за которое охотники-ловцы успели привязать канатом его ногу. Он никак не давался ловцам и, сумев освободиться, немедленно ушел в стадо, куда при массовом скоплении тел им было не добраться. Сила таких великанов непомерна и смерть ежесекундно витала над смельчаками.

У коренастого охотника, слишком близко подступившего к стаду, неожиданным броском хобота слон выхватил длиннющую пику и переломив, другим концом ударил несчастного с такой силой, что раздробил плечо и ключицу. Ловец был бы растоптан, не оттащи его другие охотники от разъярившегося самца. Теперь, хочешь - не хочешь, этого самца надо ловить, ибо напав на человека, он легко может превратиться в убийцу. Ловцы станут повторять попытки, и если «дикаря» не удастся усмирить, оставят здесь на погибель. По окончании облавы еще один слоненок отправился на «Память Азова». Через день эскадра совершала переход во Вьетнам.

На «Азове» был настоящий зверинец. Два маленьких слона доставляли экипажу неописуемое удовольствие. Им давали свободно гулять по палубе, но они, лишенные привычного леса и общения сородичей, постоянно трубили. Все беспокоились, как-то они дотянут до Владивостока, хотя известно, что слоны способны переносить дальнее путешествие морем и выживали даже в очень бурных морских переходах. Много лучше чувствовала себя любимица матросов — молодая пантера. Подобно домашней кошке она ласкалась, играла, спала с людьми и с удивительным постоянством выражала неприязнь только по отношению к туземцам. Никогда не бросаясь на русских, зверь мгновенно менялся при виде посетителей-инородцев, становясь опасным и агрессивным. Темные малакские тигры на одной из канонерок были гораздо упорнее в своей ненависти к людям. Каждую минуту команда должна была сохранять осторожность, проходя мимо клеток, за которыми горели и сопровождали всякого проходящего глаза хищников.

На баке «Азова» находились клетки с диковинными птицами. Многие из них испытывали неудобство от морского воздуха и непривычной пищи. Особенно грустной казалась птица-дипломат. Она держалась поодаль от других пернатых, глубокомысленно склонив голову.

Среди диковинок особо привлекали к себе внимание две белые обезьяны, считавшиеся в Сиаме символом благополучия. Ленивец, днем сонный и невзрачный, производил впечатление доходяги. Однако ночь преображала его: зверек беззвучно лазал по вантам. Матросы с любовью называли его «Антошка-марсовой».

Утром русская эскадра вошла в подковообразный «залив кокосовых пальм».

Моряки находили, что угрюмая местность (к тому же изобилующая тиграми) очень напоминает Владивосток.

 

«Гений охоты» Аннама

На третий день пребывания в Сайгоне, Николай отправился в г. Чолон посмотреть процессию чествования морского единорога и дракона. Драконы, олицетворяющие небесную премудрость, считались предками аннамитов. До сих пор в народе популярна легенда о государе-драконе Лаке, о древних воительницах сестрах Чынг. Согласно народным верованиям, остатки колоссальных диковинных тварей покоятся в недрах земли, что в известной мере отвечает находкам скелетов доисторических животных. Процессия чествования дракона поражала красочностью и насыщенностью экзотикой. Здесь же после процессии гости смотрели рысистые бега буйволов-бантенгов.

20 марта (1 апреля) к Престолонаследнику Российской Империи из деревни Фукеку округа Тудаумот прибыла депутация с дарами. Там предполагалось участие Николая и его спутников в охоте на тигра. Причем местные охотники хотели ему показать охоту в чисто аннамитской традиции — с одними пиками в руках. Охота должна была состояться в прилегающих к поселению джунглях. Она относилась к тому виду культовых охот, которые восходят к далекой древности и требуют от участников невероятной отваги, силы и ловкости. Нечто сродни русской охоте на медведя с рогатиной.

Когда до охотников-аннамитов дошло известие, что по дефициту времени охота с участием Цесаревича не состоится, они послали своих представителей передать ему поклон и прислали в дар двух живых пантер. В знак особого уважения Николаю, принявшему депутацию, вручили аннамитского «Гения охоты» — выполненную из черного дерева и стилизованную в духе культовых верований предков скульптурную композицию.


Восточный пролог
Восточный пролог

«Гений охоты» у аннамитов


«Гений охоты» представлял собой нагромождение не сочетающихся частей тел зверей и человека. Ноги слоновьи, руки с когтями тигра, хвост, украшенный в окончании цветком магнолии, раздваивался и принимал форму рогов антилопы, по туловищу клочьями висели обрывки шкур леопарда, волка и еще какого-то хищного зверя. Но колоритнее всего выглядела голова «святого чудища». Ее венчали огромные рога горного барана и слоновьи бивни. Пасть с множеством зубов скорее напоминала «улыбку крокодила», а из-под верхней челюсти выглядывали клыки кабана. Нос и глаза, по всей видимости, принадлежали пантере. В правой руке-лапе «Гений охоты» держал острое копье. Жуткий его облик вызывал трепет и внутренний холод.

В тот же день путешественники покинули Сайгон.


«Правительственный вестник». 21 марта (2 апреля) 1891 г.

«Фрегаты «Память Азова», «Владимир Мономах» и крейсер «Адмирал Нахимов», канонерские лодки «Маньчжур» и «Кореец» 19-го сего марта вышли из Сайгона в Гонконг».


От Сайгона эскадра прошла 900 миль. До Владивостока оставалось 1670 миль. Но до того, как путешественники ступят на родную землю, им предстоит побывать у пагод Срединного царства, проплыть Голубой рекой, оказаться средь сакур Ниппона, в стране «Ямато Домашии», где жизнь Цесаревича окажется на волосок от гибели в результате нападения фанатика-самурая, проплыть водами Тихого океана, Южно-Китайского и Японского морей. Больше до российских земель они не охотились...

 

И это все Россия

11 (24 мая) 1891 года Цесаревича торжественно встречал Владивосток. Вот она долгожданная бухта «Золотой Рог»! Броненосный фрегат «Память Азова» прошел больше 20-ти тысяч морских миль (33 тысячи километров), а путешественникам еще предстояло проделать путь более 10 тысяч верст. Но самое важное, что будет сделано немедленно, это выполнено распоряжение Императора Александра III по закладке Сибирской железной дороги.

Путешествие Николая в землях Империи существенно отличалось от заграничной ее части. Там он был гость. Здесь уже выступал от имени Императора, являлся его Наследником, то есть хозяином. Поездка обретала деловой характер. Но и здесь Цесаревич находил возможность охотиться, рыбачить, знакомиться с охотничьими и рыбными промыслами, поскольку они составляли хорошую долю русского экспорта, с одной стороны, с другой — охота и рыбалка были и останутся его пожизненной страстью.

Он был поражен дикой, необузданной красотой сибирских просторов, рек, горных вершин, озер, неоглядных степей, многообразием культур народов, населявших земли Империи. Ступив на берег в бухте «Золотой Рог», он произнес:

— Край это Империи или ее начало? От столицы — край, а от солнца — начало.

По завершении же путешествия напишет Великому Князю Александру Михайловичу:

«Я перед тобой страшно виноват за то, что не отвечал на твои письма, но подумай сам, где мне было сыскать время в Сибири, когда каждый день и без того был переполнен до изнеможения. Несмотря на это, я в таком восторге от того, что видел, что только устно могу передать впечатления об этой богатой и великолепной стране, до сих пор так мало известной и (к стыду сказать) почти незнакомой нам, русским! Нечего говорить о будущности Восточной Сибири и особенно Южно-Уссурийского края».

 

Реками Западной Сибири

Природа даровала этому краю исполинскую водную систему, покрывающую обширные пространства разветвленной сетью могучих рек. Сибирские реки всегда будут вызывать самые лучшие ассоциации и воспоминания Николая. Даже в последнее плавание по Тоболу он не разочаруется в их красоте.

В период начавшегося половодья Обь имела величественный вид, выглядела безбрежьем.

Уже миновали правые притоки Чулым, Кеть и левобережную Чаю. Здесь, в среднем течении Оби, ее берега словно растворялись в лесисто-болотистой местности. От Нарыма селений попадалось совсем мало. Зато диких обитателей было все больше. Перед закатом путешественники видели переплывающих реку лосей. Цесаревичу вспомнилась охота на индийского зомбара, уходящего от опасности. Но зачем лоси пустились в такой неблизкий путь по воде? Может, бросились в воду, спасаясь от медвежьих когтей, да так и поплыли?..

Ночи стояли светлые. Всюду, куда не кинь взгляд, от самых предгорий Салаирского кряжа до передних тундр тянулись непроходимые леса, а ширина реки уже достигала пяти и более верст. Громадный изгиб между Обью и нижним течением Иртыша образовывал сток необозримой системы полу-озер, полуболот, лежащих в живописной, но тогда еще почти недоступной местности Западной Сибири. От Томска река сильно петляла. На восьмой день путешественники достигли Сургута и сделали остановку. Давно хотелось размяться, так что предпринятую Николаем прогулку по берегу Оби все сочли за большое удовольствие. Поднявшись на береговую возвышенность, Николай посетил остяцкое селение, зашел и осмотрел одну из юрт.

Во время путешествия по Сибири Николай с нескрываемым интересом знакомился с жизнью и бытом многих инородческих племен. Любопытство это существенно отличалось от того, какое проявлялось в «странах полудня». Эти люди являлись подданными короны, унаследовать которую предстояло ему. Они служили живым воплощением его этнографического наследия.

У остяков было главное божество, поклонение которому играло большую роль до прихода русских. Изображалось оно в виде лебедя или серебряного петуха. Являлось вестником возрождающейся и святой жизни. Обь очищается ото льда гораздо позже Иртыша, и в месте их слияния образуются огромные разливы, где долгое время держится прилетевшая с юга птица. Первыми прилетают лебеди, за ними подтягиваются массы другой птицы. Те, кто видел изобилие перелетной птицы при слиянии Оби и Иртыша, говорят, что даже вода от этого меняет цвет. Вереницы следуют волнами, картина бывает совершенно фантастической. Эти несметные стаи лебедей, гусей, казарок, уток и куликов обретали в глазах остяков проявление божьей милости. Для изголодавшихся за долгую зиму аборигенов наступал праздник — время массового отлова и заготовки впрок прилетевшей птицы. За ним начинался ход рыбы.

Николай был тепло встречен народом, просившим принять в дар собольи шкурки, живого медведя, оленя и лисиц. Как обычно, Николай в долгу не остался. Но жителей особенно тронули не столько его подарки, сколько живой интерес к их жизни, предметам быта и охоты.

Наиболее распространена здесь была охота на уток и сбор их яиц. Уток во время массового весеннего и осеннего перелетов ловили здесь перевесами.

Николай удивился способу умерщвления отловленных крякуш, применяемому аборигенами. Он счел бы оптимальным сворачивание шеи. Оказалось, нет. На это уходит времени больше, чем просто прокусывать им головы. Куснул в затылок — в сторону, куснул — в сторону. К крови ловцы привыкли. С хорошими снастями, как признались охотники, за пару недель пролета можно добыть от 500 до 1000 уток, которых, засаливая, заготавливают впрок. В межсезонье понемногу ловят на текущее пропитание, отводя эту роль женщинам. Мужчины отправляются добывать птицу иным, хотя и весьма похожим, способом — на линьках. Здесь тоже применяются сети — переметы.

При удачной постановке сетей в них может за один раз угодить до 150—200 уток и гусей. Сейчас такое показалось бы невероятным разбоем. Но при количественном соотношении людей и дичи того времени, в Сибири это было обычным делом. Однако, вот что удивительно: в отличие от русских промышленников, остяки и другие инородцы, многие столетия, не зная никаких природоохранных законов, все же умели не наносить окружающей среде непоправимого ущерба. Косвенным образом они берегли лес, как среду обитания. У них были заповедные рощи, где никто из них не мог и подумать об охоте или рубке деревьев. Вход в такие леса позволялся только для принесения даров «урманщику или лесному вотчиннику» и совершения молитв.

Зверовая же охота начиналась от Покрова. В урман уходили за пушниной и крупным зверем. Имелись у остяков и своеобразные лосиные резерваты, где звери размножались и находили покой. В таких местах проводилась только коллективная охота один раз в году, обычно перед весной.

Взаимоотношения остяков, как и других народов Сибири, с живой природой исполнено глубокого смысла. К примеру, Николай ничего не усмотрел в подаренном живом медведе. Дарили же ему в экзотических странах тигров и пантер. Но позже ему открыли смысл этого подарка. У остяков победа над медведем — признак, что победитель-человек угоден Богу, тем более — владеющий живым медведем. Убитого медведя стекаются смотреть со всего селения. Убивший зверя — герой. Шкуру зверя вносят в жилье, и начинается праздник чествования охотника и задабривания медвежьего духа, длящийся 4—5 дней и сопровождающийся едой и выпивкой. При этом обязательно производится театрализованное действо — своеобразный ритуал.

Здесь, где пребывал Николай, в низовьях Иртыша, в сторону Пелыма, считались самые богатые на пушнину и крупного зверя места, многие из которых русские промышленники стремились превратить в заповедные дачи, накрепко привязать к своему роду, сделать фамильными, особенно те из них, где водился в достатке соболь и бобр.

Подаренные Николаю остяками животные будут переданы в Санкт-Петербургский зоопарк. После вступления Цесаревича на престол на клетках в зоопарке будет красоваться табличка с надписью: «Подарок Его Императорского Величества». И он будет с детьми навещать их. Об этом сохранятся дневниковые записи и у него, и у его детей.

В селе Юровском, стоя у клеток с подаренными ему медведем, лесным северным оленем и лисицами, Николай не ведал, что ровно через 27 лет совсем недалеко отсюда его семью расстреляют люди, руководимые человеком с фамилией, одноименной с названием этого села —

Янкелем Хаимовичем Юровским.

 

У потомков «белоордынцев»

15 июля Цесаревич на пароходе переправился в Заиртышье знакомиться с жизнью «киргизского» населения. Тогда все народы среднеазиатской части Империи в обиходе объединяли в группу под общим названием «киргизов».


Восточный пролог
Восточный пролог

Киргизское жилье


Переходя от юрты к юрте, Цесаревич с интересом знакомился с древним вооружением кочевников: набором кольчуг, шлемов, пик и сабель, луков, колчанов, стрел. Среди выставленного оружия была сабля, украшенная драгоценными камнями. Николай с изумлением узнал, что ее в 1728 г. Императрица Екатерина Великая подарила «киргизскому» султану Валию. В числе ее подарков еще были соболья шуба и парчовый пояс. В отдельной юрте внимание Николая привлекла настоящая выставка средств и продукции охоты: выделанные шкуры барсов, рысей, волков, головы маралов, джейранов, сайгаков, архаров и других зверей. Тут же находились живые лисица и сайгак, беркуты и ястребы. Окончив знакомство со стойбищем, Николай уехал ночевать на пароход.

Интересное путешествие сибирскими реками завершилось. Утром его ждала охота, как встарь — с беркутами, соколами и борзыми.

Скоро он и сам станет обладателем лучшей в мире псовой охоты. К нему перейдет не только создававшаяся многими поколениями русских царей комплектная охота: с псарнями, конюшенным двором, зверинцем, но как бы и сама русская школа охоты, возведенная в степень искусства, национальная традиция, непременная принадлежность царского обихода. Будут в царской охоте и ловчие птицы, но того размаха, как при «Тишайшем» царе Алексее Михайловиче, втором в династии Романовых, соколиная охота уже никогда не достигнет. Ее вытеснит охота псовая, а затем придет время ружейной.

Алексей Михайлович — «достоверный» охотник, самолично составил «охотничий устав» и для охоты не жалел ни времени, ни забот, ни денег. Николай не окажется, при всей его страсти, так безрассудно и всеобъемлюще поглощен охотою, но из прочих увлечений, она будет первенствующей. Даже в дни русско-японской войны в дневнике Императора появлялись такие записи:

«20-го апреля. Вторник. 1904 год. В час ночи поехал на ток около Гатчины и убил 2 глухарей. Вернулся домой в 5 час...»

«22-го апреля. Четверг. В час ночи поехал на тот же ток, посчастливилось на этот раз, и я убил пять глухарей. Вернулся домой в 51/4...»

«27-го апреля. Вторник. Ночью поехал на другой глухариный ток за деревней Замостье. Погода была теплая, но ветреная. Убил 2-х глухарей и вернулся к 5 час...»

Сгущались сумерки. От степи тянуло теплом. И как чиркнула полоска зари, Цесаревич в сопровождении спутников и конвоя казаков отправился верст за пять к неглубоким и кое-где обсохшим пресноводным озерам.

Гостей ждали. Генерал-губернатор, казацкая старшина, волостные управители и бии хотели выказать почтение Наследнику. Но сюда, в степь, он приехал не за почестями, а с целью увидеть то, чем так истово восхищались его предки, — соколиную охоту. Ее устраивал управитель Исилькуля, державший соколов, беркутов и пару свор борзых.

Солнце уже взошло и вдоль степи брызнули косые лучи. Росистые ковыли, высокотравье и бурьянники на короткий миг украсились алмазными россыпями и засияли волшебством огранок. Еще бесконечно прозрачная даль дышала свежестью. Но уже через несколько часов горизонт помутнеет, очертания холмов расплывутся и колышущееся марево распухнет над озером.

— Все готово, Ваше Высочество, — вернул к реальности задумчиво любовавшегося восходом Николая князь Кочубей.

Подъехал устроитель охоты. Его смуглое, с бронзовым отливом лицо, обрамленное стриженой бородкой и нисходящими к ней усами, умный взгляд раскосых с прищуром глаз выдавали переполнявшую его гордость и готовность услужить сыну Царя великих и малых земель.

На полусогнутой левой руке казаха, обхватив когтистыми лапами долгую кожаную перчатку, сидела птица. С нескрываемым любопытством Николай рассматривал пернатого хищника, еще мало что понимая в его достоинствах. Это была первая в его жизни соколиная охота.

— Так вот ты каков, сапсан!

