Об охоте и охотниках (Из дневниковых записей разных лет) | Печать |
Штильмарк Феликс Робертович

 

Тетрадь № 1. — 15 февраля 1976 г. (Москва)

Второго февраля умер В. Н. Скалон, а совсем недавно я писал ему деловое письмо с вопросом — как он относится к охоте. Ответа он не успел написать. А я часто думаю об этом — постоянно мучают слова моей девятилетней дочки Наташи — «Как ты можешь убивать белок, оленей?», но при этом точно знаю, что останусь охотником, пусть даже не тем, что прежде. Охота как средство заработка (белка, соболь) — нравственный укор или оправдание? Не знаю. Где правда — вопрос моей Наташи (как ты можешь?) или в казаковском «Плачу и рыдаю»? (Рассказ Юрия Казакова «Плачу и рыдаю» опубликован в нашем альманахе — № 1. 1996. С. 4—14 — Н. Н.) Чувствую, что правда все же в доброте действия (или бездействия), а не в оправдании себя словами и чувствами. И вместе с тем, ведь это так хорошо — и тяга, и ужас перед смертью, тобой причиненной, и радость удачи — все вместе. Неужели все это — только зло?!

 

Тетрадь № 6. — ( Москва — Красноярск — Бор — Верхне-Имбатское — р. Елогуй, базовое зимовье охотников Смирновых).

Р. Елогуй, «Ребячья» избушка — октябрь, 1982 г.

...Я не верю в аморальность охоты. Заповедь «не убий» относится только к убийству человека, а не животного. Мы убиваем живое при каждом шаге и даже вздохе. Люди едят мясо животных — на огромной части Земного шара просто не могут без этого существовать.

Многие охотники отличаются особой чувствительностью, нежностью и чуткостью души, что не мешает им стрелять. Вспомним хотя бы Исаака Левитана на тяге, когда, морщась, он говорит Антону Чехову: «Голубчик, ударь его головкой о ложу». «Одним красивым созданием стало меньше на свете, а два дурака пошли домой чай пить», — пишет Антон Чехов в письме, рассказывая об этой охоте с Левитаном.

Почему охотником был нервный и чувствительный Левитан, а не более сильный и уравновешенный по натуре Чехов? — В охоте очень велик элемент азарта — во-первых; во-вторых — тесное общение с природой было очевидно необходимо именно Левитану.

Сочетание в охотнике нежности и жестокости, лиричности и ловкости — один из самых удивительных парадоксов и противоречий. Нет сомнения, что любовь к природе развивается в процессе ловли, добычи, и так же ясно, что момент потребительской добычи возобладает в охоте над ее эмоциональной стороной, и это есть реальная угроза самому понятию «любительская охота».

Страшна не охота, а страшное в своей жестокости — не к животным, а к себе самим — механическое добывание. Вспомним — не охоту, не добычу, а прямое уничтожение животных — сайгаков с автомашин, северных оленей на переправах — с лодок, лосей — с вертолетов. Конечно, и прежде людям приходилось устраивать бойни, чтобы реки текли кровью, но это вынужденно, оправданно и все-таки не столь отвратительно.

Не могу больше ездить на открытие утиной охоты, которую когда-то очень любил, — из-за канонады, которую могут рассматривать как праздничный салют во славу охоты.

Но вот как оценить неумолкающий рев лодочных моторов, ведь палят из лодок, охотник не ходит пешком, не гребет веслом, он сидит или стоит в лодке-катере, прочесывает всю округу и уничтожает все на своем пути. Аморальность не в самой охоте, а в духе потребительства. Нет, не мораль, даже не жестокость, а именно техника губит охоту.

Только последние эстеты охоты сохраняют традиции добычи на глухарином току, на тяге, на зайцев с гончими, преобладает же, господствует техническое добывание — мотор, «Буран», вездеход, вертолет...

Конечно, на этом фоне нельзя отрицать справедливость упреков «антиохотников», хотя и доводы, и сам тон, и концепции их совершенно неубедительны и не жизненны.

