Еще о наболевшем | Печать |

Волков О. В.

 

(По поводу книги: Иван Зыков. Хозяин Родины своей. — Изд-во «Молодая гвардия», 1957)


Вправе ли мы, глядя на бурный рост наших городов, размах промышленного строительства, обетонирование рек, неомраченно всему этому радоваться, не испытывая одновременно некоторого беспокойства перед последствиями столь стремительного натиска на природу? Как отражается деятельность современного человека с его сказочной технической вооруженностью на естественных богатствах нашей Родины, ее климате и красоте природы, помогающей создавать красоту жизни? Совместимо ли перекраивание лика земли со всей совокупностью интересов грядущих поколений? Эти вопросы особенно тревожат, конечно, тех, кто любит лесную сень, невзмученную воду тихих речек, вольный аромат полей, не застланные клубами дыма горизонты и страшится думать, что и наша страна может когда-нибудь перестать быть краем вольных лесных просторов и благословенных степных раздолий.

Между тем в наших представлениях о положении в этой области нет надлежащей ясности. Высказываются различные мнения, существуют совершенно противоположные взгляды, зачастую обусловленные личными впечатлениями и не всегда подкрепленные достаточным опытом.

Случится, скажем, московскому старожилу после многолетнего перерыва отъехать по Курской дороге километров шестьдесят от столицы, вот он и начнет ахать: на месте шумевших здесь всего четверть века назад густых лесов — почти сплошная цепь дачных и фабричных поселков. Вплоть до Подольска не осталось и следа от пленительного пейзажа Подмосковья. Едешь, словно по Западной Германии или Бельгии: повсюду провода и стальные опоры высоковольтных линий, кирпичные трубы, развороченная земля, щетинится тут и там жидкий кустарник, кое-где клочья уцелевших, донельзя изреженных рощ, да и то... не глядел бы на обреченные деревья, опаленные дыханием большого города — больные, с сухими вершинами.

Но это, если, как богатырю в сказке, поехать направо. А вот поедешь налево, скажем, по Октябрьской дороге — совсем иная картина: по обеим сторонам пути — лес, в нем во многих местах чувствуется настоящая глубина, меньше дачных скоплений. Есть даже сплошные массивы, правда, преимущественно лиственных и заболоченных лесов. И это почти до Колпина.

Вот и не скажешь сразу, сводим ли мы начисто леса вокруг своих больших городов или никакого катастрофического зарубания нет.

Тревожат нас и сведения об оскудении водоемов: пришли в упадок не только многие рыбные промыслы, но кое-где загрустили и удильщики — переводится рыба. Но ведь существуют рыбоохрана, ихтиологические институты, принимаются меры по искусственному разведению рыб ценных пород. Кто же одолеет в этом состязании? Промысловый лов, вооружившийся «ишковками», или терпеливые усилия рыбоводов? Что, внуки наши будут иметь о белугах такое же представление, как мы о корове Сталлера, или станут, как и мы, покупать в магазинах зернистую и паюсную икру?

Леса, рыба — жизненно необходимые человеку, вольные птицы и звери — его радость и отрада — может ли это все уцелеть бок о бок с устраивающим свою цивилизованную жизнь современным, гигантски могучим человеком — вот беспокоящий вопрос, на который всем нам хочется получить исчерпывающий ответ. Поэтому любая добросовестно написанная на эту тему книга откликается на актуальные вопросы и должна привлечь пристальное внимание всех, кому дороги судьбы родной природы. Книга Ивана Зыкова «Хозяин Родины своей», выпущенная «Молодой гвардией», как раз посвящена проблеме влияния хозяйственной деятельности человека на природу, несомненно переживающую сейчас, как мы все это чувствуем, некий кризис, и заслуживает самого внимательного рассмотрения.


Приступая к ее разбору, хочется прежде всего отметить знание автором своей темы: видно, что он всесторонне и тщательно изучил все, о чем он пишет, — овцеводство, рыбные промыслы и лесное хозяйство. Им, по-видимому, не только использована обширная литература, но было потрачено немало усилий, чтобы все, почерпнутое из книг, проверить на месте, вникая во все мелочи. Автор кочевал с отарами овец, жил на Каспии с рыбаками, коротал длинные дни сплава с плотогонами. Благодаря этому книга превосходно документирована и изобилует живыми и интересными подробностями. У автора зоркий глаз, и он повсюду умеет подметить характерное.