Казах подал Цесаревичу голубиное крыло и предложил погладить широкую с выпуклыми мышцами грудь птицы. На легкое прикосновение сапсан встрепенулся. Пальцы сокола расслабились и вновь крепко обхватили перчатку ловчего. Клобучок, с распушенным на макушке султанчиком перьев, до времени скрывал его взгляд, но и не видя соколиных глаз, Николай уловил что-то царственное в облике птицы. Когда разъезжались в «ровняшку», и он еще раз глянул со стороны — понял: ну, конечно же, это осанка — гордая и величавая. Истинно царская!

Ники было шестнадцать, когда он впервые увидел живых ловчих птиц. Это произошло в Адмиралтействе на 1-й выставке «Общества соколиных охотников», устав которого был утвержден 27 февраля 1884 г. Основали «Общество» на манер уже существовавших в Англии, Голландии и Франции. В сущности, оно возобновляло утраченную охоту с ловчими птицами, превнося в русскую традицию элементы западных. Почетным председателем «Общества» стал принц А. П. Ольденбургский. Кроме него в учредителях состояли К. П. Галлер и Н. В. Минин. В тот год увидела свет и книга К. Галлера «Охота с соколами и ястребами». Девизом своим они избрали изречение царя Алексея Михайловича о соколиной охоте, в царствие которого она процветала. Дипломы выставки изготовили по эскизам известного художника Шарлеманя, изобразившего на них сцены охот и портрет царя Алексея Михайловича. Монетный двор изготовил медали.

Николаю вспомнилось, как отец за обедом комментировал сообщение «Нового времени» об этой выставке и об охоте близ станции Новоселье своего любимца — обер-егермейстера В. Р. Дица, ведавшего с 1874 г. охотничьим хозяйством Императорской охоты. Именно Дицу, положившему на одной охоте четырех медведей, приписывали семь правил медвежьей охоты:

1.Перед охотой не пить ни водки, ни вина; не давать водки мужикам «для храбрости». Выпивший охотник неверно стреляет, а водочная храбрость бестолкова и скорее помешает удаче, чем принесет пользу.

2. Не надеяться на неустрашимость товарища, а надеяться лишь на самого себя.

3. Не ставить возле себя на номере неизвестного охотника и не давать ему в руки запасного ружья, — в критический момент он может отпугнуть медведя или удрать, утащив запасное ружье.

4. Не верить, что по медведю не приходится стрелять несколько раз, поэтому на номере лишнее ружье никогда не мешает, а заряды всегда должны быть под рукой.

5. Не ходить на облаву с неизвестными охотниками, если не желаешь быть убитым или изуродованным чьей-нибудь пулей.

6. Подпускать медведя ближе, бить по лопаткам; если медведь бросился «на драку», — ударить, наждав, в голову.

7. Не подходить к упавшему после выстрела зверю, а подождать и, быстро зарядив штуцер, подозвать товарища; один должен кольнуть медведя рогатиной, а другой сторожить со штуцером наготове. При малейшем движении после укола не жалеть заряда, влепить пулю в ухо — так вернее.

Теперь все, когда-то виденное в Адмиралтействе, словно оживало здесь, в казахской степи. Цепь всадников из казахов, гостей и казачьего конвоя наметилась в межозерье. Первые стайки чирят и шилохвосток, возвращавшихся с кормных мест, просвистели над головой. Тройка белых цапель, скрипуче перекликаясь, снижалась под камыш понизовья.

Николая охватило необъяснимое волнение. Может быть, именно здесь, в Прииртышье, до пришествия Ермака, проезжал охотою Кучум, а еще раньше кто-нибудь из Чингисидов, сам Хубилай, или пришедшие после него ханы Золотой Орды, готовые за белого кречета отдать табун добрых скакунов.

Правитель Исилькуля предъявлял к охоте двух сапсанов четырех осеней, давно и хорошо выношенных. Был еще балобан и пара беркутов. Но работать им дадут позже. Теперь решено выставить сапсанов, обученных ловам в паре. Подручные ловчего, умчавшись загодя за версту, объехали ближние озерца и оборотясь встречь соколятникам, шугали по затонам уток.

Ловчий мягким движением снял клобучок с первого сокола. Дав птице оглядеться, он прошептал что-то напоминавшее тайное заклинание и, подавшись вперед, подбросил ее. Быстро взмахивая длинными и острыми крыльями, сапсан круто набирал высоту, спираль за спиралью поднимаясь в поднебесье до только ему известного предела, и достигнув его, распластался в сделанной ставке.

Следом за первым ввысь ушел второй сапсан. Он дотягивался до него чуть поодаль, когда второй начал стремительно падать.

Теперь Николай, только что наблюдавший за подъемом сокола, прикрываясь рукою от света, видел мчащуюся вниз «стрелу», где много ниже ее из-под солнца заходила к озеру стая селезней. Они еще не видели смертельной опасности и, лениво шевеля крыльями, нацеливались на тихую заводь. Цесаревич даже привстал на стременах в ожидании самого главного мгновения и все же не уследил, когда сокол нанес знаменитый «косой удар». Он пронесся мимо стаи и в крутом вираже снова взмыл вверх. Николай было подумал, что сапсан промахнулся, лишь испугал ошалевших от неожиданности уток, как передовой селезень закувыркался, теряя перья и судорожно лопоча уже непослушными крыльями. Он валился под самый окоем камыша, а сапсан снова догонял выбитую им из стаи добычу, и, подхватив над самой землею, упал с нею в густую траву. К нему поскакал из цепи казах — принять битую птицу и привезти сокола.

Тем временем разметавшуюся в страхе утиную стаю настигал второй сапсан. И некуда было им деться от его разящего удара. Скорость сокола была так высока, что подвергшийся атаке селезень, казалось, молотил крыльями на месте, не в силах ничего изменить. Опять чиркнула стрела, и все повторилось.

Получив по куску свежего мяса, сапсаны снова поднялись на свободную охоту, как пара неутомимых голодных волков. До полудня они выказывали чудеса воздушных атак. Чирков били наглухо. На землю они падали замертво. Но и с цаплями справлялись быстро, хотя ловчий все же побаивался возможного их отпора. Цапля, если успеет увидеть атаку сокола, способна встречь выбросить ему свой крепкий, как лезвие копья, клюв. И увернуться сокол не сумеет.