Охоту нельзя запретить, как нельзя запретить людям их естественные отправления или употребление алкоголя (это — особая тема). Но нет в охоте — особенно нынешней — предмета для гордости, незачем охотнику или охотоведу бить себя в грудь, возглашать себя защитником и другом природы, отстаивать свое превосходство над теми, кто не охотится. Мы правы, но не следует нам хвалиться, скорее можно даже склонить голову, покаяться, да — грешен, убивец, охотник, но что делать — все люди, все человеки, ничто нам не чуждо, охота — тоже. Каждая палка о двух концах — есть в охоте и своя прелесть, и свои тяготы...

(Далее — две страницы — черновые варианты стихотворения. И конечный результат этого стихотворчества — приводимое ниже стихотворение — Н. Н.)


К вечному спору охотников и противников охоты


Охоте быть или не быть?

Опять бушует спор лукавый.

Как же противникам внушить,

Что оба правы и неправы?


Любить природу без ружья?

Какое странное желанье!

То как застолье без вина

Или любовь без обладанья.


Охота — труд, охота — спорт,

Она всегда была и будет,

Но все же этот разговор

На мысли горькие наводит.


Пора охотнику признать,

Что доблести в охоте нету,

И коль идешь ты убивать,

Не стоит хвастаться об этом.


Да, ты ни в чем не виноват,

Коль не нарушил наших правил,

Своей добыче будешь рад —

В дом продовольствие доставил.


Но помни, вещие слова

Сказал Толстой — «забава злая».

И нет причин для торжества,

Коль звери плачут, умирая.


Ружье на полку не кладу,

В тайге я жалости не знаю,

Но быть за это мне в аду —

Я приговор тот принимаю.


Охоту запретить нельзя,

В охоте есть и своя прелесть.

Но хвастать незачем, друзья,

Не лучше ли... вернее целить?


«Ребячья» избушка на Елогуе — 19 ноября 1982 г.

Охота — говорит энциклопедия — есть добывание диких животных, находящихся в состоянии естественной свободы. То есть, убить лося в загоне не есть охота, если же он бредет по лесу — да, охота. А как понять случай, когда зверь переходил кольцевую автомагистраль вокруг Москвы и был сбит автомобилем? Неумышленно — несчастный случай, дорожное происшествие, а коли нарочно — то уже охота, да еще с применением технических средств...

Охота — древнейшее занятие человечества, один из источников становления человеческого общества, важная и в свое время даже основная отрасль древнего хозяйства. Да и в наше время охота не утратила своего народно-хозяйственного значения. На просторах нашего обширного Отечества с его лесами, горами, водами, такое множество диких зверей и птиц, что было бы слишком опрометчиво сбрасывать со счетов вклад охоты хотя бы в одно только продовольствие (мясо, дичь).

А пушнина — «мягкое золото»? Конечно, сегодня объемы экспорта пушнины не сравнятся с такими ресурсами как нефть и газ, но все-таки без традиционной пушнины трудно представить себе наш экспорт.

Русский соболь, русские куницы, рыси, лисы, белки служат украшением и даже эмблемой отечественных природных богатств, своеобразным символом Российского богатства. Ведь мы уже убедились, что волшебница-химия с ее синтетикой не смогла снизить ценность природных мехов. Настоящий жемчуг, алмаз, рубин никогда не потеряются на фоне изобилия искусственных драгоценностей. Так и пушнина. А кто ее добывает? — охотник, промысловик! Охотой в той или иной степени сейчас занимается... (видимо, предполагалось уточнить официальные данные — Н. Н.) людей, общий объем охотпродукции выражается цифрой..., фактически же он гораздо больше, потому что не все учитывается.

Как и почему человек становится охотником? Ну, если он вырос в глухой деревушке, окруженной лесами, если его отец хаживал в тайгу на лыжах, приносил домой добычу, если в сарае всегда стоят лыжи, а в сенях — ружье, то понятно. В Сибири есть деревни , где все живут охотой, она для местных жителей так же естественна и повседневна, как автобус для горожанина. Но, скажем, мне — коренному москвичу — как было приобщиться к охоте?

Я был типичным городским ребенком, воспитанным в семье, погруженной в сугубо интеллигентные занятия (родители — научные работники). Почему же мне так памятны таинственные сосудики с разновеликой дробью, таинства отца с развешиванием зарядов и набивкой патронов?