Тут же остановимся и на втором большом достоинстве книги. Она написана хорошим, популярным и вместе с тем вполне литературным языком. Книга, не будучи по существу художественным произведением, полна поэтических описаний, метких сравнений, выпуклых образов, и самые сухие статистические данные в ней изложены занимательно и воспринимаются легко. Нам особенно понравились описания природы — лаконичные и сочные, они производят впечатление маленьких живописных акварелей, Приведем несколько таких удачных, на наш взгляд, сравнений и описаний:

«Глядишь в окно вагона (на песчаные холмы — О. В.), как в иллюминатор пароходной каюты, и удивляешься, почему не качает» (стр. 26).

«Дыни... похожие на гигантские яйца чудовищной птицы» (стр. 77).

«Отара с минуту переливалась на одном месте» (стр. 32).

«Поверхность руна — как у кочана цветной капусты» (стр. 77).

Позволим себе привести более длинную цитату:

«Среди спокойных, ровно окрашенных вод Ильменя и полоев речные русла кажутся сверху дорогами, по которым движутся бесконечные отары кудрявых темно-рыжих овец» (стр. 104). И дальше:

«...замирает течение реки, перестают катиться коричневые водяные клубки с коричневой мутью... темно-рыжие овцы складывают здесь свое руно» (стр. 103). Прекрасный, запоминающийся образ.

Хорошо написаны главки «Колхозное море», «Звезды на привязи», ряд других разделов; читателя захватывает красота белых ночей, пленяет хрупкая лесная тишина — в эти описания вложено много искреннего чувства. Единичные стилистические погрешности и редакторские промахи (вроде: «Устранить пятно на карте», стр. 45, «Перед нами факт противоречья между всем характером земли в Казахстане и организмом тонкорунной овцы», стр. 49, «Всего столь многочисленного впоследствии потомства», (стр. 72) буквально останавливают при чтении — так редки они и неожиданны в книге.

Отмеченное нами выше знание им своего предмета «вширь и вглубь» привело в ряде случаев к перегруженности подробностями. Интересные сами по себе, они нарушают ход повествования и подчас растворяют главное во второстепенном. Автор то углубляется в зоотехнические дебри овцеводства, то посвящает по нескольку страниц пересказу давно отшумевших и решенных споров с морганистами; затем входит в мельчайшие детали приготовления икры, рассказывает об образовании планктона или годичных колец деревьев, а не то — с увлечением, но поневоле скомканно и мимоходом — говорит о деревянном зодчестве или сказителях Севера. Внимание читателя распыляется, растекающиеся во все стороны побочные ручейки дают сильнее почувствовать несколько искусственное построение всей книги, составленной из отдельных очерков, недостаточно строго объединенных в одно целое.

В этом смысле особенно показателен раздел, посвященный овцеводству: в сущности, он имеет лишь косвенное отношение к теме книги. Пусть когда-то, уже с первой половины прошлого века, говорилось об оскудении русского тонкорунного овцеводства и рассказ об его восстановлении, тем более мастерски изложенный, представляет несомненный интерес, но почему автор приводит историю этой отрасли животноводства в подкрепление своей основной мысли, что современный человек настолько могуществен, что стал безгранично властен над дикой природой.

Спору нет, человек сумел вырастить новые породы овец, приспособленные к горным и пустынным пастбищам, как ему удалось вывести множество самых разнообразных пород других домашних животных и птиц, но ведь овца одомашнена уже с добиблейских времен и ее размножение, совершенствование и приспособление к варьирующим требованиям рынка никак не связаны с тем, что делается в дикой природе, чье оскудение оспаривает автор. Пример с овцеводством тоже непригоден в этой полемике, как если бы кто, желая доказать обратное, стал ссылаться на упадок коневодства. Ведь те, с кем автор полемизирует, плачут (как он выражается) вовсе не об упадке тонкорунного или мясного овцеводства, а об истреблении лесов, рыбы, дичи, порчи дикой природы.

Нам кажется, что Иван Зыков, блестяще доказав, что в советское время тонкорунное овцеводство возродилось на новой основе, ни на шаг не продвинулся к своей цели — убедить, что нет основания бить сейчас тревогу по поводу вреда, нанесенного человеком дикой природе.

Оговоримся сразу: излагая в двух других разделах книги вопросы рыбных промыслов и лесного хозяйства, автор проводит едва ли не знак равенства между этими двумя видами хозяйственной деятельности человека и овцеводством, доказывая, что рыбу и лес пора разводить так же, как кур на птицеферме или капусту на огороде. Однако нам это предвосхищение будущих достижений кажется чересчур смелым и недостаточно обоснованным, и мы отказываемся пока что ставить эти три отрасли хозяйства в один ряд. Мы, например, ничуть не сомневаемся, что человек когда-нибудь научится летать на Марс и, вероятно, извлечет из этого ощутимую пользу, но считаем преждевременным основывать на этом какие-либо хозяйственные расчеты.

Автор с уверенностью говорит о временах, когда осетроводство и другие способы искусственного разведения промысловых рыб будут с лихвой восполнять урон, нанесенный рыбным промыслам из-за изменения режима рек и главным образом в дельте Волги, исчезновения естественных нерестилищ, употребления человеком все более и более беспощадных орудий лова. В вопросе с красной рыбой, как и в других отраслях рыбоводства, автор проявляет крайний оптимизм.

Нельзя не согласиться с тем, что в области разведения рыб достигнуты успехи, может быть и значительные, но сколько еще придется экспериментировать. Внимательное чтение рассказов автора о состоянии наших рыбных промыслов привело нас к следующим выводам:

1. Налицо несомненный их упадок, об этом автор говорит открыто: «рыбы в море становится меньше. Судьба Волго-Каспийского стада вызывает тревогу и надо принимать меры, чтобы сохранить богатство. Каспий устал от обловов», «запасы Азовского моря подорваны», «улов сигов на Волхове упал с четырех тысяч четырехсот шестидесяти центнеров в 1922 году до десяти центнеров», и так далее.

2. Приняты энергичные, но не рассчитанные на ближайшее будущее меры, чтобы найти способ предотвратить окончательную гибель промыслов проходных и полупроходных рыб.

3. Еще очень и очень преждевременно говорить — удастся ли опровергнуть мнение американского ученого Дарлинга, что «плотины неизбежно приводят к биологическим пустыням в водоемах». Может быть, нет, а может быть, и да, скажет, вероятно, каждый, кто прочтет книгу Зыкова, потому что описанные им эксперименты в рыбоводстве поселяют немалое сомнение в конечном успехе, хочет ли того автор или нет. Поддадутся ли одомашниванию реликтовые рыбы? Не поведет ли попытка искусственного выращивания к вымиранию вида, чудом уцелевшего от мезозоя? Ученые спорят — не рано ли нам делать выводы, способные ослабить борьбу за результаты не отдаленного будущего, а завтрашнего, сегодняшнего дня.

Поскольку характер выводов автора в отношении леса примерно такой же, как в вопросах рыбных промыслов, мы коснемся раздела, посвященного лесному хозяйству, прежде чем дать им всем общую оценку.

«Виден за рекой сосновый лес — плотный частокол медно-красных стволов, накрытый зеленой крышей. И видно с пригорка, как уходит тот лес в неоглядную даль, под самый край неба» (стр. 368). Так чудесно начинает автор описание Козельского бора, каким он был в 1925 году. Он рассказывает, как недавно ездил в Козельск, чтобы проверить слухи об исчезновении бора, и обнаружил, что вокруг городка по-прежнему шумит роскошный лес. Хвала и честь, скажем мы, работникам лесничества, сумевшим не только сохранить этот ценнейший массив, но и залечить раны, нанесенные ему войной, обеспечить бесперебойное возобновление. Факт отрадный и достоверный — в сведениях, сообщаемых автором, нельзя сомневаться. Основываясь на этом примере и статистических данных по ряду областей, он приходит к весьма утешительным выводам: ни тебе переруба, ни исчезновения лесов, все-де идет хорошо и гладко, бот только в северных массивах, от Балтики до Тихого океана, недостаточно вырубают леса, а потому нечего «кузнечикам» и нытикам типа чеховского Астрова сокрушаться об исчезновении лесов.

Это утверждение автора кажется недостаточно обоснованным и вряд ли справедливо отражает истинное положение дел. Если Зыков пожелал, для подкрепления своих выводов, привести пример Козельского лесничества или ельников, выросших на «угольках», оставшихся от сведенных некогда уральскими горнозаводчиками лесов, то нетрудно сослаться на бесчисленное множество случаев, доказывающих как раз обратное: не в одной Башкирии исчезли бесследно знаменитые дубравы, не одни берега Оки обнажились там, где она раньше текла в непроходимых дебрях, и в ряде областей не так уж благополучно обстоит ныне дело с запасами древесины: стоит полистать газеты, почитать письма и горестные заметки специалистов и любителей природы, чтобы вполне оправдать тех, кто настойчиво и горячо бьет тревогу. Сошлюсь хотя бы на материалы, опубликованные в «Литературной газете» от 27 июня 1957 года под рубрикой «Снова о зеленом друге».

Личный опыт автора этих строк позволяет ему оспаривать зыковскую оценку наших лесных богатств. Если верно, что в ряде труднодоступных мест по Мезени и другим рекам европейского Севера и особенно в сибирской безбрежной тайге есть немало переспелых древостоев и сохранились великолепные боры, то справедливо и то, что в тех же краях и областях картина совсем иная там, где сплавные реки и удобный рельеф облегчали лесозаготовки. Полетайте над тайгой в пойме Енисея и Подкаменной Тунгуски, и вы увидите, сколько за официальными цифрами о запасах древесины обнаруживается кажущихся, мнимых лесных богатств. Тут и практически навсегда выбывшие из круга возобновления гигантские площадки, заболоченные после рубок, и заполненные дрянным дровяником лесосеки, и пустыри пожарищ с мертвым серым древостоем. Сколько хилых, зараженных и захламленных лесов, не представляющих никакой ценности с точки зрения лесного хозяйства. Здоровых лесных боров осталось не так уж много, если говорить о массивах, располагающих естественным выходом, и считаться с нынешним размахом заготовок.

Кому довелось видеть, какими темпами пожирает лес современный механизированный лесопункт, тот вряд ли станет ссылаться на статистику прошлого: пока деревья валили поперечной пилой и вывозили на клячах, было допустимо говорить о том, что у нас хватит леса навечно. Утверждать это сейчас никак нельзя. Для современной техники не существует безбрежных пространств. Сплошные лесосечные рубки на больших площадях в подавляющем большинстве случаев не обеспечивают естественного возобновления хвойных пород: оставляемые хохолки семенников — жертва первого шквала.

Посмотрите на крошево из молоденьких деревцев, на растерзанный растительный покров со следами гусениц мощного трелевочного трактора, и вы поймете, почему вопросы естественного возобновления ценных древесных пород на лесосеках так заботят специалистов: ведь никаким посадкам не угнаться за темпами современных лесозаготовок — об этом пока можно говорить с уверенностью.

И вряд ли справедливо уверять, как это делает Зыков, что нынешний свод леса — всего-навсего нормальная смена древесных поколений. Это в какой-то степени верно лишь для зоны тайги, но и там картина пестрая: наряду с недорубом в одних местах, немало безрасчетного свода леса и зарубаний в других. Очевидно, давно пора коренным образом перестроить планы лесозаготовок в том смысле, чтобы добывать нужную стране древесину в далеких лесах нашего европейского и азиатского Севера (как советует Зыков) и забыть на какой-то длительный срок о заготовках в центральных и черноземных областях (чего Зыков, к сожалению, не посоветовал).

Конечно, совсем неплохо, когда писатель берет вас за руку и водит по корабельной роще, заставляя любоваться стройными столетними соснами. Однако, для пользы дела, следовало бы рискнуть потревожить нервы читателя и рассказать ему со свойственной Зыкову убеждающей осведомленностью, например, о знаменитом плавнике, обложившем плотным многоярусным, двадцатиметровым валом многие сотни и тысячи миль побережья наших северных морей... Подсчитать, сколько уложено в нем делянок, лесосек, рощ, бескрайних боров... Пояснить нам, сколько выносят ежегодно в Ледовитый океан сплавные реки первоклассной древесины, откладывая ее по нашим пустынным берегам или унося по волнам, на радость незевающим норвежским и иным промышленникам.

Если бы мы всегда хозяйственно сберегали срубленное бревно, а не гноили подчас десятки тысяч кубов на катищах, не устилали ими морское побережье, ставшее в иных местах недоступным для наших поморов, немало прекрасных лесов стояло бы у нас целехонькими. Да мало ли о чем следует рассказать, если рисовать добросовестно и без прикрас картину нашего хозяйничанья в родных лесах.

Кстати: автор рекомендует, «чтобы увидеть лес во всей его взрослой силе, уйти подальше от железных дорог и больших рек, углубиться в безлюдные пространства» (стр. 400). Правда, он упускает сказать, что сделать это становится год от году труднее, а очень скоро будет совсем невозможно: безлюдие и глухие места — представления по нынешним временам зыбкие.

Скажем мимоходом, что охрана лесов от пожаров, особенно в северных областях, далеко не везде налажена так четко, как можно подумать, ознакомившись с нарисованной Зыковым почти идиллической картиной патрулирования лесов с воздуха и обуздания их страшнейшего бича. Немало бушует в иное лето свирепых лесных пожаров на необъятных просторах Сибири, и укрощают их пока что не люди, а стихии или естественные преграды. Очень жаль, что газеты ничего не рассказали о том, как горели нынче летом на огромной площади леса на Енисее, в районе Ярцева, по Сыму, Касу и Подкаменной Тунгуске, о дыме лесных пожаров, остановившем на несколько дней судоходство и самолеты, — подобная правдивая информация всколыхнула бы общественность и надлежащие ведомства, наглядно показав, что нам рано говорить о налаженной охране лесов от пожаров, как это сделал Иван Зыков.


Из всего сказанного видно, что мы, отдавая должное желанию автора привлечь внимание читателей к вопросам поистине огромных возможностей природы Советского Союза и его правдивым описаниям, все же считаем, что сделанные им чересчур оптимистические выводы создают ложное впечатление полного благополучия там, где человеку предстоит еще напрячь весь свой гений, чтобы найти выход и предотвратить надвигающуюся катастрофу.

Мы не в меньшей степени, чем автор, признаем закономерность технического прогресса, «обживания» человеком мира и устройства его на свой лад, но полагаем, что красивая и счастливая жизнь наших потомков будет во многом зависеть от того, насколько трезво и всесторонне мы будем оценивать результаты нашей деятельности, не обольщаясь иллюзиями и утешительными картинками.

Говорить об оскудении природы безусловно наивно. Остается не вполне ясным, зачем понадобилось Зыкову приписать подобные взгляды тем, кто ратует за «зеленого друга» и пишет огненное «слово о бессловесных», да еще приплести к этому, скажем прямо, не совсем грамотную теорию о том, что проповедь оскудения природы возникла будто бы из религиозных представлений. Ненаучное изложение объяснений древними природных явлений нам кажется мало уместным. Дело не в мнимом исчезновении живой материи, а в том, что человек не может не видеть, что он сейчас в своей деятельности значительно перегоняет природу.

Мы сейчас вылавливаем рыбы больше, чем ее может расплодиться, сводим больше ценной древесины, чем ее вырастает, тесним и выбиваем дичи и зверей больше, чем допустимо, чтобы некоторые виды не исчезли окончательно.

Откуда берется уверенность в том, что у нас существует какая-то особенная специфика природы, будто бы страхующая от исчезновения осетров, дроф, сайгаков, моржей; как перевелись, скажем, в свое время в Америке бизоны и бобры; как был отловлен в Бразилии последний шиншилла и как неминуемо истребятся в недалеком будущем киты и кашалоты в океанах. Или Иван Зыков станет нас уверять, что можно научиться разводить китов на манер морских свинок.

Хищническое истребление лесов в США, штаты, прежде цветущие и ставшие потом бесплодными, смытая опустошительными паводками почва, дикая фауна, сведенная к населению национальных парков и заповедников, — все это должно служить и для нас грозным предупреждением. Каньоны в Техасе образуются точно так же, как овраги в Воронежской области — принципиальной разницы нет: если мы не учтем горький опыт стран, обескровивших и искалечивших свою природу, если не выработаем к своим живым богатствам отношения, основанного на трезвом учете их объема, развития и возможностей, — катастрофа может наступить и у нас.

В отношении сохранения национальных природных богатств нашим единственным, но действительно бесценным преимуществом перед капиталистическими странами является обобществление собственности и хозяйства, и мы должны его использовать. Мы имеем все возможности разумно оберегать жизнь природы и использовать ее ресурсы в соответствии с единым, мудро продуманным и строго выполняемым планом.

Автор рецензируемой книги, к сожалению, не уделяет внимания тому, что мы считаем важнейшим залогом успеха наших усилий по сохранению природных богатств: строгому выполнению планов (Выполнение планов должно исключать их бесконтрольное перевыполнение, когда дело идет, скажем, о своде леса или вылове рыбы. Нас лично совсем не вдохновили случаи выполнения каспийскими рыбаками своих планов на 200 и 300 %, приведенные автором: откуда же браться рыбе, если основанный на строгом учете возможностей водоема план отлова превышен в три раза. А что тогда хищничество?), соблюдению правил и сроков промыслов и рубок (Вряд ли поддается учету тот дополнительный ущерб, который нанесло лесу превращение леспромхозов из сезонно в круглогодично работающие предприятия. Мерзлый грунт и снег все же защищают до некоторой степени лесную поросль и сеянцы — об этом в рецензируемой книге ничего не сказано.), суровому отпору всем попыткам нарушения границ заповедников и запретных зон, хищничеству и браконьерству во всех их проявлениях. Не секрет, что именно в области сознательного отношения населения к мерам, охраняющим целость и благополучие лесов и водоемов с их обитателями, дело у нас хромает на обе ноги. Мы недостаточно прививаем любовь к ним, слишком склонны считать, что всего у нас хватит за глаза, а потому, мол, отчего не потешиться вволю.

Зыков пишет, что рыбаки называют лов лещей и сазанов на Каспии «громкой косяков». Он уверяет, что это необычайно «спортивный», захватывающий вид промысла. Уж на что спортивней, если море на десятки и сотни километров перегорожено неводами и рыба в них, как скот в загонах вокруг бойни. Что ни тоня — десятки и сотни центнеров добычи... Черпай — не хочу, а надоест — можно, оказывается, всасывать морскую воду огромной трубой и отцеживать из нее все живое... Нет, как ни восторгается сам автор скоростью описываемого лова, у нас от выражения «громка», отождествляемого с разгромом, мороз идет по коже. Очевидно, недаром народ дал такое название.

Но только ли на промысле, где цель в какой-то мере оправдывает средства, мы наблюдаем бездушное, порой жестокое отношение к природе. Сколько зла наносит ей человек, иногда бесцельно, мимоходом, а то из-за непонимания этических норм, которые никто не позаботился ему внушить.

И вот молодой человек, которому захотелось преподнести девушке цветок черемухи, калечит, не задумываясь, все деревцо: хрясь — один сук, хрясь — другой, наконец добрался, отломил веточку по вкусу и пошел себе, не оглядываясь — нужды нет, что после него нежный весенний лесок выглядит, словно тут пронеслась буря...

Или вот еще развлечение: запастись бутылкой с негашеной известью да и метнуть ее в подходящий омуток. Вот уж когда от души натешишься — надо встать пониже взрыва по течению и проворно хватать жадными руками оглушенных рыб, пренебрегая взглянуть на молодь, серебристой скатертью устлавшей поверхность водоема...

А мчаться по мягкому бездорожью песчаной степи, так, чтобы ветер свистел в ушах, а впереди, в пляшущем свете фар, мелькали белые задки окрыленных страхом сайгаков. Ничто... угомонятся. Уже остановятся на дрожащих тонких ногах и будут обреченно оглядываться на нацеленный карабин...

Не то вот еще дивертисмент в Арктике, где вообще мало развлечений. В летнюю пору по тундровым мелким озерам, и болотам прячутся стада беспомощных линяющих диких гусей с нелетающими птенцами: ничего не стоит нагнать глупо гогочущего гусака и треснуть его по башке. Если не пожалеть усилий и набить руку, можно устроить такую «громку», пользуясь словцом Ивана Зыкова, что от всего косяка не останется ни одной птицы... Конечно, делать с убитыми гусями решительно нечего, везти не на чем и некуда, да и добыча незавидная — мясо у больной птицы дрянное, к тому же нестерпимо палит солнце, жара, гнус, так что — ну их к черту — пусть себе валяются, разметав белые крылья — весельчаки бредут к своим палаткам, устало утирая мокрые лбы и делясь пережитыми славными минутами.

Много видевший и знающий автор сталкивался, несомненно, со всем этим, знает о бессчетных случаях, подобных упомянутым, о допускаемых на местах, скажем мягко, послаблениях в деле соблюдения норм и законов по охране природы. Вероятно, не раз ему приходилось возмущаться и негодовать, глядя, как на практике уродуют и даже окарикатуривают начертания и директивы, продиктованные разумным и любовным отношением к природе, к нашим естественным богатствам.

Часто и многообразно, горестно часто и многообразно, проявляется у нас небрежное и порой надругательское отношение к природе. Бороться со всеми случаями расточительства и хищничества, привить любому подростку и взрослому, дачнику и таежнику, рыбаку и министру, охотнику и токарю культурное, гуманное отношение ко всему живому — будь то куст, скворец или ондатра, — вот, на наш взгляд, первейший долг человека, взявшегося писать о природе. Не убаюкивать завораживающими цифрами вроде миллиона икринок у одной рыбы, перспективами, как будут перекачивать воду из Ледовитого океана в Волгу, описаниями благополучия в показательном, центральном лесничестве, а убеждать каждого читателя, что решающаяся именно сейчас, нашим поколением, судьба природы, а значит и благополучие наших потомков, зависит от него и от его отношения к ней.