Очерк об «Очерке» | Печать |
Матерый библиофил

 


В 2000 году в альманахе была опубликована статья («Вершины на горных хребтах в стране Охотничья литература», кн. 3—2000 г.) о самых лучших и ценных книгах для охотников, изданных в России с XIX века. Тогда казалось, что для пополнения этого славного списка понадобится еще не один десяток лет, но за последующие годы вдруг вышло большое количество замечательных, доселе невиданных у нас книг охотничьего содержания. (В. Е. Флинт, А. Г. Сорокин, «Сокол на перчатке»; В. В. Панкратов, «Охота в русском искусстве», «Охота в европейской живописи»; М. П. Павлов, «Охота. Охота в моей охотоведческой жизни»; С. А. Корытин, «Звери и люди»; Ф. Р. Штильмарк, «Отчет о прожитом»; С. Н. Смирнов, М. Н. Смирнов, «Три века и две судьбы»; В. Б. Чернышев, «Охоты длинная тропа», «Закон избушки»; С. Т. Алексеев, «Ох, охота!»; книги об охоте О. Л. Малова; капитальные монографии о копытных А. А. Данилкина; С. Ю. Фокин, П. А.Зверев, «Вальдшнеп и охота на него»; В. М. Субботин, «Хозяин уральской тайги»; сборники прозы Н. Н. Старченко и М. А. Тарковского.)

Тематика этих книг столь разнообразна, что в плюсе оказались и люди охотоведческой науки, и обычные охотники, и любители собак и оружия, и эстеты-ценители искусства и художественного слова. Остается с радостью признать, что с началом нового тысячелетия русская охотничья литература переживает настоящий расцвет.

Однако речь в этом очерке пойдет только о книге О. А. Егорова «Очерк истории русской псовой охоты (XV—XVIII вв.)», СПБ, 2008 г., книге по форме и содержанию отстоящей от общего русла охотничьей литературы (не только современной) на довольно значительном расстоянии.

Прошел целый век с тех пор, как классическая псовая охота приказала долго жить, и, несмотря на то, что неугомонные борзятники изредка пытаются устраивать охотничьи костюмированные представления и фотосессии а ля рюс, никакого возрождения старой псовой охоты нет и никогда не будет. А кто считал, сколько в современной России не просто ряженых владельцев борзых, а полевых борзятников? И какая часть из их просвещенного крыла интересуется историей псовой охоты? Гончатники же еще во времена оны (при первых приметах угасания псовой охоты в первой половине XIX века) стали откалываться от псовой охоты и оформились в собственное подразделение особого охотничьего назначения.

Думал ли обо всем этом Олег Егоров, когда много лет тому назад увлекся историей псовой охоты, и знал ли он, что работа над «Очерком» (650 страниц крупного формата) растянется не на одно десятилетие?

Кому-то покажется, что увлечение канувшей в Лету псовой охотой сродни интересу к древним глиняным черепкам, — какой от них прок? На это можно возразить, что черепок — обычная глина, а охота, пусть и прошлая — страстная жизнь. Да и любители черепков вдруг раскапывают золотые шедевры Трои или поднимают из пучин Эгейского моря прекрасную мраморную статую, к примеру, богиню охоты Артемиду.

Труд исследователя подчас вознаграждается такими сильными чувствами, которые неведомы обывателям, тем, кому радость открытий и новизна без надобности.

Любопытный штрих. Автор книги «Русская псовая борзая» А. А. Оболенский, историк по образованию, назвал О. А. Егорова «историком-архивистом». Не знаю, как Олег Алексеевич относится к такому званию, потому что он все-таки выпускник знаменитой «лесопилки» — Ленинградской лесотехнической академии, а история и архивы для него являются чем-то вроде хобби, истоки которого в главной страсти всей жизни — охоте. Егоров ведь достиг профессиональных высот и в работе с гончими, так что к званиям лесовод и историк-архивист можно добавить еще одно, не менее ценное — гончатник (или выжлятник). А еще Олег Алексеевич — выдающийся знаток русской охотничьей литературы и — шире — охотничьего дела и охотничьей культуры России. Одним словом, историков-архивистов много, а Олег Егоров — один.

Я хорошо знаком с историей создания «Очерка» и все-таки для меня до сих пор остается загадкой, как Олег Алексеевич при своем бурном темпераменте мог потратить немалую часть собственной жизни на добровольное заточение в тишине библиотек и архивов. И что на выходе?