Мой отец был великим выдумщиком, он сам придумывал замысловатые игры — то в пиратов, то в сложные войны со взятием крепостей — и такой же игрой для него была охота. Да, теперь, когда мне самому вдвое больше лет, чем было тогда, до войны, моему отцу, я хорошо понимаю, что охота — это одна из любимых и азартных игр для взрослых людей — во всяком случае, такой она была прежде. Многие ее атрибуты — звуки рога, своры собак, торжественные выезды — создавали атмосферу праздничной игры. Отголоски таких ритуалов сохраняются и поныне.

В любительской охоте, как известно, важно все, начиная с первых приготовлений, кончая возвращением из похода. Но ожидание, подготовка — всего важнее! Набивая патроны, развешивая на аптечных весах крупицы пороха и свинца, охотник не только любуется этими предметами — мерками, обжимкой, капсюлями, нет, он уже заранее видит себя в поле, переживает миг удачи или неудачи (последний всегда ярче и глубже остается в памяти).

Наверное, моему молодому отцу (ему тогда было немногим за двадцать пять) было приятно колдовать над патронами на глазах своего маленького сына, с упоением следившего за каждым его движением, запоминавшим названия тех или иных предметов, постепенно усваивавшим азы охотничьего дела.

Отец не слишком часто ездил на охоту и еще реже возвращался с трофеями, но мне памятна и шелковистая белизна раннезимнего зайца, и безвольно повисшая шея кряквы, но всего загадочнее казалась рыжеватая длинноносая птица со звучным названием «вальдшнеп».

Тяга. Странное слово, часто звучавшее весной в нашем доме, однажды открылось мне всей своей сутью. Было это весной 1941 года, мне тогда не исполнилось еще и десяти лет. Ничто не предвещало беды, весна была дружная, бурная, и отец взял меня на берег Москвы-реки смотреть ледоход. А уже под вечер, дома, он, возбужденный, радостный, стал быстро собираться в дорогу и, укладывая в чехол ружье, неожиданно обратился ко мне:

— Поедешь с нами на тягу? В Салтыковку, где мы зимой с тобой на лыжах катались. Помнишь? Вот туда и подадимся, как раз успеем к вечерней зорьке.

Наш сосед, Женя Ковалевский, будущий очень известный хирург-онколог, а в то время — студент медицинского института и страстный охотник — уже стучался в дверь.

Быстро добрались мы до Курского вокзала и сели в электричку, которая в то время ходила только до станции Железнодорожная. Теперь это — большой город, тогда же был скромный поселок. Мы довольно быстро миновали его и оказались на краю поля.

Здесь, почти возле самых домов, из большой лужи прямо из-под ног охотников свечой взлетел кряковый селезень. Он словно знал, что охотники еще не вынули ружья из чехлов, и поднимался не спеша, с неторопливым, будто насмешливым кряканьем. Как же засуетились, заахали охотники, переживая свою оплошность! Да и была ли оплошность — не доставать же ружья в населенном пункте! Зато как бдительны были они в дальнейшем пути, как вглядывались в каждую кочку и лужицу, но такой шанс выпадает не так-то часто.

Кончилось поле, начались перелески, мелколесье, и мы вышли на широкую полосу линии электропередачи, за которой начинался старый еловый лес. Женя ушел на другую сторону просеки, а отец выбрал местечко и усадил меня на пенек.

— Смотри сам! Смотри и слушай. Побыть на тяге весной — все равно, что верующему человеку в церковь сходить, прикоснуться сердцем к самому заветному. Вот это поют дрозды, слышишь, как выговаривают... А там, гляди, на небе появится первая звездочка. Смотри, какой закат...

Он помолчал и внезапно добавил:

— Если добуду одного, будешь ты охотником, добуду двух, хорошим будешь охотником. Помяни мое слово...

В тот вечер я видел все — и летящих вальдшнепов, и падение птицы после выстрела, помогал отцу искать ее в траве. Отец добыл двух вальдшнепов, но одного найти не удалось.

Поэтому, наверное, и не стал я хорошим, настоящим охотником. Почти не добывал крупных зверей, особых охотничьих достижений никогда не добивался да и не стремился к ним, хотя и стал я не только охотником, но и биологом-охотоведом, окончил Московский пушно-меховой институт, не расстаюсь с ружьем с 16 лет и немало свинца выпустил из него, немало птичьих и звериных душ загубил...

И все-таки ружье было для меня не источником особых радостей и не средством к жизни, а скорее — средством общения с природой или рабочим инструментом для ее изучения.

Сейчас я без гордости вспоминаю, сколько было в свое время убито птиц для изучения их питания, сбора эктопаразитов, изготовления чучел и тушек, многие из которых и сейчас хранятся в научных коллекциях.

Были и чисто охотничьи вылазки за дичью — на зайцев, на открытие утиной охоты, за лосями. Но самое главное для меня в ружье — возможность с его помощью преодолевать самые сложные и трудные таежные маршруты. В моем походном рюкзаке подчас остается только топорик, котелок, чай, соль, спички да подстилка, чтобы бросить под бок у костра. Но ружье не просто кормит меня в пути, оно придает особый смысл и значимость, даже если маршрут проходит по бескрайним гарям или безжизненным на первый взгляд гольцам. Ружье не просто мой друг. Это часть моей жизни, часть меня самого и нет нужды мне сомневаться, в чьем нахожусь стане, слушая людские споры об охоте.

Но на старости лет люди склонны к размышлениям, почему же и нам не поразмышлять об охоте, о месте и роли охотника в этом мире?

Чтобы представить себе суть разногласий и сложность противоречий, возьмем для начала самые крайние точки зрения. Мне легко это сделать, потому что один из моих близких друзей, писатель, человек тонкой и нежной души, является убежденным и страстным противником охоты. Он видит в ней убийство, уничтожение живой и прекрасной жизни, великий грех против человеческого естества и сути, действие, недостойное мыслящего и чувствительного человека. Да, он ест мясо и не отвергает меховую шапку, но он знает, что его руки не обагрены кровью, что братьев наших меньших он, действительно, «никогда не бил по голове». Никакие рационалистические доводы насчет мясоедства, необходимости добычи животных и прочее на него не действуют. Он считает убийцей и палачом, наверное, не только охотника, но и рыбака, потому что рыба с кровью и чувствует боль. Примерно так же рассуждают многие женщины, особенно не соприкасающиеся с охотой и природой, считающие, что жареные рябчики на соснах растут (не могу удержаться от иронии).

Теперь обратимся к тем, кто искренне, от всей души, воспевает охоту, видит в ней не прозаическую жизненную необходимость, а высокую поэзию, тонкую романтику, неувядаемую прелесть. Охотник, — говорят они, — есть человек не просто незаурядный, но человек чувствительный, чуткий, добрый, причем именно охота воспитывает в нем эти высокие чувства. Да, охота связана с лишением жизни, но, во-первых, это — честная игра, потому что у зверя и птицы много возможностей для спасения, во-вторых, все живое смертно и поэтому нет аморальности в том, чтобы прервать жизнь животного. Это оправдано тем, что продукция охоты идет на пользу людей, охота не запрещена нашей моралью, наоборот, спокон веков считается признаком мужества.

В том, что охота есть путь не простого, а самого высокого и поэтического общения с природой, нас убеждают Тургенев и Некрасов, Аксаков и Пришвин, Хемингуэй и Фолкнер, сохранившие до конца жизни преданность охоте.

Кто же охоты собачьей не любит,

Душу свою и заспит, и погубит.

Истина, конечно не секрет, лежит где-то посередине, но нельзя ее найти методом поиска равнодействующей. Здесь — не геометрия, не физика, не точные науки, а человеческая душа, ее таинства и глубина.

Прежде всего, охота, сама по себе, очень различна и многогранна. Для промысловика, добытчика пушнины, вообще для большей части коренных жителей охотничьих глубинных мест никаких этих моральных проблем просто не существует. Добывание животных, промысел, охота для них — средство существования, источник жизни. Никаких сомнений, вопросов и тревог возникнуть здесь не может. Добавьте к этому, что живут эти люди в условиях холодного климата, где существовать без белковой пищи физически невозможно. Без мяса и рыбы здесь не живут, добыча пушнины, дичи столь же нормальна и естественна, как хлеб для землепашца. Попробуйте-ка внушить сибиряку-охотнику о мучениях соболя в капкане или лося в петле, он просто не сможет понять, о чем вы с ним говорите. Подобно тому, как под косой падает трава (тоже живое существо, кстати!), так и тысячи, сотни тысяч, миллионы зверей, птиц, рыб гибнут от рук людей на просторах Севера и Сибири. Добывают их без всякой поэтики, лирики, без азарта и любопытства или же лишь с малой примесью этих свойств (если речь идет об охоте спортивного характера). О сочувствии к жертвам, сомнениях, угрызениях совести нет и не может быть даже помина. Профессия охотника (или его свойства) в этих условиях полностью снимают все проблемы морали, неуместны они здесь. Случается, что умирающий лось поглядит навстречу охотнику укоризненным взором или слеза скатится у корчащегося в судорогах животного, но ответом ему будет лишняя пуля, чтобы оборвать ненужные мучения.

Вот только что Саня (при подходе к зимовью), разряжая тозовку, выстрелил в дятла, целыми днями деловито сновавшего по сухим соснам вокруг зимовья.

— Зачем ты его? — спросил я.

— А мой лозунг: бей все, что летает, бегает и ползает, — было мне ответом.

Старики все-таки еще во что-то верили. Василий, отец Сани, не бьет лебедя, но уничтожает орлов, губящих ондатру. Он, наверное, не стал бы стрелять дятла только ради выстрела. Другой сын Василия — Леша при мне из лодки палил в ворона. Эти будут бить и аистов, и журавлей, и казарок — всю Красную книгу, вместе взятую. И никакими проповедями не поможешь, разве что сказать, что эти птицы им самим полезны — утилитарная материальная основа — только она! — им доступна.

На этом запись обрывается.


Деревня Губино Ярославской области — 24 апреля 2003 г. (т. е. более 20 лет спустя)

Сегодня лег снег. Три дня назад, а именно — 21 апреля 2003 года был, возможно, весьма знаменательный для меня день — моя последняя охота, последний выстрел, причем — промах. Нет, не такой уж и позорный — вальдшнеп летел очень быстро и далековато, но я все же ударил, но не дуплетом, как накануне, а только из правого, и промазал.

Что ж, возможно то был именно символический салют в знак прощания с охотой, с тем, что сопровождало меня всю жизнь и стало в большей мере профессией. Во-первых, я биолог-охотовед по вузовскому диплому, во-вторых, накопил немалый охотничий стаж и опыт за свои 72 года, хотя во многом остаюсь и по сей день дилетантом. И все же есть что вспомнить.

...Мне семь лет. Отец показывает мне свою изящную мелкокалиберную винтовочку (не то «Монтекристо», не то «Геко» — не скажу теперь точно). Он учит меня прицеливаться, опершись на пуфик нашего дивана. В углу комнаты прикреплена самодельная мишень с круглым черным «яблочком», куда и следует целиться. Отец учит, что давить на спуск надо осторожно. Я так и делаю, раздается щелчок, боек щелкает по пустой гильзе.

— Давай еще разок, — говорит родитель, — целься хорошенько, представь себе, что это настоящий выстрел и попасть надо точно.

Я опять жму — вместо прежнего щелчка раздается необычно гулкий в комнате выстрел, из ствола вьется легкий дымок, а в середине черного яблока почему-то возникла небольшая дырочка.

— Молодец! Попал! — ликует отец.

Это было, стало быть, 65 лет назад... «Целые века прошли с тех пор» — до вчерашнего последнего салюта на тяге, с которой я едва доплелся домой, проглотив не одну таблетку нитроглицерина.

Родители мои до войны любили плавать на пароходе по пяти рекам (Москва, Ока, Кама, Волга, Белая — маршрут «Москва-Уфа»). Кажется, в 1939 году (пароход назывался «Некрасов» и в его ресторане можно было заказать хорошо приготовленных свежевыловленных стерлядок) родители остановились на реке Белой около села Дюртюли, где сняли в ближайшей деревне комнату. Помню, как мы с отцом плавали на остров, ловили рыбу, он стрелял уток — это было первое соприкосновение с настоящей охотой. Отец часто рассказывал о своем близком родственнике Александре Владимировиче Столярове, у которого была богатейшая коллекция ружей и великолепные ирландские сеттеры.