С гусями было проще. Из трех поднятых на крыло стай только две оказались досягаемы соколами. Одна взлетела не в меру и ушла низом на болота. Но из других пару серых они выбили.

Сапсан посветлее неожиданно удалился и, сделавшись малоразличимым, был с трудом привлечен вабилом, которым поскакавший вслед птице помощник ловчего долго размахивал над головою.

Охота завтракала и отдыхала в степи, где к разбитым палаткам казахи подвезли угощенье. Они всегда жили в гармонии с природой, почитали в языческую пору духов воды, степей, лесов и гор. Жилища и жизнь свою устраивали, не пересекая миграционных путей оленей, сайгаков, джейранов, давая плодиться зверю и птице, чтобы степь всегда была способна прокормить их кочующие племена.

Для казахов охота с ловчими птицами, в особенности с беркутами, была столь же национальной, как и для русских, с той лишь разницей, что в России она слыла привилегией высшего сословия — князей и царей, тогда как в среде кочевников беркута мог иметь любой, способный содержать птицу.

Восхищенный работой соколов, Николай захотел увидеть добытую ими дичь. Его так заинтересовала техника удара соколов, что он самолично осмотрел всех битых птиц и нанесенные им раны. У двух чирков были оторваны головы, будто кто снес их увесистым тесаком, как делали это повара, умостив гусака или курицу на колоду заднего двора — хрясь, и... нету.

У птиц покрупнее — селезней, гусей и цапель — рваные продольные раны шли через предплечье и шею, а колотые виднелись на груди.

— Нет, Ваше Высочество, он не бьет птицу телом, хоть с земли и кажется, что грудью сшибает, — пояснил ловчий. — Это потому, что ноги его в момент удара поджаты к груди и выставлены вперед. А поражает сокол свою добычу, нападая сверху, задним когтем. Он у него длинный и острый, что ятаган янычара.

— А как же раны на груди?..

— Ваше Высочество должно видели, как сокол под птицу подныривал? Такое чаще случается, когда сокол большую дичь взять хочет. Бывает, с первого броска он ее только ранит. Тогда со второго захода под падающую добычу заходит и впивается с переворота обеими лапами, и уж нипочем не выпустит. Так с ней и валится.

— И не расшибается?

— Невозможно, Ваше Высочество. Или отпустит близ земли, или, распластав крылья, погасит скорость. Ястреба, те, бывает, бьются о деревья с пролова. Беркут летит кубарем после крутой угонки. Сокола редко расшибаются, очень редко...

— Выходит, главный успех в скорости?

— Истинно в ней, Ваше Высочество. Главнейшее свойство, как для борзой — резвость и поимистость, — указал ловчий на улегшуюся в тени палатки свору.

Это был тип борзой, выведенной средь кочевых племен и помогавшей казахам в наземной охоте. Тазы, как называли ее казахи, с успехом могла быть и охотником, и пастухом, и сторожем.

День был еще впереди, и охотники, позволив себе часовой отдых, переместились в заозерье для травли зверей и степных птиц. Настал черед беркутов, тазы и балобана.

Последний для казахских и сибирских гнездовий был наиболее распространенным, а следовательно, и более привычным для охотников степей. Напоминающий строением кречета, но уступающий ему в размерах, балобан, между тем, у арабских шейхов ценился даже выше излюбленных русскими соколятниками кречета и сапсана, поскольку считался ловцом универсальным, в степях и пустынях особенно добычливым. С ним охотились на зайцев и сусликов, фазанов и кекликов, уток, дроф и стрепетов. По любым из них балобан был в равной мере хорош. Если раньше его приравнивали в цене к хорошему верховому верблюду, то потом станут платить как за роскошный автомобиль, а «черных» помытчиков и торговцев преследовать в уголовном порядке.

Подъехавшие беркутчи передали ловчему балобана, бережно усадив птицу на руку. У них же на прикрепленной к руке седла палке, мостились огромные, в полтора аршина, темно-бурые с рыжеватостью птицы. В каждой было не меньше 12—14 фунтов весу. Беркуты — гроза степей, в их облике соединились мощь и величие.

Солнце карабкалось все выше, но давящего ощущения духоты пока не чувствовалось. Сюда, в растекшуюся рыжую степь еще долетал освежающий ветерок с Иртыша. Чем дальше от озер, тем суше и жестче делались травы. Где-то в вышине, накликая грозу, рюмил канюк.

Степь... Как же она похожа на море: то тихая и томящая, то гневная и ревущая, разверзающая небо кинжалами молний, леденящая горячие сердца сбившихся с тропы путников, дающая и кров живущим, и упокоение павшим. Здесь нет преграды ветрам и долог бег времени. Вечность витает над этими далями, над курганами, а в шорохах травостоя, плывущих из-под конских ног, слышится тягучая и древняя песня волхвов.

Степь... Извечная боль России. С курганной кручи Цесаревичу видны горизонты земель, где когда-то вольно гуляли тумены Чингисхана и его внуков. Все истлело. Только величавая Русь стояла незыблемо. И это — его наследие. Быть сильным — удел властителя. Став им, он скажет: «Сильному человеку власть не нужна, слабого она раздавит». Чтобы удержать власть в России — мало быть сильным. Надо хорошо понять время. Настоящее и хоть немного — будущее. В непонимании этого трагизм всех властителей и несчастье Империи.

Никто не скажет, о чем думал Николай на степном кургане, когда справа по цепи долетел возглас, и кричащий замахал красным флажком, означавшим, что стронута лисица.

Тут же беркутчи, сняв клобучок, дал волю птице. Как нахлынувшие тучи, распахнулись ее крылья, зашумел воздух под широкими взмахами. Поднимаясь, беркут осматривал степь. Всадники замерли, сопровождая его полет. Стронутый зверь мелькнул пару раз и пропал в травостое. Беркут набирает нужную высоту и переходит в парящий полет поиска. Сверху он легко увидит даже полевку, копошащуюся под листиком. Он не частит в отличие от сокола, но сила толчков так значительна, что на четвертой спирали он начинает парить.

Красивым полетом могучей птицы охотники могли любоваться долго, не выказывая ни малейшего нетерпения к дальнейшим его действиям. На то он и охотничий беркут, чтобы добычу настигать быстро и брать без проловов. У него свой резон: хозяину дичь, ему — кусок свежего, с живой кровью мяса.

Не успев начать парящий полет, беркут почти сразу обрушился на невидимую людям добычу.

— Вот-вот, сейчас...— тихо молвил беркутчи, невесть как определив начало атаки из поднебесья.

И Николай увидел, как, сложив крылья, огромная птица полого понеслась вниз. Только веером разведенный хвост регулировал направление. Падение беркута стремительно ускорялось, словно он и не птица вовсе, а тяжелый осколок вторгшегося в пределы Земли метеорита. Уже вблизи перекатывающихся ковыльных волн пернатый охотник заскользил почти горизонтально. Тень помчалась впереди него и, прежде чем ему рухнуть на кумушку, на миг раньше оповестила лису об опасности. Не оглядываясь, лисица метнулась в ту же сторону, под тень, ибо тогда тот, от кого она исходила, должен промчаться правее. Лисице почти удалось увернуться, дав крутую угонку. Да вот труба подвела. Беркут выставил вперед когтистые лапы, нацелившись в лисью холку, и раскинул крылья, чтоб погасить скорость. В мгновение лисица вывернулась, и быть бы беркуту в пролове, не окажись ее хвост перед его левой лапой. Молниеносно он цапанул лисий хвост и пал наземь. От бешеного рывка лисицу перевернуло на спину. Лисица с отчаянья затявкала. Клокоча и шипя в ответ, беркут взмахивал свободной лапой, когда лиса старалась ухватить птицу. В одну из лисьих атак беркут встречным ударом так долбанул ее клювом в лоб, что она очумело застыла. Ощутив судороги и конвульсии зверя, беркут победно заклокотал.

Поскакавшие к месту битвы беркутчи и Николай застали лишь саму развязку. Птица все еще держала в смертельных объятьях поверженного врага. Раскрытый клюв и воинственный взгляд триумфатора красноречиво говорил: «Это моя добыча!». Но беркутчи знал, как поступать.

Для разнообразия подобрали еще несколько сурков и зайцев. Один оказался «ученым»: давал угонки, свечки и бил в воздухе лапами, стараясь напугать хищную птицу. Не помогло. Ученым был и сам беркут.

Поглощенный новизною охоты, Цесаревич тоже обазартился, когда столкнули волка. Поимка была интересной. На травлю беркутчи пустил сразу двух птиц. Как и сокола?, беркуты охотно трудились в паре, никогда не мешая один другому, а только страхуя, отрезая добыче путь отхода. Взятые из одного гнезда, они были кровными братьями. Схваток из-за добычи у них не случалось.

Волк оказался переярком. Где-то поблизости, по мнению ловчего, находилась стая. Отбивался он отчаянно. Раненный атакой сверху, сумел стереть беркута, и борьба продолжалась с новой силой. Птицы то и дело менялись ролями. Один наскакивал, другой — отвлекал и широко разведенными крыльями не давал волку сорваться в намет. Место схватки окружили охотники. Казак из конвоя осмелился испросить дозволения Цесаревича сострунить загнанного волка. Однако израненный, с разодранной и окровавленной шкурой волк никакой ценности не представлял. Надо было поскорее закончить драму, его можно было застрелить из карабина, зарубить шашкой или отколоть кинжалом.

Все это Николай уже видел. Он бывал на псовых охотах у дяди, Великого Князя Николая Николаевича в Першино, того знаменитого села в Алексинском уезде Тульской губернии, где каждую осень царская семья участвовала в непревзойденных по организации и обилию дичи охотах. Там была классическая русская псовая охота.

Сейчас ловчий прямо с коня ударом рукоятки тяжелой нагайки успокоил волка. Беркутчи подобрали птиц и обсуждали, где теперь можно найти дроф и стрепетов. Тогда в северо-казахских степях, Оренбуржье, на уральском юге, в Ставрополье, аж до Херсонщины эти птицы были не редкостью, и охота на них со степными орлами и соколами была столь же успешной, как и на другую дичь. Здесь, среди «киргизов», и на Оренбуржье, дрофу называли по-татарски — дудак.

Беркутам добывать их несложно, ибо особого отпора, подобно звериному, дрофы оказать не в силах. От охотника требовалось только разыскать степных тяжеловесов. Казахи говорили, что с наибольшей вероятностью птицы могут оказаться на местах оставленных кочевий, где они любят копаться. Бывает там и стрепет, птица на дрофу похожая, но много меньше размерами, тяготеющая к обрабатываемым хлебным полям. Ловчему очень хотелось показать Цесаревичу работу сокола-балобана по стрепету, где он был непревзойденный охотник.

Ни дроф, ни стрепетов на пути возвращающейся охоты не оказалось. Солнце клонилось к закату. Казахи предложили Цесаревичу с утра принять участие в охоте с беркутом на джейранов. Но, получив представление о соколиной охоте, он не хотел быть невежливым по отношению к казакам, ожидавшим его на рыбалку и зверовую ружейную охоту на оленей и косуль.

Николай предполагал, достигнув границ Оренбуржья, проследовать далее по местам пребывания Оренбургского казачьего войска не менее 1100 верст.

По встрече с казаками предстояла рыбалка. Она всякий раз вызывала у Николая образы детства. К рыбалке его приучил отец, и он всегда будет помнить их совместную рыбную ловлю с лодки.

Наводная тонная ловля для казаков была, по большей части, не развлечением, а занятием хозяйским, как, скажем, хлебопашество или скотоводство в местах, благоприятствовавших их развитию. На Ишиме, как и на других реках Сибири, закинуть тоньку казакам было любо, но никто из них, по обычаю, до залова не хвалился, памятуя, что «не всегда рыба в тоне, хоть и тонщик на тоне...» Так что на вопрос Николая: чего ждать от улова, разведя руками, молвили: «В одну тоню, Ваше Высочество, воз вытащишь, а в иную траву вытрусишь...»

Николай, хорошо владеющий веслом и получающий от гребли удовольствие не меньшее, чем от стрельбы или верховой езды, уселся подле молодого казака и предложил оторопевшим бородатым заловцам: «Ну, так давайте заводить на счастье...». Рыбаки плюхнулись на лавки и дружно погребли, дивясь меж собою простоте и умению, с коим Цесаревич орудовал веслом, обхватив руками его валик:

— Да-а, вот он будущий Народный Царь, надежа Отечества. Не боится ручки-то обмочить... и к делу казачьему интерес выказывает. Дай Бог ему здоровья! Должно Господь берег его от японского басурмана, — вещал Никифор Колосов, казачий урядник, вслед удалявшимся от берега лодкам.

Первый завоз получился с огрехами. По суетливости заглавного тонщика дали слабину и так макнули невод, что крупный осетр вышел на волю. Был еще один осетрешек, помельче, его и зацепили. Но в мотне оказалось рыбы порядочно: с десяток красивых стерлядей, столько же матерых щук и пуда два разной мелочи.

Сделали второй залов. Закидка получилась по всем статьям ладной. Тягу невода обровняли и угодили в самое уловистое место. Ватага налегла, ухнула, и скоро в сетях живым текучим серебром заиграла поднятая с омутов рыба.

Июльские степи Акмолинской области полыхали зноем. Коляски путешественников продвигались в направлении Троицка вдоль южной границы Тобольской губернии. Только на перегонах прогуливались и пили чай в ожидании смены лошадей. После Ишима на паромах пересекли еще множество рек. Запомнились переправы через Тобол и Урал. Их сопровождал конвой сибирских казаков и эскорт «степных амазонок» — казахских девушек-наездниц в красивых национальных одеждах.

 

Охота лихих казаков

От станицы Островной до Каменно-Озерной к югу за руслом Урала открывалась перспектива Ханских высот, оседлавших долину реки Бердянки. Оттуда вязко тянулись к Уралу реки Илек и Большая Хобда, вздымались Ветлянские вершины, высились горы Разбойная и Маячная. То было южное междуречье, и там стояла крепостная Илецкая защита. От нее к западу до самого Урала вокруг гористого поднятия стояли леса, где обитало множество зверя.

В еле заметных распадках виднелись озера, окаймленные камышом и осокой и разделенные узкими перешейками. Они принимали в себя многие горные речки и ручьи, берущие начало от нагорных ключей. В озерах этих казаки вылавливали множество рыбы. Сюда же с осени стекались от глубоких снегов и оставались кормиться большие стада диких коз и оленей.

Весной и осенью озера кипели от пролетной птицы. Чем ближе подъезжал к ним охотник, тем явственнее и громче слышался гул бесчисленных голосов: звучный крик лебедей, неистовый хохот чаек и крачек, неугомонное, летящее со всех сторон кряканье зеленоголовых селезней. Сторожась берега в почтительном удалении, как поплавки, ныряли гагары, чомги, лутки и гоголи. От выстрелов тучами срывались и, помотавшись недолго, снова плюхались свиязи, чернети, шилохвостки, чирята. Длинноклювые крохали проносились низко над водою и тянули к песчаным косам островов, где птица скапливалась особенно густо.


Восточный пролог
Восточный пролог

Цвет Оренбургского казачьего войска (в период проезда Цесаревича по Оренбуржью)


В отличие от степняков казаки не держали ловчих собак и птиц, охотились нагоном, устраивая на вероятных путях межколковых переходов «нумера». Одна часть «ватаги», охватив «псковичами» колок, вытесняла на чистое укрывшееся на дневку зверье (чаще это были дикие козы или олени), другая — укрывалась в засадах. Так от рощи к роще и перемещались, меняясь местами.

Но была у казаков при такой охоте и своя изюминка. В загоне использовались «конные молчуны» — вооруженные кавалерийскими карабинами казаки. Они двигались опушкою впереди гонной линии пеших «псковичей», вытеснявших с голосом зверя из самых крепких мест. В задачу «конных молчунов» входило предупреждение случайного прорыва стронутых животных на фланги, а также погоня и добор раненых. Нередко случалось, что из вспомогательной их роль становилась главной. Поэтому в «конные молчуны» подбирались удалые наездники и отменные стрелки, умеющие не только гнаться за уходящим зверем, но и стрелять в него на полном скаку.

Возможность видеть такую дикую скачку более всего занимала Николая в этой охоте. И он сам, и его сослуживцы по гвардии: Волков, Кочубей и Оболенский, были хорошими наездниками и стрелками. Но вряд ли кто-либо из них был готов с таким проворством добыть козу или оленя, хотя каждому втайне хотелось проявить себя перед казаками. Увидеть верховую ружейную охоту для Николая было с одной стороны большим удовольствием, а с другой — доказывало уровень кавалерийской подготовки казаков.

Для верховой охоты более всего подходили их короткие карабины, легко закидывающиеся за спину и не достающие прикладом до задней луки тоже наиболее удобного для быстрой скачки казачьего седла. Известно, что стрелять с седла удобнее в левую сторону, но нередко среди казаков находились мастера, способные в равной мере метко посылать пулю в цель в обе стороны. Чаще всего верховой охотник стрелял с правой руки, левой удерживая поводья и ее, согнутую в локте, подставляя под цевье ружья.

Казаки применяли иной способ. Ружье поднималось и приставлялось к плечу левой рукой, а правой, удерживающей поводья, производился выстрел. Неудобный, на первый взгляд, он давал наиболее верные результаты стрельбы, ибо менее всего находился в зависимости от движения лошади.

Когда прозвучал сигнал рога, солнце уже успело высушить ночную росу. Долетевший знакомый звук означал, что «псковичи» тронулись.

Спешившийся Николай, в обществе могучего подъесаула и двух таких же казаков, укрылись в кучке подроста, в самом пятаке наиболее узкой перетоки от загонного колка, под ветром. Мелкие елочки и кусты шиповника давали возможность, не показывая себя, видеть все, что творится вокруг.

Издали Николай приметил: не пропел еще рог сладкой песни к началу гона, а «верховой молчун» уже явился неброской тенью в опушке перелеска, держа карабин поперек седла. Но не сразу Цесаревич, следивший за таившимся в изготовке казаком, ухватил взглядом отлетевший от угла перелеска табун диких коз.     Табун, как показалось Николаю, был так велик, что если стрелять просто в его направлении, промахнуться невозможно. Однако, по казачьим меркам, число коз в три десятка голов — всего лишь табунок нагульных козлов, а настоящие табуны от осеней начнутся.

Изготовившись к стрельбе, Николай все же понял, что стрелять ему не придется — козы, далеко минуя засаду, устремлялись не самым коротким путем, к «номерам» левого фланга, откуда, по их приближении, и началась пальба. Хорошо виделось, как два крупных козла, не достигнув кустарника, рухнули в траву. Первый опрокинулся через голову на спину, другой, будто ударившись грудью в невидимую стену, был отброшен в сторону и боком шмякнулся оземь. Остальные шарахнулись левее и, прибавив хода, стали обтекать самый край линии с номером Волкова, пытавшегося достать хвост исчезающего табунка двумя бесполезными выстрелами.

Стрельба по козам раскрыла выходившим следом оленям наличие засады и, более осторожные, они не пошли к линии, а выскочили на чистую луговину. Ехавший опушкою вровень с «псковичами» казак доглядел оленей прежде, чем они достигли границы леса и, дав коню шпоры, рванулся с места в аллюр, намереваясь перехватить их на луговине. К тому же и сами они помогли казакам получить с них дань. Не добегая опушки, остановились, как вкопанные, и сколько-то времени соображали, определяя сторону наименьшей опасности. Когда олени снова ударились в бег, зазривший их казак спел к месту прорыва так ходко, что отрасти от него у животных не было никакой возможности.

Пять крупных оленей Николай видел, как на ладони, и хотя ни один из них на выстрел не приблизился, у Цесаревича не проявилось и тени сожаления. Напротив, охотой он остался доволен и в благодарность за нее одарил казаков подарками.

31 июля состоялась большая рыбалка на реке Урал, в которой приняло участие 1000 рыбаков с лодками-бударами и снастями. Предваряло ее торжественное построение участников. Николай все внимательно осмотрел и тепло поздоровался с рыбаками. По пушечному выстрелу рыбаки-плавщики стремглав бросились со своими бударами в реку. Николай со свитой остались в павильоне. Хотя расстояние от места начала залова до павильона составляло не менее версты, с высоты крутого берега, где он был сооружен, весь процесс плавни представлялся до мельчайших подробностей. Ничего подобного ему видеть не доводилось. Это было настоящее состязание. Сотни будар стройной массой неслись по течению к месту, где стоял Цесаревич, словно на многочисленной гонке.

Примчавшись к павильону, рыбаки быстро раскидывали свои плавенные сети для лова рыбы. Урал не посрамил себя. Казалось, невозможным в такой кутерьме выловить что-либо вообще за столь короткое время. Но не прошло и нескольких минут, как рыбаки стали вытаскивать из воды огромных осетров и старались побыстрее доставить их к помосту, куда сошел Николай.

Разохотившиеся казаки так увлеклись, что вскоре завалили бы весь помост, но после двух-трех десятков осетров, вытащенных к ногам Цесаревича, Николай счел за благо прекратить лов и наградить рыбаков.

Впоследствии, у «уральцев» сложилась традиция: в память о пребывании Николая среди казаков каждую весну доставлять ему в столицу «презент» — добрую вязку крупных осетров первого вылова и несколько бочек икры.

Вначале «традиция» существовала как проявление верноподданнических чувств казаков к своему Государю. Однако из этических соображений мероприятие это было урегулировано особой грамотой, закрепляющей за казаками право на рыбные промыслы, но обязывающей поставлять ко двору вылов первого дня открывающегося сезона, так называемый «Царский лов». Производился «Царский лов» еще по льду и был достаточно сложным по технике исполнения, а кроме всего — почетным. Выполняли его лучшие казаки. Во льду пробивались проруби, через которые заводились и протаскивались сети. Все обставлялось торжественно. Сначала служили молебен, потом святой водой окропляли проруби и только тогда генерал-губернатор, сопровождаемый местными властями, давал разрешение к началу лова.

Выловленных осетров потрошили на месте. Тут же производили засол рыбы и икры. В этот же день особый поезд уходил в Петербург.

1 августа Николай простился с уральцами. Короткую остановку для ночлега он сделает в Самаре. Надо же! Ведь там в это время жила семья Ульяновых. И молодой Николай, знакомясь с городом, может быть, проезжал мимо их дома. Тогда, можно считать, произошло первое соприкосновение судеб будущих Монарха Российской Империи и его главного убийцы. Вполне вероятно, что в проезд Цесаревича Ульянов-Ленин мог лично видеть своего будущего царственного врага.

Но все это как бы в ремарке, и Цесаревича в ту пору ничуть не занимало. От вокзала Самары уже до самого Царского Села путешественники поедут поездом, присланным Императором. В Поволжье нарастала тревога — появились первые очаги холеры...

К его прибытию «Правительственный вестник» давал обзор путешествия:

«23 октября Его Императорское Высочество Наследник Цесаревич, направляясь в путь, покинул Гатчину; 4 августа 1891 г. возвратится во временное местопребывание у своих Августейших родителей — в лагерь под Красным Селом, к войскам. Маршрут составил — не считая от Гатчины до Триеста и от Оренбурга до Красного Села — 34934 версты...».

А вот и Красное... Встречающие... Он дома!

Восточный пролог завершился. Новая страница начнется 14 ноября 1893 г. с назначением Цесаревича председателем Комитета сибирской железной дороги. Однако со 2 января того же года он еще успеет покомандовать 1-м батальоном лейб-гвардии Преображенского полка, пока 20 октября 1894 г. не начнется самое главное, полное драматизма, путешествие его жизни, длившееся 23 года и трагически завершившееся в Екатеринбурге в ночь на 17 июля 1918 года.


г. Киев

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить