По страницам книг и журналов | Печать |

Обозреватель

 

Калидаса об охоте

Охота — один из самых древнейших видов спорта. Предметы бытового обихода, сохранившиеся от незапамятных времен, чеканка на монетах давно погибших царств и народов, рисунки на обломках старинных жилищ, обнаруживаемых при раскопках, памятники начальной письменности, — все это те или иные следы охоты, издревле сопутствующей человеку.

Государственное издательство художественной литературы выпустило в 1956 г. том избранных произведений великого индийского поэта Калидасы, жившего полторы тысячи лет назад — в V веке новой эры. В замечательной драме «Сакунтала», помещенной в этом однотомнике, встречаем такую похвалу охоте, вложенную поэтом в уста полководца (действие второе, стр. 101—102):

— Охоту считают грехом, но царю она ничего не приносит, кроме хорошего. Посмотрите на него:

Выпрямилась грудь от напряженья

При спусканье стрел от тетивы.

Весь он загорел под солнцем жгучим,

И ни капли пота на лице.

Худощав, но мускулист и строен,

Соразмерно силен и красив,

Горный слон не может с ним сравниться

Жизненностью, видимой во всем.

Победа высокому повелителю! Лес полон следов от красного зверя, добыча близко. Что может быть лучше охоты?..

Тело охотника — в мускулах, сильное, легкое,

Он научается видеть у красного зверя.

Как отражается страх или гневность в уме;

Знает охотник высокое счастье — метиться

В цель, что меняется быстро в проворном движенье.

Между услад, где такую другую найдешь!..

(Перевод К. Бальмонта)


Переводя возвышенную патетику Калидаса на более прозаический язык, нельзя не отметить, что поэт древности очень хорошо выразил здесь влияние охоты — спорта на здорового человека.

В этом отношении Некрасов в своей знаменитой «Псовой охоте» как бы перекликается с Калидасой, говоря об охотнике:

«И до седин молодые порывы

В нем сохранятся, прекрасны и живы».

 

Социальный смысл охотничьей сцены в «Войне и мире»

Чрезвычайно интересные суждения о псовой охоте находим в журнале «Новый мир» (№ 9, 1957 г.), в статье Мих. Лившица, посвященной полемике со словенским литературным критиком И. Видмаром о творчестве Л. Толстого.

И. Видмар утверждает, что «ценность художественного произведения не зависит от того, правильно или неправильно, реакционно или прогрессивно, полезно или вредно направление мысли художника», то есть отрывает творчество от живой жизни, от действительности, лишает его, по существу, идейной направленности.

Для доказательства своей теории И. Видмар выбрал, как «чудо искусства», сцену охоты из романа «Война и мир».

Тов. Лившиц, оперирующий в полемике с И. Видмаром известными статьями В. И. Ленина о Толстом, замечает: «Чудо здесь, без сомнения, совершилось, но чудо искусства, созданное могучей кистью Толстого, имеет прямое отношение к его общественным идеям. Да, мы читаем сцену охоты “ради крестьянского голоса Толстого”, мы наслаждаемся ею именно потому, что этот голос доходит до нас, несмотря на строгое запрещение И. Видмара».

И далее т. Лившиц дает очень вдумчивый и глубокий социальный анализ сцены псовой охоты в «Войне и мире», перемежая этот анализ разносторонней характеристикой охоты.

«Прекрасно написан Толстым осенний пейзаж: эта земля, еще мокрая от дождей, но уже схваченная слегка утренним морозом, полосы выбитого скотом озимого и светло-желтого ярового жнивья, вершины, покрытые лесом, и это небо над ними, которое тает и будто спускается на землю. Но пейзаж сам по себе еще не составляет чуда в литературе. Люди среднего дарования часто способны рисовать явления природы или описывать внешность людей и обстановку их жизни. С другой стороны, бывают великие литературные произведения, в которых такие описания не играют никакой роли. Труднее писать диалог, речи людей. Настоящий художник безошибочно узнается по этой удивительной способности найти верное слово, определить, что именно должен сказать в данных обстоятельствах тот или другой человек. Малейшая фальшь в разговорах действующих лиц всегда выдает слабость таланта. У Толстого, разумеется, этого нет. В сцене охоты все говорят своими словами, и говорят верно. Не только ловчий Данила или крестьянские девушки, когда появление Наташи верхом на коне дает им повод обсудить этот неслыханный факт (“Аринка, глянь-ка, на бочкю сидит! Сама сидит, а подол болтается...”), но и сами господа на своем более бесхарактерном и вялом языке выражают свое отношение к происходящему, как живые липа.

И все же речи людей также не самое важное в искусстве. Самое важное то, что происходит, сама фабула охоты в более глубоком смысле этого слова... Здесь основной фокус, в котором собираются все лучи, освещающие картину как целое. Это источник ее поэтического обаяния, реальная связь вещей и человеческих отношений, то, что в конечном счете дает пейзажу его настроение, а разговорам людей и всем разнообразным звукам, наполняющим осенний воздух в это свежее утро, их смысл и особую красоту. То, что происходит, есть само содержание дела или, если угодно, это гениальное развитие мысли, заложенной в его объективном содержании.

“Охота, охотник!.. Что такое слышно в звуках этих слов? — спрашивал С. Т. Аксаков. — Что таится обаятельного в их смысле, принятом, уважаемом в целом народе, в целом мире, даже неохотниками?” Охота — благородный пережиток тех времен, когда простая жизнедеятельность животного соединялась с первыми шагами общественного труда. Замечательно, что по мере развития цивилизации охота не исчезает из поля зрения человека, она только становится более свободной от чисто утилитарного назначения, приобретает известную самостоятельность как полезная игра сил. Человек играющий, homo ludeus, представляет собой интересный предмет для писателя. Но охота не только игра. Она является испытанием воли, требует напряжения всего человеческого существа, подвергает его опасности. Между охотой и простым убийством животных — большая разница. В короткое время от появления волка, бегущего прямо на него через пустынное поле, до первой схватки матерого зверя с собаками Николай Ростов успел пережить все — и счастливейшую минуту своей жизни и полное отчаяние. Боязнь стыда, опасность, волнение, кровь — зачем все это? Затем, что охота является как бы жертвой, искупающей уход человека от природы, она снова ставит его лицом к лицу с ее простой и суровой жизнью.

Вспомните этого волка, схваченного живьем благодаря искусству ловчего Данилы. Свесив свою лобастую голову с закушенною палкой во рту, большими стеклянными глазами смотрел он на всю эту толпу собак и людей, окружавших его. “Когда его трогали, он, вздрагивая завязанными ногами, дико и вместе с тем просто смотрел на всех”. Вспомните восторженный визг Наташи, которым она выражала все, что говорили другие охотники своими особыми репликами. “И визг этот был так странен, что она сама должна бы была стыдиться этого дикого визга и все бы должны были удивиться ему, ежели бы это было в другое время”.

Толкуйте после этого, что картина, нарисованная Толстым, безразлична к содержанию его идей! Неужели нужно объяснять, что тема охоты не является случайностью в русской литературе XIX века, что она вошла в нее вместе с обращением к природе и крестьянскому быту, что Лев Толстой — глубокий писатель и строгий критик цивилизации — не мог пройти мимо этой темы, богатой общественным и психологическим содержанием? Действительно, “фабула” охоты всегда привлекала Толстого, как в те времена, когда молодой автор “Казаков” преклонялся перед естественным законом жизни, воплощенным для него в образе лесного бога, старого охотника Ерошки, так и впоследствии, когда страстный обличитель своего класса отрекся от этой барской потехи и осудил ее вместе с другими проявлениями чувственной природы человека — ненавистью к врагам, любовью к женщине, интересом к нагому телу в искусстве и, наконец, вместе с самим искусством.

В глубокой древности охота была общественным делом людей. Когда общество разделилось на классы, она стала привилегией господ вместе с ношением оружия. Накануне французской революции droit de chasse — одно из самых ненавидимых сеньоральных прав. Таким образом, тема охоты не стоит вне всяких социальных измерений. С давних времен в крестьянской среде, поглощенной строгим порядком земледельческих работ, охотник считался странным исключением, чудаком. Напротив, для барина охота есть признак принадлежности к господствующему сословию. Она является также наравне с войной той сферой, где проявляется его личная доблесть, его широкая натура, свободная от обязанностей труда, его презрение к деловым интересам. Недаром сцена охоты следует у Толстого тотчас же после неудачной попытки Николая Ростова показать себя мужчиной в помещичьем хозяйстве. Конторские счеты, транспорт на другую страницу, деньги, вексель... Не одолев управляющего Митиньку, Николай решил заняться более приятным делом псовой охоты.

Но между искусственной жизнью помещичьего дома и миром природы стоит все же мужик, и барин должен подчиняться его руководству. Во всей сцене охоты есть, в сущности, только двое настоящих мужчин: это старый волк, взятый в плен после отчаянной борьбы, и ловчий Данило. Охотники-господа, хотя для них, собственно, и устроен весь этот спектакль, не являются его настоящими участниками. Они за чужой спиной; не они побеждают зверя, а их богатая охота, дорогие собаки, из которых каждая стоит, может быть, целой деревни. Сами по себе они люди будто не вполне взрослые, нуждающиеся в опеке, как старый граф с его нянькой — камердинером Семеном. Даже для Николая охота — это экзамен, а тот, кто испытывает себя, еще не вполне тверд. Внутренняя нетвердость заставляет его немного заискивать перед Данилой, презирающим всех, в том числе и своего барина, хотя презрение это не обидно, ибо “Данило все-таки был его человек и охотник”. Этот дикарь, чье появление в комнате, несмотря на его небольшой рост, “производило впечатление, подобное тому, как когда видишь лошадь или медведя на полу между мебелью и условиями людской жизни”, ведет себя на охоте, как штурман в “Буре” Шекспира,— ему должен подчиниться сам король. Когда старый граф упускает волка, Данило ругает его неприличным словом, и граф виновато молчит; вспомнив потом свое столкновение с крепостным охотником, он говорит ему только: “Однако, брат, ты сердит”.

Здесь открывается еще одна интересная черта этой темы, развитая Толстым. Как всякое серьезное испытание, охота переворачивает социальные отношения, и на один миг все, что тянется кверху или книзу, все ступени и ценности меняются местами. Игра становится настоящим миром, а то, другое — звания, богатство, связи, условия — чем-то ненастоящим. Но это только на один миг. И как только окончилась игра, слишком близкая к настоящей жизни, возвращается тот, другой мир, в котором барин снова волен над телом и даже над самой жизнью своего человека.

Вот куда клонится поэтическая справедливость в сцене охоты. Попробуйте нарушить ее, и все обаяние чуда растает, как дым. Сделайте Николая Ростова героем, за которым следует толпа таких людей, как Данило, лишите нас легкой иронии, с которой написан старый граф на своей смирной лошади, удалите все, что заставляет читателя с каким-то сочувствием следить за неравной борьбой волка против целой оравы людей и собак, измените все это — и у вас не будет Толстого.

Даже язык, которым написана сцена охоты, как бы неловкий, с вереницей всяких “бы” и других частиц, нарушающих плавность речи, с небольшой примесью грубоватых деревенских выражений и охотничьих терминов, с постоянным повторением одних и тех же слов, этот своеобразный, более осязаемый, чем обычно, язык Толстого есть язык его собственной мысли.

Чтобы понять до конца связь идейной поэзии Толстого с поэтическим обаянием нарисованной им картины, нужно вспомнить еще одно лицо, принимающее участие в сцене охоты. Это — старый чудак, мелкопоместный дядюшка. Такие оригиналы встречались во всех слоях русского дворянства, и самое их чудачество было своеобразной гримасой, невольным признанием уродства крепостных отношений. Дядюшка, кроме того, был небогат, следовательно, заслуживал только снисходительного отношения — таким мы и видим его, видим глазами Ростовых в начале всего эпизода. Но весы поэтической справедливости колеблются; их колебание заставляет нас волноваться, когда начинается соревнование охотников, возбужденных травлей зайца. Дядюшке, кажется, не выдержать этого соревнования. “Что мне соваться! Ведь ваши — чистое дело марш! — по деревне за собаку плачены, ваши тысячные. Вы померяйте своих, а я посмотрю”.

Где-то в глубине души мы уже знаем, что это отношение сил должно измениться в пользу дядюшки. Если этого не будет, то не будет и радости, которую дает произведение искусства. Нам вовсе не нужно, чтобы добродетель “положительного героя” была вознаграждена, чтобы дядюшка получил наследство, сделался генералом, чтобы весть о его достоинствах дошла до самого государя и т. д. Все эти важные вздоры теперь никому не интересны. Но — удивительное дело! — мы, люди другого века и других общественных интересов, радуемся тому, что дядюшкин кобель Ругай оказался угонистей, чем широкозадая Милка и красавица Ерза. Мы знаем, что так должно быть, и чувствуем удовлетворение от того, что тщеславие богатых охотников Ростовых и толстого Илагина в бобровом картузе посрамлено. Так должно быть, потому что настоящий человек среди охотников-господ — это дядюшка. “Вот вам и тысячные — чистое дело марш!” Если в начале охоты Николай, должно быть, смотрел на старого чудака сверху вниз, то под конец роли переменились, и он “польщен тем, что дядюшка после всего, что было, еще удостаивает говорить с ним”.

Правда, все это только охота, игра, а не та, другая жизнь, где все становится на свои места. Но есть еще одна щель, в которую проглядывает что-то большее, чем обычные отношения людей. Это — домашняя жизнь дядюшки. Когда Николай и Наташа впервые оказались в бревенчатом помещичьем доме старого суворовского солдата, они поняли, что их иронический взгляд на бедного родственника не умен. В этом доме, где все выглядело просто, но без запущенности, жил человек независимый, не искавший чужого покровительства или даже простого одобрения. “Немного погодя дядюшка вошел в казакине, синих панталонах и маленьких сапогах. И Наташа почувствовала, что этот самый костюм, в котором она с удивлением и насмешкой видала дядюшку в Отрадном, был настоящим костюмом, который был ничем не хуже сюртуков и фраков”.

А когда появляется толстая, румяная, красивая экономка дядюшки — Анисья Федоровна — с деревенским угощением на подносе, то секрет дядюшкиной автаркии (самостоятельности) становится более понятным. Этот секрет раскрывается и в патриархальном укладе этого дома, где в сенях пахнет яблоками, а за порванными ширмами слышен девичий смех и шлепанье босых ног, и в балалайке Митьки-кучера, которая не наскучила гостям, несмотря на то, что мотив “барыни” повторился сто раз. Наконец сам дядюшка настроил свою гитару, и полилась знакомая песня “По улице мостовой”. Завершение всей картины, а может быть, и всего эпизода охоты — русская плясовая в исполнении молодой графини Ростовой.

“Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала, — эта графинечка, воспитанная эмигранткой француженкой, — этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de chale давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел, и они уже любовались ею.

Она сделала то самое и так точно, так вполне точно это сделала, что Анисья Федоровна, которая тотчас подала ей необходимый для ее дела платок, сквозь смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять все то, что было в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери и во всяком русском человеке”.

Не правда ли, при чтении этих строк невольно приходят на ум слова Ленина о Толстом, взятые из воспоминаний Горького: “До этого графа подлинного мужика в литературе не было”. Как и его создание — Наташа Ростова, — Толстой подчинился той странной власти, которая всегда принадлежала угнетенной массе русского народа. Дворяне были господствующим сословием, крестьянство — основным телом нации. И первые невольно признавали этот факт в те лучшие или, наоборот, самые страшные минуты, когда жизнь как бы льется через край, так, что даже прочные устои, воздвигнутые официальным обществом, не могут ее удержать. Толстого всегда глубоко волновали такие моменты — война и охота, любовь и смерть — словом все, что делает бесполезным или, по крайней мере, ставит под сомнение преимущество, вытекающее не из личности человека, а из особых условий его общественного положения. Толстой даже по-крестьянски преувеличивал эту противоположность между природой и законом общества, как это делали за две тысячи лет до него греческие мыслители.

Вся простота и свежесть этой сцены есть результат общего взгляда на жизнь, принадлежащего Толстому и как бы разлитого в его произведении, так что нет и не может быть в нем ни одного оттенка, ни одной малой черты, безразличной к этому основному взгляду.

Одно только нужно заметить для более правильного понимания роли крестьянского голоса Толстого в образовании чисто художественных достоинств его романа “Война и мир”. В те времена, когда был написан этот роман, крестьянский голос Толстого еще не отделился от голоса консервативной дворянской демократии (обычной позиции великого писателя в этот ранний период его деятельности). В силу ряда исторических причин такое слияние двух общественных тенденций было еще невозможно, и, самое главное, оно не могло или почти не могло помешать общему художественному действию “несравненных картин” Толстого. Примером и доказательством может служить то освещение, которое получила в романе своеобразная фигура старого охотника — дядюшки, написанная с большой симпатией».

Читатель, надеемся, не посетует на нас за длинную выписку из статьи М. Лившица, — она наглядно свидетельствует о том, что и тема охоты имеет несомненный социальный смысл.

Кроме того, мы с удовлетворением отмечаем, что высказанные т. Лившицем мысли о крепостных охотниках как основных героях псовых охот полностью совпадают с мыслями, не раз высказывающимися по тому же поводу в «Охотничьих просторах». (См. статью «Образы прошлого» в № 6, «О псовой охоте» в № 7 и «О записках мелкотравчатого» в № 8. — Прим. ред.)

 

Английский писатель-охотник

Летом 1957 года в Советском Союзе гостил выдающийся английский писатель Джеймс Олдридж, автор широко известных у нас романов «Морской орел», «Дипломат», «Охотник» и др.

Д. Олдридж — страстный и разносторонний охотник, любящий не только традиционную охоту с ружьем, но и многие другие виды охот, в частности охоту с кинокамерой под водой.

А. Новиков в заметках «Большая глубина» («Огонек», № 37, 1957) сообщает интересные сведения о Д. Олдридже и о его подводной охоте.

«Из моря вынырнул человек. Взобравшись в лодку, он снял маску. Светлые, местами заметно выгоревшие волосы, волевое лицо, хорошая, спортивная фигура. Он смотрит в сторону берега — там сотни загорающих на пляже людей, и там его семья. Человек в лодке — Джеймс Олдридж, английский писатель.

...С юношеских лет Олдридж увлекался авиацией. В 1939 году близ Лондона он впервые самостоятельно поднял в воздух учебно-тренировочный самолет. Потом пришло время второй мировой войны, когда ему пришлось летать в кабине бомбардировщика. Греция и Египет проплывали под крыльями самолетов, на которых летал военный корреспондент Олдридж. Он и сейчас частенько садится за штурвал.

Небо освоено. Олдридж спускается под воду.

В Австралии писатель видел изуродованных акулами людей, слышал рассказы о подводных хищниках.

Увлекшись подводной охотой, Олдридж проверял достоверность рассказов об акулах и снимал этих хищников кинокамерой.

Обычно к акулам спускаются вдвоем: один снимает, другой следит. Олдридж спускался один.

...Заряженная кинокамера накрепко завинчена в боксе. Олдридж берет два баллона со сжатым воздухом: они позволят быть под водой больше часа. Маска надета, трубка во рту. Он исчезает под водой...

На глубине Джеймс встретил сразу восемь акул. Опускаясь, он порезал руку о коралл и только позже догадался, что хищников привлек запах крови. Сейчас он продолжал снимать.

Акулы начали ходить вокруг него, постепенно уменьшая радиус. Он снимал, а круги сжимались. Начиналась атака.

Пора подниматься: кинооператору нечего здесь больше делать.

Вторая экспедиция на Красное море прошла успешно. Фильм был снят».

Будучи в Москве, Д. Олдридж, как сообщает журнал «Охота и охотничье хозяйство» (№ 8, 1957), встретился с московскими охотниками. В беседе он интересовался охотничьим хозяйством в СССР и охотничьей фауной и поделился своими впечатлениями об охоте в Египте и Канаде.

— Вернетесь ли к охотничьей теме? — спросили его.

— Охота — моя страсть, — заявил Джеймс Олдридж. — Сейчас не скажу, буду ли писать книгу об охотниках, но в каждой новой моей книге вы обязательно найдете главу об охоте.

 

Томов премногих тяжелее

Настоящий охотник, то есть подлинный любитель природы, не может без волнения взять в руки новое издание Ф. И. Тютчева — красивый, тисненый золотой том, с овальным рисунком на обложке, с портретами, автографами и виньетками в тексте.

Кроме стихотворений, отлично прокомментированных, издание содержит 70 писем поэта, часть которых печатается впервые.

Письма Тютчева являются прекрасным образцом эпистолярного стиля и по своему изяществу, остроумию и глубине законно могут быть поставлены в ряд с письмами Вольтера и Пушкина.

Что же касается стихов Тютчева, то они уже более ста лет назад вошли в сокровищницу великой русской поэзии как один из ее наиболее весомых и блестящих самоцветов.

Пушкин отзывался о стихах Тютчева «с изумлением и восторгом». Л. Н. Толстой, крайне взыскательный к поэзии, утверждал, что без книжки стихов Тютчева «нельзя жить». «Тютчев... создал речи, которым не суждено умереть», — писал в свое время Тургенев.

«Вот эта книжка небольшая Томов премногих тяжелей», — писал о стихах Тютчева А. Фет.

Поэзию Тютчева, по словам Лепешинского и Бонч-Бруевича, высоко ценил В. И. Ленин; в его кабинете находилось не только полное собрание сочинений поэта, но и сборник «Тютчевиана», содержащий эпиграммы, афоризмы и остроты Тютчева.

Тютчев — глубочайший философ — лирик и несравненный певец родной природы. Его пейзажные стихи передают цвета и оттенки природы с такой изящной простотой, которая свойственна лишь художникам безупречного вкуса и высокого стиля.

Выписываем несколько пейзажных стихотворений Ф. И. Тютчева, располагая их не в хронологическом порядке, а в порядке чередования времен года.

 

Первый лист

Лист зеленеет молодой.

Смотри, как листьем молодым

Стоят обвеяны березы,

Воздушной зеленью сквозной,

Полупрозрачною, как дым...

Давно им грезилось весной,

Весной и летом золотым, —

И вот живые эти грезы,

Под первым небом голубым,

Пробились вдруг на свет дневной...

О, первых листьев красота,

Омытых в солнечных лучах,

С новорожденною их тенью!

И слышно нам по их движенью.

Что в этих тысячах и тьмах

Не встретишь мертвого листа.


* * *

Тихой ночью, поздним летом,

Как на небе звезды рдеют,

Как под сумрачным их светом,

Нивы дремлющие зреют...

Усыпительно-безмолвны,

Как блестят в тиши ночной

Золотистые их волны,

Убеленные луной...


* * *

Неохотно и несмело

Солнце смотрит на поля.

Чу, за тучей прогремело,

Принахмурилась земля.

Ветра теплого порывы,

Дальний гром и дождь порой...

Зеленеющие нивы

Зеленее под грозой.

Вот пробилась из-за тучи

Синей молнии струя —

Пламень белый и летучий

Окаймил ее края.

Чаще капли дождевые,

Вихрем пыль летит с полей,

И раскаты громовые

Все сердитей и смелей.

Солнце раз еще взглянуло

Исподлобья на поля,

И в сиянье потонула

Вся смятенная земля.


* * *

Осенней позднею порою

Люблю я царскосельский сад,

Когда он тихой полумглою,

Как бы дремотою объят —

И белокрылые виденья

На тусклом озера стекле

В какой-то неге онеменья

Коснеют в этой полумгле...

И на порфирные ступени

Екатерининских дворцов

Ложатся сумрачные тени

Октябрьских ранних вечеров —

И сад темнеет, как дуброва,

И при звездах из тьмы ночной,

Как отблеск славного былого,

Выходит купол золотой...


* * *

Чародейкою Зимою

Околдован, лес стоит —

И под снежной бахромою

Неподвижною, немою,

Чудной жизнью он блестит.

И стоит он, околдован, —

Не мертвец и не живой —

Сном волшебным очарован

Весь окутан, весь окован

Легкой цепью пуховой...

Солнце зимнее ли мещет

На него свой луч косой —

В нем ничто не затрепещет,

Он весь вспыхнет и заблещет

Ослепительной красой.


Некрасов когда-то писал, что книжку стихов Тютчева «каждый любитель отечественной литературы поставит в своей библиотеке рядом с лучшими произведениями русского поэтического гения».

От души советуем всем любителям природы последовать этому завету великого поэта-охотника.