Но охотничья страсть не обязательно связана с огнестрельным оружием, недаром С. Т. Аксаков называл «третьей охотой» сбор грибов, еще ближе к этому понятию ловля бабочек. Я проникся этой подлинной страстью еще в пионерском лагере, когда нас отправили в начале войны в Боровое. Там, возле величественной горы Синюхи, на берегу озера, где был наш лагерь, порхало великое множество этих созданий, и я всерьез увлекся их ловлей. Сачка не было, я пользовался для ловли только шапкой. Пределом мечтаний было поймать желтого махаона. До сих пор помню тот чисто охотничий азарт, с которым я подкрадывался к бабочке, сидящей на цветке, внезапный бросок с криком «Есть!». Вот она, добыча! Никаких я не знал ни морилок, ни расправилок (это пришло значительно позже). Живой интерес к разным жукам, пестрым кобылкам, огромным зеленым «кузнецам» с их «мечами» — все это как бы предшествовало настоящей охоте.

Встречи со стаями тетеревов во время лыжных прогулок (тетерева вылетали из снежных лунок), вид пролетающих гусей и уток, разговоры о волках, задавивших около деревни корову, — все это тоже предвестники будущей неизбежной встречи с охотой.

В 1944 году, сразу же после смерти матери, отец устроил меня на две смены в пионерский лагерь на станции Калистово, что на Ярославской железной дороге, не доезжая Абрамцева. Режим там был довольно свободный, и я целыми днями болтался по лесу, собирая грибы, более всего опята и лисички, которые сушил потом на солнышке. Собрал я их довольно много и привез новоявленной мачехе (она возникла в тот же год, отец объяснил свою скоропалительную женитьбу заботой обо мне). Год спустя, уже зимой 45—46 года, особенно тяжелой в голодной Москве, мачеха пустила эти мои заготовки в ход и довольно сильно отравилась, а немного оправившись, написала отцу (он в 45 году был арестован), что я «нарочно собрал поганок для ее погибели».

Памятнее всего мне пребывание в лагере, расположенном в Марфине — но не подмосковном, а в Курской области, в бывшей усадьбе князя Барятинского, пленившего Шамиля. Лагерь был поодаль дворца Барятинских. Помню спуск к большому озеру (может быть, пруду), на берегу которого раскинул крылья огромный металлический орел, символизирующий не то пленение великого горца, не то — самого бывшего хозяина усадьбы. Там я взялся за коллекционирование насекомых уже всерьез, какие-то вожатые учили меня как расправлять и накалывать бабочек и жуков, достали дефицитные в то время булавки, расправилки и сачок. Там же я впервые снял шкурку с найденного дохлого крота и сделал из него первое «чучело» (вернее — тушку). Откуда взялась эта тяга к коллекционированию — не ведаю... Но ведь за этими чисто детскими полузабавами, полупоисками скрывался во мгле времени и Зоомузей, и Зоопарк, и обработка волков в Саратове и вся последующая моя деятельность. И, конечно, — охота.


* * *

Перечитал окончание «Вечерних раздумий» Астафьева («Новый мир», № 3, 92) и понял, что горькая его эпитафия  выстрадана. Он обобщил в ней все увиденное вокруг себя, что не оставляет места для надежд на лучшее. «Боже, Боже! Что есть жизнь? И что с нами произойдет?».


* * *

Охоту, как естественный способ общения с дикой природой (любимой мною тайгой в особенности), хотел бы оставить в активе своей жизни. Даже прощаясь со своим бренным бытием, стоя «на краю», не хочу расставаться с двустволкой (отвергая при этом карабины), не ощущаю греха убийства зверья и птиц, ибо так создан мир, где охота не более чем естественный процесс бытия, осуждать который могут (и то лишь теоретически) только самые строгие вегетарианцы. Наше скотоводство, птицефабрики, бойни, рыборазводни по своей жестокости просто несопоставимы с любительской охотой. Меня удручает только ее переход от первоначально романтического общения с природой в механизированную добычу трофеев. Будь моя воля, ограничил бы как оружейную мощь, так и многие виды использования техники непосредственно для охоты (прежде всего, конечно, авиацию и мототранспорт)...


(Печатается по изданию: Ф. Р. Штильмарк. Отчет о прожитом (Записки эколога-охотоведа). — М.: Логата, 2006, с. 492).

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить