Браконьерство поневоле | Печать |

Качиони Сергей Спиридонович

 


Само по себе такое явление выглядит странным, ибо, казалось бы, браконьерству обязательно должна сопутствовать и даже предшествовать известная «воля», притом воля «злая» — по терминологии юристов и законников. Однако, вряд ли можно рассчитывать описанием его удивить тех, кто давно уже привык ничему не удивляться, и чьим девизом силою вещей стало знаменитое римское «Nihil admirari!..» (Ничему не удивляться.  — лат.)

Вот почему нисколько не претендуя на сенсацию, я приступаю к описанию этого браконьерства поневоле лишь для того, чтобы с надлежащей эпической простотой записать в современную охотничью летопись все то, «чему свидетелем Господь меня поставил». Впрочем — даже не свидетелем, а активнейшим участником и преступником, потому что таким браконьером поневоле, браконьером злостным и хроническим, охотившимся с редкой регулярностью ежедневно в продолжение с лишком пяти недель, был я, пишущий теперь эти строки! Но, прошу вас, — подождите!

Подождите метать громы и молнии, подождите осуждать и язвительно улыбаться, опустите руки, поднятые, чтобы побить и забросать преступника ветхозаветными камнями. Выслушайте сначала «последнее слово подсудимого»:

— В первый же день приезда своего в Сельскую Мазу (в Макарьевском уезде Нижегородской губернии) я узнал от местных «предержащих», что «его высокоблагородие» — понимай: исправник — живет в Лыскове, на той стороне Волги, за 12 верст, но что «его благородие» — понимай: урядник — наведывается в село частенько, и как раз завтра его ждут.

Пришло завтра, состоялось свидание мое с урядником, и вечером, уезжая, он повез с собой мое прошение о выдаче охотничьего свидетельства с приложением «установленного трехрублевого сбора» и маленького, но вполне приличного pour boir (вознаграждение, буквально — чаевые — фр.) за сию услугу и свои хлопоты.

Урядник уверял, что свидетельство будет доставлено им же в следующий очередной приезд, деньков приблизительно через пяток.

— И прекрасно! Но имейте в виду, что с этого момента я считаю себя как бы уже взявшим билет и немедленно же приступаю к охоте.

— Сделайте одолжение! Деньги вами уплачены, — чего же стесняться. Стреляйте себе на здоровье. В моем участке никто вас не остановит.

Урядник уехал. В тот же день я уже бродил по новым для меня угодьям.

Назначенный семипалым представителем власти (трех пальцев у него не хватало: отморозил) срок пришел и прошел, но билета я не получил. Спустя дней десять сталкиваюсь с урядником на проезжей дороге и спрашиваю:

— Ну, что же мое свидетельство?

— А я ваше прошение передал господину приставу. Самому-то не пришлось быть в Лыскове, а уж пристав со своей справкой о вас и направит ходатайство... его высокоблагородию.

Я невольно улыбнулся:

— Что за «ходатайство»! О чем тут особенно «ходатайствовать»? Ведь, прошение это — простая форма. И потом — о какой это справке пристава вы говорите?

— А насчет поведения вашего и... вообще. Как же можно без справки! Дело ружейное... политическое дело.

Тон урядника был таинственно-внушительным.

Тут я не выдержал и расхохотался на всю дорогу так, что даже конь, на котором он сидел, попятился в сторону. Урядник смотрел на меня с явным неодобрением.

— Слушайте, — справился я наконец с одолевавшим меня смехом, — ведь дело-то выходит неладное: билета нет, а я охочусь все время, стало быть, охочусь незаконно.

— Это — с полным нашим удовольствием. Препон чинить не станем... А билетик я вам привезу, как только получу от господина пристава.

Мы расстались, и все пошло по-прежнему: билета не везли, а я охотился без него, стараясь, впрочем, не забираться в соседний стан. Ощущение было какое-то неловкое. Чувствовалось, что любой встреченный случайно лесник или полевой сторож может потребовать предъявление билета и, не получив его, — устроить историю.

Дальнейшие события разыгрались совершенно неожиданным образом.

Как-то, уже в двадцатых числах июля, возвращаюсь около трех часов дня домой с парой — увы! столь редких в Мазе — тетеревей и еще издали вижу у подъезда нашего казанскую плетенку, на козлах которой восседает возница в полицейской форме. Удивляюсь и спрашиваю:

— Кто это приехал?

В ответ звучит:

— Господин пристав.

Действительно — в крошечном деревенском зальце расхаживает высокий полициант и курит толстейшую самокрутку, а за столом умирает от скуки и сквернейшего табака гостя жена, со страдальческим выражением лица занимающая неожиданного посетителя. Возвращение мое было приветствовано ею с редким воодушевлением, можно сказать, — с энтузиазмом.

— А тебя давно уже ждут! Вот...

За сим последовали взаимные представления.

Жена испарилась в мгновенье ока, а на мое любопытство:

— Чему обязан честью? — последовал быстрый ответ:

— На предмет некоторого объяснения по поводу ходатайства вашего о выдаче свидетельства на право производства охоты.

Не речь, а прямо «отношение». Только что без нумера исходящего. И опять — «ходатайство»!

Из последовавшей затем «переписки», — иначе никак не назовешь этого канцелярского стиля беседы, — выяснилось, что исправник не решается выдать мне билет на право охоты.

Причинами столь же законного, сколь и мудрого, решения этого оказалось, во-первых, то, что он меня лично не знает, во-вторых, что он не имеет никаких доказательств моей несудимости за нарушение лесного устава, в-третьих, что ему совершенно неизвестна степень моей благонадежности, и, в-четвертых, что я живу постоянно в Петербурге и поэтому от петербургского именно исправника и должен истребовать охотничий билет!

Несмотря на всю опереточность, — чтобы не сказать более, — этих оснований, я все же попробовал было возражать и доказывал обязанность исправника выдать билет, а свое право получить его — всеми аргументами, от ссылок на действующие законы до элементарной логики включительно. Все было напрасно! «Легче верблюду пролезть в игольное ушко»...

Наконец, спустив уже три пота и чувствуя горечь во рту от длинного спора и какую-то мглу в мозгах от «исходящих» невозмутимого своего собеседника, я убедился в полной неосуществимости своего предприятия: доказать становому приставу, что белое — бело. И тогда обратился к практической стороне вопроса:

— Хорошо. Но послушайте: я приехал сюда специально на охоту и не охотиться не могу. Раз вы заведомо лишаете меня возможности стрелять на законном основании, я буду браконьерничать и охотиться без свидетельства!

К удивлению своему, по этому пункту я не встретил возражений.

На такой «компромисс» охотно пошли и даже обрадовались ему, как естественному выходу из создавшегося затруднения.

— И прекрасно! И превосходно! Это, как говорится, — и овцы целы, и волки сыты! Очень хорошо. Засим — имею честь кланяться. Супруге — мое нижайшее!

— Благодарю вас... До свидания.

Звон колокольчиков — и гость благополучно отбыл.

А я... я спрятал возвращенный мне обратно «законом установленный трехрублевый сбор», плотно пообедал и отправился на охоту... виноват: отправился браконьерствовать.

Но, господа, браконьером я стал поневоле, по одобрению, наущению и даже принуждению тех, для кого самое слово это — «браконьер» должно быть тем же, чем для гончей — след зверя, для ворона — запах падали.

Я кончил, господа! И, смиренно склонив голову, жду строгого, но справедливого суда.


(Печатается по изданию: «Охотничий вестник». 1913 г. № 11. С. 179—180.)

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить