В. И. Ленин на охоте | Печать |

Крыленко Н. В.

 

В.И.Ленин на охоте
В.И.Ленин на охоте


(Очерк взят из «Воспоминаний о Владимире Ильиче Ленине» (Сборник II. М.: Государственное издательство политической литературы, 1957.))


В последние годы своей деятельности Владимир Ильич часто искал отдыха от непрерывной работы на охоте.

Что он главным образом ценил при этом, лучше всего явствует из его собственных слов, брошенных ненароком мне во время одной из охот, когда мы вдвоем бродили по лесам и болотам Смоленской губернии в один из жарких августовских дней в погоне за белыми куропатками и тетеревами.

— Что самое хорошее, — сказал он, обращаясь ко мне, — это то, что вот за целых два дня не было ни одного телефонного звонка, ни одной записки, ни одного вопроса.

И он был прав. Никто ему там не мешал отдыхать вовсю, отдыхать от умственной работы и нечеловеческого труда, хотя бы путем физического утомления отвлекая свой мозг от напряженной деятельности, которой он был всегда занят.

Никто ему не мешал, впрочем... кроме него самого. Ибо не раз, идя с ружьем по лесу рядом со мной, он вдруг обращался с таким вопросом, который показывал, что и там, в лесу, он все же оставался с теми же, «городскими» мыслями. Он ценил и любил охоту прежде всего как средство отдохнуть, отвлечься и развлечься. Спортивный азарт, так называемая «охотничья страсть», играла для него всегда незначительную роль, хотя в полной мере и он, конечно, не был ей чужд.

Из эпизодов и отдельных охотничьих воспоминаний я передам здесь (Воспоминания написаны в 1928 году. — Ред.) лишь некоторые, наиболее интересные и характерные для Владимира Ильича. Таких эпизодов я вспоминаю три.


Один был на лисиной охоте, недалеко от Москвы, в окрестности Люберецкого завода. Это было на охоте на лису с флажками. Именно о такой охоте Владимир Ильич писал впоследствии в одной из своих статей, напечатанной в «Правде» и направленной... против меньшевиков. (См. В. И. Ленин. Соч., т. 33, стр. 181—185. — Ред.) Этой охотой, сущность которой заключается в том, что лисицу специально обтягивают красными флажками на довольно большом пространстве в круг, из которого есть только один выход, там, где становится охотник, и затем загоняют ее к этому выходу хлопками в ладоши и криками, — Владимир Ильич чрезвычайно увлекался. Ею, действительно, нельзя не увлекаться, так как именно эта охота является одной из самых красивых и в то же время самых трудных, поскольку требует от егеря, обтягивающего лису флажками, чрезвычайного уменья, а от охотника — железной выдержки.

На этой охоте нас было трое: Владимир Ильич, Иван Павлович Жуков, ныне член ЦК, и я. Мне пришлось стоять недалеко от Владимира Ильича, и я видел, как прямо на него, подозрительно обнюхивая своей острой мордочкой воздух, вышла ярко-рыжая красавица лиса. Посыпанные снегом молодые елочки закрывали от нее Владимира Ильича. Лисица шла прямо на него, а он, вместо того чтобы использовать момент для быстрого и меткого выстрела, весь так и застыл и смотрел, не отрывая глаз, на подходившего зверя, смотрел и... не стрелял. Лисица остановилась, повернувшись к нему головой. Тогда Владимир Ильич тихонько начал поднимать ружье. Этого, конечно, было достаточно для того, чтобы зверь моментально, как молния, повернулся, махнул хвостом и скрылся.

На мой вопрос, почему он не стрелял, Владимир Ильич ответил:

— Она была так хороша и так красива...

И тут же со свойственными ему добродушием и мягкой улыбкой начал себя ругать, говоря, что он — «не охотник, а... сапожник» и т. д.

Для меня, однако, было ясно, что он сознательно не хотел стрелять.

Эту черту Владимира Ильича — отсутствие того специфического безразличия, которым отличаются многие охотники, всегда забывающие, что перед ними живое существо, — отмечали многие. Так, когда однажды он был с Е. Преображенским на охоте на глухарей, он также не стрелял и в этого лесного красавца, отнюдь особенно не скорбя после того, как тот с шумом улетел. Для Владимира Ильича было достаточно того, что он слышал тетерева, видел, наблюдал во всей красе, когда в полутьме брезжущего рассвета тот пел свою песню, растопырив крылья, среди зеленой хвои могучей старой ели.

О чрезвычайной простоте Ленина в обращении с другими писали и говорили очень много. Эта черта в особенности резко сказывалась в нем в те минуты наших охотничьих экспедиций, когда ему приходилось непосредственно сталкиваться с самыми подлинными низами населения — в деревнях, в полях и лесах. И так же просто относились и они к нему.

Помню, однажды мы, трясясь в деревенских телегах, ехали по пыльной дороге на охоту. Ехать было не мало — километров с сорок. Владимир Ильич, в синей рубашке, подпоясанной ремешком, в своей серой кепке, сидел, сгорбившись, вместе с возницей, болтая о том, о сем совершенно просто и непринужденно. На другой телеге, сзади, ехали я, тот же Жуков и другой возница — мужик.

— Кто это едет впереди, уж не Ленин ли? — спросил, обращаясь ко мне, возница.

— Нет, — сказал я, — нет.

— Ну что же, нет — так нет.

По тону этого невразумительного ответа было, однако, видно, что он мне не верит ни на йоту. Он мне не поверил, конечно, потому что Владимира Ильича трудно было не узнать в то время, как портреты его находились почти во всякой крестьянской избе. Самый факт, что вождь мировой революции, сам Ленин, председатель Совета Народных Комиссаров, гроза мировой буржуазии, «диктатор», как его изображала буржуазная пресса, трясется в простой крестьянской телеге рядом с возницей, видимо, не представлялся ему в какой бы то ни было мере странным или непонятным фактом. А между тем, едва ли нашелся бы такой иностранный журналист, который бы прежде всего на эту сторону не обратил своего внимания... Эту простоту и в то же время чрезвычайную непритязательность в обращении Владимир Ильич всегда проявлял и во всех обстоятельствах.

В ту же охоту нам пришлось дня на два остановиться в крестьянской избе и ночевать на сеновале. Владимир Ильич никогда и никому не позволял за собой ухаживать, все делал сам, не позволял в чем-нибудь себя выделять по сравнению с остальными. В то же время он с чрезвычайной заботливостью и внимательностью относился к своим соратникам по охоте и как бы ставил себе в обязанность поделиться всем содержимым своего охотничьего мешка с другими. Еще меньше он позволял себе жаловаться на физическую усталость, хотя иной раз от нее ему здорово-таки доставалось.

Я помню, как однажды рано утром мне пришлось поднимать его для того, чтобы идти в лес. Владимир Ильич поднялся, и видно было, что он устал и утомлен. Я спросил, в чем дело. Он пожаловался на то, что он не спал и что его преследовала отчаянная головная боль. И тем не менее, когда я повел речь о том, что можно и не идти так рано, он запротестовал самым энергичным образом, заявляя, что не может быть и речи о том, чтобы из-за него расстраивалось отправление на болото.

С крестьянскими ребятишками он всегда очень быстро сходился, и шуткам тут с его стороны не было конца.


Не отличаясь специфическим спортивным азартом, характерным для охотников, Владимир Ильич в то же самое время умел чрезвычайно полно отдаваться процессу самой охоты, особенно если она должна была сопровождаться проявлением какой-нибудь инициативы с его стороны.

Чрезвычайно характерные вспоминаются мне две охоты на тетеревов: одна под Москвой, около Горок, а другая — километрах в 90 от Москвы, у станции Решетниково.

На первую охоту мы пришли с вечера — в деревушку, отстоявшую на 10 километров от Горок. Стоя после захода солнца на вальдшнепиной тяге, я услышал недалеко, шагах в двухстах, характерное для тетеревов чуфыканье. Это мне подало мысль, которой я сейчас же поделился с Владимиром Ильичей:

— А не устроить ли нам, — сказал я, — сейчас же шалаши, чтобы утром можно было уже и стрелять?

Владимир Ильич немедленно согласился.

Точно проследив через кусты место, где токовали тетерева, и спугнув птицу, мы оба с жаром принялись за работу. Ни у меня, ни у него не было с собой даже перочинного ножа. Сучья, прутья и колышки приходилось ломать и без всякого инструмента прикреплять их. Тем не менее, часа через полтора оба шалаша были готовы, на расстоянии приблизительно 50 шагов один от другого.

Меня уже тогда поразило то увлечение, с которым Владимир Ильич исполнял эту работу. Приспособляя наилучшим образом шалаш для завтрашней охоты, он таскал и ломал прутья, с жаром вбивал в землю сучья, заваливал их сверху.

Усталые, мы вернулись в деревушку, где тотчас же завалились на сеновал. Луна, как сейчас помню, в ту ночь ярко светила, слышно было, как вдалеке черныши начали токовать.

Три часа ночи. Вскочив, я разбудил Владимира Ильича, и оба мы бегом направились к нашим шалашам. К счастью, наши черныши еще не прилетели, мы не опоздали. Забравшись в шалаши, мы замерли в ожидании.

«Фррррр... фррр», — раздалось хлопанье крыльев, и недалеко от моего шалаша опустился первый черныш. Белые перья его хвоста веером ходили передо мной, и сквозь небольшое оконце мне был виден весь он, с растопыренными крыльями и опущенной вниз головой.

Через несколько минут слетел другой. Чуфыканье раздалось совсем близко. Я не стал больше медлить и, прицелившись, выстрелил. Шум от выстрела оглушил второго черныша, первый же остался на земле.

Когда я вылез из шалаша, мне стало очень жалко и досадно, что черныши уселись именно против моего шалаша, а не против Владимира Ильича.

Ему тоже было, видимо, досадно...

Однако и здесь он передавал свои ощущения скорее с юмором и характерным для него смешком, чем с досадой, причем указывал, что он сам виноват, потому что нужно было самому тоже пару раз «чуфыкнуть» — тогда черныши сели бы к нему...


Другой раз, на охоте под Решетниковым, нам пришлось опять с ним сидеть рядом в шалашах на расстоянии шагов сорока друг от друга. Было холодное, росистое утро. Холод пробирал до косточек. На этот раз охота была малоудачной: черныши чуфыкали где-то совсем рядом, но перед шалашами ни у меня, ни у Владимира Ильича их не было. И тогда-то я услышал, как «чуфыкает» Владимир Ильич. Правда, это было немножко не похоже на настоящее чуфыканье тетеревов, но, во всяком случае, можно сказать, что старался Владимир Ильич вовсю! Это увлечение, способность отдаваться всякому делу, даже такому, как подманивание чернышей, было не менее характерным для Владимира Ильича.


На крупного зверя мне пришлось ходить с Владимиром Ильичей только на волков. К сожалению, и тут нас всегда преследовала неудача, и заветная мечта Владимира Ильича убить волка не осуществилась.

Характерным для него было тут стремление извлечь из охоты пользу. Он считал себя как бы морально обязанным уничтожить хотя бы одного волка, поскольку вообще вопрос об уничтожении волков в то время рассматривался чуть ли не в Совнаркоме. Помнится, как однажды мне пришлось с Владимиром Ильичей пробираться поздней ночью к деревне Заболотье, куда мы отправились за утками. Из соседней деревушки до Заболотья было километра три. Я решил вести всю компанию — нас было четверо — сокращенной дорогой и в результате сбился с пути. Ночью в поле, на холодном ветру, утопая по щиколотку в жидкой глине, налипавшей огромными комьями к сапогам, мы почти выбивались из сил. Лошади были отправлены вперед, на чью-либо помощь или встречу ночью, в чистом поле, конечно, рассчитывать не приходилось.

Владимир Ильич предложил всем идти назад, в первую деревню. Мы отправились. Я ругал себя за то, что не сумел правильно ориентироваться в направлении, другие негодовали, что зря прошли полтора километра по такой тяжелой дороге.

Только часа через полтора мы добрались до деревни. За все это время я не слышал от Владимира Ильича ни одного слова укора, ни одного упрека. Он видел, что я сделал все, что мог, и что в темноте в поле действительно было трудно найти правильную дорогу.


Каков был Владимир Ильич как стрелок и охотник?

Можно прямо сказать, что стрелял он недурно, хотя сам про себя всегда говорил, что он не охотник и стреляет неважно. Особенно он любил охоту на вальдшнепов. Тут, конечно, сказывалась красота обстановки, в которой протекает эта охота. Ему, видимо, доставляло громаднейшее удовольствие наблюдать за полетом птицы, он с восторгом всегда передавал о том, как она прошла, как красиво изгибала при этом голову, как обрисовывался в вечерних сумерках ее длинный нос.

Единственным, что доставляло ему немало огорчения, было то, что он никогда отчетливо не мог услышать характерного для вальдшнепиной тяги хорканья птицы.

Когда, бывало, говоришь ему: «Слышите, вот хоркает, вот летит», — он всегда вытягивался, вслушивался, потом махал рукой и с искренним огорчением говорил:

— Нет, не слышу, ничего не слышу!

Еще одну черту следует отметить у Владимира Ильича.

Он никогда не позволял себе ругаться, в то время как обычно даже у наиболее культурных представителей охотничьего мира в лесу, в поле и на болотах языки развязываются — и ругань, обыкновенно, что называется, висит в воздухе. Ильич себе этого никогда не позволял.

 

В.И.Ленин на охоте
В.И.Ленин на охоте