В результате кропотливого труда родилась книга, значимость которой для нашей охотничьей культуры переоценить невозможно, эту значимость еще предстоит осознать в полной мере и современникам, и нашим потомкам.

«Очерк истории псовой охоты» (отдельные главы «Очерка» ранее частично публиковались в периодической печати) разбит на две равновеликие части. Первая из них, помимо описания рукописного литературного памятника «Охотничий регул принадлежащий да псовой охоты», содержит несколько глав, повествующих о предыстории русской псовой охоты со времен Великого князя Московского Василия III. Автор обстоятельно, с привлечением богатого фактологического материала рассказывает о корнях псовой охоты на царских, княжеских и частных охотничьих дворах. Подробно описывается состояние охотничьего дела и собак в Великом княжестве Литовском и в Польше — у наших соседей, оказавших большое и разнообразное влияние на Московскую Русь.

Абсолютной новизной отличается исследование Олега Егорова о ценности (не только в денежном выражении) охотничьих собак в разные эпохи. Здесь же Олег Алексеевич впервые в нашей охотничьей литературе провел блестящий этимологический анализ понятий и собственно слов «охотник» и «охота» применительно к занятиям охотой как добыче диких животных.

Исключительное значение имеют размышления автора о пресловутом «татарском следе» в истории возникновения и становления русских пород борзых и гончих собак. Суть в том, что О. А. Егоров доказывает несостоятельность концепции главных апологетов теории «татарского следа» — Н. П. Кишенского, Л. П. Сабанеева и Н. И. Кутепова.

Еще один «гвоздь» первой части «Очерка» — детальный (исторический, кинологический, палеографический, археографический) разбор особенностей рукописного «Регула» с убедительной датировкой этого труда не 1635 годом, а первой третью XVIII века. Датировка литературного памятника, тем более ее изменение на сто лет — задача дерзкая, сложная и архиважная. Такой сдвиг влечет за собой корректировку всех устоявшихся представлений об истории развития псовой охоты в России. Вокруг «Регула» как главного первоисточника за полтора века с момента его печатного обнародования Сабанеевым образовались ложные наслоения, от которых теперь надо избавляться.

Вторая часть «Очерка» в основном посвящена замечательному по качеству и скрупулезности разбору еще двух литературных памятников псовой охоты XVIII века — рукописной «Книги о содержании псовой охоты» 1748 года и печатного «Псового охотника» 1785 года. Помимо этого, анализ большого корпуса документов о состоянии придворной и частных охот подвинул автора к выводу о том, что зарождение и становление комплектной псовой охоты пришлось на вторую треть XVIII века. Это очень важный момент. Ведь О. А. Егорова и раньше «уличали» (печатно) в отсутствии патриотизма, дескать, он злоумышленно делает окорот «древлеотеческим» традициям русской псовой охоты — аж на несколько веков. Откуда супротивникам знать, что Олег Егоров стал бы самым счастливым человеком, наткнись он в своих изысканиях на след какого-нибудь охотничьего манускрипта или хотя бы на обрывки рукописных грамот, трактующих о комплектной псовой охоте, скажем, эпохи Василия Темного. Но... чего нет, того нет. Истина дороже.

И второе. Почему-то некоторые любители истории псовой охоты не замечают, что Олег Егоров датирует XVIII веком появление именно комплектной, а не загонно-тенетной или парфорсной охоты. Комплектная псовая охота — явление чисто русское и тут уж русский охотник Олег Егоров никому ни пяди не уступит.

Всем хорошо знакомо чувство разочарования и даже легкого раздражения от собственного простодушия, когда вдруг открывается секрет фокуса или ответ загадки — эдак-то каждый сможет, кто ж этого не знает!

Когда Олег Егоров доказательно и наглядно раскрывает «фокус» с мифическим существованием комплектной псовой охоты в XVII-ом и более ранних столетиях, кто-то подумает, что ничего особенного в этом нет. Но дело в том, что, начиная с П. М. Мачеварианова и других охотничьих столпов прошлого, бытовала легенда о неких многовековых традициях псовой охоты именно в том виде, в каком она существовала в XIX веке. А на поверку оказалось, что традиции эти зародились лишь после смерти Петра Великого, да и то не по горячим следам. Развились же и укоренились эти традиции с указом 1762 года, разрешавшим дворянам гулять на всю катушку. Вот тогда и разгулялись, — у иных рьяных охотников (Самсонов, Измайлов и др.) со временем развелось на псарнях до тысячи собак. И эти даже не стаи и своры, а стада гончих и борзых не только «будили уснувшие дубравы», — они всей округе вообще не давали спать. Н. В. Киреевский со своей не самой выдающейся охотой за одно поле иногда брал до 50 зайцев. И речь идет не о парфорсной охоте, когда гончаки ловили и душили всех, кто бегает и прыгает, не о загонно-тенетной травле с истреблением животных в зверинцах. Речь идет о классической русской псовой охоте, которую сейчас все знают по «Войне и миру», а охотники — еще и по незабвенному Е. Э. Дриянскому. Конечно, очень хочется, чтобы славные традиции насчитывали полтыщи лет, но О. А. Егоров ведет отсчет с послепетровской эпохи, с императрицы Елизаветы Петровны. Что, впрочем, тоже неплохо.

Автор «Очерка» справедливо упрекает коллег-исследователей и ранних авторов в отсутствии пытливости. Ведь в их работе легко угадывается заскорузлая шаблонная метода, — разложить на столе всю наличную литературу и, выудив из старых книг и журналов подходящие цитаты и факты, соорудить более или менее удобоваримый трактат. Пожалуй, лишь А. А. Оболенский продвинулся дальше — извлек из-под спуда и ввел в кинологический оборот какое-то количество новых исторических сведений и документов.

«Очерк» Олега Егорова явил нам новый тип, новый уровень литературы для охотников, когда буквально на каждой странице чувствуется биение мысли и работа ума, когда интеллект и познания автора увлекают читателя в путешествие во времени. Егоров водит читателя не только по историческим большакам, но и по охотничьим полям и тропам, попутно заглядывая на царские и барские охотничьи дворы и поштучно считая борзых и гончих собак.

В XIX веке почти все уважающие себя псовые охотники при каждом удобном случае любили похвастаться древностью своей охоты. Столетними родословными своих собак могли гордиться десятки собакозаводчиков: Глебовы, Кареевы (анонсированная книга «Сто лет кареевской охоты», к сожалению, так и не вышла), Жихаревы, Н. М. Наумов, А. С. Вышеславцев и другие. А ермоловские борзые и вовсе «велись в одном роду без подмеси других (не псовых) пород почти два столетия».

История развития пород борзых и гончих на протяжении XIX века изучена энтузиастами достаточно полно, что зафиксировано в сотнях публикаций в охотничьих журналах и газетах и, конечно, в книгах о псовой охоте и собаках. Но более ранняя эпоха и даже XVIII век до появления книги Олега Егорова в этом отношении оставались почти неизученными. Собственно говоря, в сабанеевское время охотники о положении дел в псовой охоте XVIII века знали только по нескольким письмам Волынского и Наумова обер-гофмейстеру Салтыкову и по тексту «Регула», опубликованному в «Природе и охоте». Возможно, кто-то уж очень любознательный прочитал «Записки» Болотова.

Егоров же, проявив завидную настойчивость, изучил историю псовой охоты XVIII века не только по известным, но и по вновь им открытым источникам, в том числе «прошерстил» всю так называемую усадебную документацию шереметевского архива.

Это исследование — одна из изюминок «Очерка», оно представляет собой беспрецедентный анализ частной псовой охоты всего XVIII века по архивным документам богатейших вельмож Шереметевых. В нашей охотничьей литературе еще не было случая, когда кто-то исследовал добрую сотню подлинных документов (письма, записки, распоряжения, описи и т.п.), относящихся к частной псовой охоте.

Можно только представить, какой восторг испытал Олег Егоров, когда впервые листал рукописные шереметевские бумаги петровской и более поздних эпох. А ведь их надо было еще расшифровать, записать привычными для нас буквами. Это длительное и увлекательнейшее занятие, которому популярные нынче игры со словами не годятся в подметки. В конце концов перед автором открылась панорамная цельная картина пусть не совсем рядовой, но все же типичной барской псовой охоты XVIII века. Те же Мачеварианов, Кишенский, Ермоловы или Кареевы только любили со слов отцов и дедов помянуть о старине, былых охотах и традициях, но никаких документов или хроник в подтверждение семейных преданий так и не обнародовали.

В своей работе О. А. Егоров остро и успешно полемизирует с корифеями прошлого, опровергая вековые заблуждения и сомнительные постулаты, перманентно кочующие в нашей кинологической литературе из книги в книгу. Посягательства на авторитет П. М. Мачеварианова, Л. П. Сабанеева, Н. П. Кишенского или П. М. Губина не были самоцелью автора «Очерка». Просто за время работы над книгой многочисленные накопленные факты выстроились в логические цепочки, в конце которых и обозначилась истина.

А посягательства... Покойный гончатник Б. И. Марков при упоминании звучных имен всегда оживлялся: «Ну кто мы такие? Вот Сабанеев — глыба, Кишенский — глыба. Ермолов — голова. И Эмке — тоже. Казанский? Конечно, голова! Пахомов?..» Тут Борис Иванович лукаво подмигивал и извлекал из заветного шкафа потрепанную книжку В. И. Казанского в мягкой обложке «Гончая и охота с ней»: «Погляди, как читал книгу своего коллеги Николай Павлович Пахомов». На полях почти каждой страницы красовались внушительные вопросительные знаки и энергичные восклицания, сделанные пахомовской рукой: «Чушь! Дичь! Абсурд! Ерунда!» Марков веселился: «Во, как надо! А мы кто? Так... мелкотравчатые».

Жаль, что старый гончатник и страстный любитель охотничьей литературы Борис Иванович Марков не дожил, не подержал книгу Егорова в руках. Как знать, может быть, и сам Сабанеев, обладая ясным и цепким умом, сразу признал бы за этим трудом неоспоримые достоинства.

Наверное, нужно еще более подробно рассказать о конкретных примерах исследовательской удачи Олега Егорова, но их такое количество, что цитирование заняло бы слишком много места. Лучше лишний раз отметить, что важнейшие догадки Егорова касаются самой малоизученной, деликатной и тонкой для кинологов материи — вопроса о происхождении и времени становления отечественных пород борзых и гончих собак. Ведь совсем неспроста эту ключевую, но самую темную тему многие авторы либо избегали, либо пели о ней с чужого голоса, либо вольно или невольно заблуждались. Вины того же Сабанеева в этом нет. Обладай он таким блестящим набором документов и фактов, какой удалось собрать Егорову, выводы его претерпели бы существенные поправки.

Тем, кто все же не согласен с Егоровым или попытается развить его «учение», предстоит сизифов труд по нахождению и анализу совсем уж «секретных материалов» в архивах или никому доселе неизвестных документов, хранящихся не пойми где и у кого. Для освежения неофитов или, наоборот, возбуждения их пыла спешу сообщить, что в «Очерке» перечень ссылок на литературно-архивные источники и первоисточники занимает 40 (!) страниц. Так что, со времен энциклопедиста Л. П. Сабанеева фактологическая составляющая этой книги вообще не имеет себе равных в отечественной охотничьей литературе.

Оппоненты О. А. Егорова из тех, кому близка история псовой охоты в России и кинология, обязательно не согласятся с теми или иными выводами в «Очерке», отыщут и явные промахи, неизбежные в любом обширном труде. Они действительно есть, хотя и несущественные. Я не оппонент, но кое-где в тексте все же споткнулся.

Например, знаменитый Н. В. Киреевский неоднократно назван «тульским псовым охотником», хотя его имение Шаблыкино располагалось в Карачевском уезде Орловской губернии. Кроме того, книга того же Н. В. Киреевского «40 лет постоянной охоты» вышла не в 1860, а в 1856 году (2-е изд. — 1875). Истинные факты хорошо известны автору, поэтому подобные огрехи можно условно отнести к «опечаткам».

Есть неточности и другого рода, на одной из которых надо остановиться подробней, поскольку речь идет о раскрытии инициалов «Г. Б.» — издателя книги «Псовый охотник» 1785 года. Олег Алексеевич сообщает

(с. 572), что «В родословных росписях Барятинских 18 века есть всего один Барятинский, имя которого начинается на букву «Г», — это князь Гавриил Федорович».

Трудно сказать почему, но в этих росписях имеются пропуски. В «Записках артиллерии майора Михаила Васильевича Данилова, написанных им в 1771 году», автор говорит о том, что у князя Гавриила Федоровича Барятинского были родные братья Григорий, Никита и Александр. Сомневаться в словах Данилова (1722—1792, бывший придворный обер-фейерверкер) невозможно по той причине, что он сам доводился братом (троюродным) перечисленным Барятинским. Более того, братья Барятинские наездами жили в родной деревне майора Данилова Харино у реки Осетр (ныне граница Московской и Тульской областей). Другое дело, что Григорий Барятинский был, по всей видимости, старше своего брата Гавриила и по возрасту тоже не мог быть издателем «Псового охотника».

Кстати, кто-то из Барятинских был в дальнем родстве с И. В. Лопухиным, в московской типографии которого увидел свет «Псовый охотник». Наверное, надо бы полностью восстановить лакуны в родословных росписях Барятинских, вдруг в XVIII веке обнаружатся еще Гавриилы или Григории, только из более поздних поколений. Пожелание это относится не столько к Егорову, сколько ко всем любителям старины и истины, чтобы уже раз и навсегда покончить с сабанеевской полулегендой о причастности Барятинских к книге «Псовый охотник» 1875 г. Хотя, конечно, содержание этой книги будет всегда главенствовать над формой или чисто библиофильской задачей по раскрытию инициалов «Г. Б.»

На с. 424 автор «Очерка» пишет, что «Непосредственным поводом для появления мачевариановских «Записок псового охотника Симбирской губернии» (1876г.) послужило издание в России целого ряда книг по псовой охоте, в частности книг Н. М. Реутта (1846 г.) и А. М. Венцеславского (1849г.)». Очевидно, многоуважаемый О. А. Егоров невольно спутал «Записки...» П. М. Мачеварианова с его же «Заметками старого провинциального охотника» («Журнал охоты», 1875 г., №№ 1, 2, 3), в которых как раз и подвергнуты остракизму книги Реутта и Венцеславского. В этих же «Заметках...» сам Мачеварианов точно указывает, что «Записки псового охотника Симбирской губернии» он написал в 1845 году, а значит, поводом для их появления Реутт и Венцеславский со своими книгами послужить не могли.

Внимательный читатель «Очерка» заметит и странное противоречие, которое сам автор оставил без разъяснения. В тексте (с. 395) приведен исторический факт из первой четверти XVIII века: «Из описаний 296 имений (конфискованных у помещиков за провинности и отписанных государю) только два содержат сведения о псарных дворах и псарях среди дворовых людей, причем оба эти имения принадлежали одному владельцу — князю Гагарину».

Поразительные цифры! И хотя Егоров убедительно раскрывает причины оскудения поместий в петровскую эпоху, с трудом верится в то, что разорение и запустение было поголовным, что частной псовой охоты в провинции практически не существовало. Как тогда быть с письмом (с. 496) обер-егермейстера А. П. Волынского своему шефу С. А. Салтыкову (1734г.), в котором он пишет: «...я хотя уже не одну тысячу в жизнь мою видел собак...». Заметим, что автор письма говорит только о борзых собаках. Здравый смысл подсказывает, что Волынский по определению не мог видеть всех борзых своего времени, а значит, их поголовье в то время исчислялось не одной и не двумя, а многими тысячами собак. Вопрос: куда спрятали своих собак (и псарей!) владельцы конфискованных 296 имений?

Известно и то, что с воцарением Петра II и в правление Анны Иоанновны для пополнения придворной псарни в глубинку регулярно посылались гонцы и худо-бедно, но с задачей справлялись. И если в первой трети 18 века лишь ничтожные 0,3 % дворян держали псовую охоту, то зачем Петру II в 1728 году понадобилось издавать указ о запрещении псовой охоты в Подмосковье, то есть, запрещать то, чего не было. И не могло ли быть так, что к моменту конфискации 296 имений псовые охоты из них заблаговременно переводились, например, к соседям-помещикам? Но куда в таком случае подевались псари и псарные дворы?

Пора бы уже сказать и о том, с чего можно было начать рассказ о книге Егорова — о ее форме и читабельности.

Сейчас трудно удивить любителя охотничьей литературы полиграфическими изысками. Чему удивляться, если для особо тонких ценителей из охотничьего стана издано, например, множество книг-монстров, украшенных толстыми кожами, разноцветными каменьями и коваными художественными железами. На чудовищных переплетах не хватает разве что тяжелых висячих замков.

Книга Олега Алексеевича Егорова ценна сама по себе и в украшениях не нуждается. Издана она с роскошной, но не аскетической строгостью: плотная бумага высокого качества, отличная верстка, четкий академический шрифт. Крепко сшитый блок заключен в прочный ледериновый переплет приятного зеленого цвета. На крышке — небольшая цветная репродукция сценки из псовой охоты. Иллюстраций в тексте немного. Все они черно-белые и почти все воспроизводят титульные листы и образчики текстов литературных памятников XVIII века — самых главных источников пристального внимания Олега Егорова.

Язык не поворачивается назвать недостатком отсутствие в книге цветных иллюстраций. Пожалуй, в столь академическом издании они выглядели бы излишеством.

Тираж «Очерка» — 600 экземпляров. Вполне объективная и достойная цифра. Здесь можно вспомнить судьбу книги П. М. Губина «Полное руководство ко псовой охоте». Она вышла в 1890 году в количестве 550 экз. и стоила 12 руб. 50 коп. Псовые охотники тогда еще были живыми людьми, а не предметом исследований, но великолепная книга Губина оставалась нераспроданной целых 15 лет. В 1906 году в издательстве Снегиревой на залежавшихся 150 экземплярах заменили титульный лист: «Изд. 2-е, 1906 г.». Цену урезали до 3 руб. 50 коп., но и в 1910 году часть книг пылилась на складе издательства. Это никак не умаляет ценность трудов по псовой охоте (сегодня старая книга Губина стоит колоссальных денег), а скорее подчеркивает избранность подобной литературы и напоминает о том, что псовая охота «не про всех».

При издании «Очерка» не обошлось без спонсора. О. А. Егоров искренне благодарит О. С. Лебедя, «при чьей помощи была издана эта книга». Поблагодарим его и мы, любители и ценители хороших книг. Доброе дело сто лет живет!

О читабельности «Очерка». За более чем четвертьвековую постоянную практику Олег Алексеевич выработал собственный особый стиль изложения мыслей на бумаге. Для «Очерка» предыдущий опыт оказался как нельзя кстати, потому что в этой работе авторский текст то и дело перебивается многочисленными вставками извне: статистикой, цитатами из различных эпох, разделенных столетиями. Наверное, автор знает некий секрет, как складно да ладно собирать воедино разношерстную и разнокалиберную речь из словарей ученого, вельможи или чиновника петровского времени, псаря и т. д.

В целом «Очерк» написан хорошим русским языком в лучших традициях отечественной научной исторической школы с учетом специфики темы. Манера письма у автора свободная, можно сказать, молодецкая, порой — всегда к месту — не без веселого прищура. В советские годы работу по созданию подобного «Очерка» могли поручить целому отделу какого-нибудь гуманитарного учреждения, а Олег Егоров, сохраняя бодрость духа, справился в одиночку. Прищур — он тоже от бодрости духа.

Наконец, книга О. А. Егорова обладает поистине универсальными качествами. В первую очередь, она является настоящим кладезем для думающих кинологов-профессионалов и просто любителей собак. Несомненный интерес, хотя и весьма специфический, «Очерк» вызовет у кого-то из историков. Нельзя также исключить, что образцово выполненный анализ рукописных памятников XVIII века заслужит высокую оценку у специалистов по археографии. О серьезных охотниках-библиофилах, хотя их тоже отнюдь не легион, и говорить нечего, потому что для них поставить книгу Егорова на полку — дело чести. Нельзя забывать и о культурных охотниках из тех, для кого чтение познавательной литературы является насущной потребностью.

В заключение, еще раз оценивая труд Олега Егорова, хотелось бы назвать «Очерк» одним из краеугольных камней русской кинологической и исторической охотничьей литературы. Однако это не соответствовало бы действительности, потому что именно на краеугольных камнях, заложенных предшественниками, Олег Алексеевич и воздвиг новое здание, имя которому «Очерк истории псовой охоты».

В случае с «Очерком» нашел свое неожиданное подтверждение закон, известный как «отрицание отрицания». Когда-то классики нашей охотничьей литературы, отринув совсем уж доморощенные взгляды на развитие и становление русских пород охотничьих собак и псовой охоты, выстроили, на первый взгляд, стройную историческую схему.

Теперь, на современном витке, пришло время поклониться старшим поколениям и взять на вооружение, принять новые, новейшие взгляды на историю замечательного явления в нашем прошлом — псовой охоты с русскими борзыми и гончими собаками.


P.S. Подумалось о том, что Олегу Егорову надо было появиться на свет лет эдак двести тому назад. Не важно, в каком обличье — барина, ловчего или выжлятника. Суть в другом, в том, что он был бы дельным охотником.

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить