О культуре советского охотника | Печать |

Ливеровский А. А.

I

Где только не встретятся охотники — на привале у костра, в поезде или на собрании коллектива, — сейчас же пожалуются друг другу: «Мало стало дичи, из года в год становится меньше». «Вот в 1948 году поехал я...» И посыплются примеры один другого выразительнее о том, как было много всего, а сейчас стала «пустыня»...

Верно ли, что дичи стало меньше?

Верно. Особенно это заметно вблизи больших городов.

Очень многие думают, что процесс этот неизбежен, что с развитием производительных сил страны, когда везде строятся заводы, электростанции, поселки, города, прокладываются пути сообщения, осваиваются новые сельскохозяйственные и лесные угодья, дикая фауна нашей Родины должна уменьшаться, потесниться, уступая дорогу человеку, погибнуть или уйти в оставшиеся еще не обжитыми «глухие» края.

Так ли это на самом деле?

Разумеется, хозяйственная деятельность человека существенно влияет на количество и состав охотфауны, но отнюдь не ведет к ее уничтожению. Наоборот, при некоторых условиях может и должно наблюдаться увеличение ее поголовья.

Возделанная часть земли — луга, пашни, сады, искусственные водоемы — совершенно не исключает наличия в ней охотфауны. В качестве примера можно привести общеизвестный факт об увеличении — при одновременном продвижении их на север и восток — тетерева, зайца-русака и лося, который бродит сейчас по лесам у самых крупных наших городов. А глухарь — известный любитель глухих мест — при надлежащем к нему отношении разве не токует буквально у самых домов?

Привольно живут — лучше, пожалуй, чем где-либо глухари, — тетерева, белая куропатка, заяц, лиса и лоси на артиллерийских полигонах. А какая уж там тишина!

Чем больше трудится человек на земле, тем больше создается возможностей для его разумного вмешательства в жизнь фауны. Развитие биологической науки и свойственные нашему социальному строю технические и организационные навыки, усовершенствованные транспортные пути, при отсутствии частнособственнических препятствий, создают невиданные предпосылки для умножения фаунистических богатств. Первые же опыты в этом направлении увенчались значительным успехом. Напомним увеличение поголовья енотовидной собаки и ондатры, переселение на юг белки-телеутки и за Уральский хребет — зайца-русака.

А какие интереснейшие перспективы открываются в связи с грандиозными гидротехническими мероприятиями, осуществляемыми советским народом. Новые водоемы, возникающие по всей стране, в большей своей части легко могут быть превращены в замечательные резерваты водоплавающей дичи.

Следовательно, разумная деятельность человека, — а таковой она только и может быть в социалистическом государстве — ведет лишь к увеличению количества дичи.

Может быть, вся вина в обеднении охотфауны лежит на хищниках? Да, хищники — лисицы, рысь, енотовидная собака, волк и ястреба — вредят охотфауне, но вредителями они всегда были. Вредят они в меру определенного биологического равновесия. Возможно, что это равновесие в отдельных случаях по ряду причин и сдвинуто сейчас в пользу определенных видов хищников; так, например, в каком-нибудь районе при интенсивном промысле зайца или птицы одновременно за отсутствием знающих охотников или инвентаря (флажков, капканов) не отстреливаются лиса и рысь, но решающую роль для всей нашей территории это обстоятельство играть не может. Для иллюстрации этого положения достаточно вспомнить, сколько было дичи после Отечественной войны, во время которой хищники действовали по-прежнему, а человек на очень большой части территории Союза охотой не занимался.

Кто же, в конце концов, виновник снижения количества дичи? Это — неразумный человек. Та часть нашего охотничьего коллектива, которая еще не отрешилась от эгоистического чувства собственничества, не прониклась духом коллективизма, — это браконьеры, шкурятники, несознательные, безграмотные в биологии люди, не знающие и не любящие родную природу.

Как бороться с этими людьми?

Меры принуждения по отношению к ним, конечно, нужны. Но никакие запретительные меры и строгие законы, никакая милиция, никакие егеря полностью помочь делу не могут. Основными предпосылками для сохранения и умножения охотфауны являются: возрастающее материальное благосостояние трудящихся СССР, повышение их культурного уровня. Хищничеству неразумного человека нужно противопоставить организованную деятельность человека разумного, сознательного члена социалистического общества и в первую очередь той части этого общества, которая ближе всего соприкасается с природой, т. е. культурных советских охотников.

Это понятие довольно расплывчато, и нам кажется, что пора уже сделать попытку поточнее сформулировать его.

 

II

Что такое «культура советского охотника»?

Если человек соблюдает сроки и правила охоты, т. е. не является браконьером, то он выполняет только обязанность каждого перед законами СССР. Это — просто дисциплина.

Если охотник отменно изучил методы и средства добывания дичи — оружие, собак, повадку того или иного зверя и птицы — и при этом хорошо умеет стрелять, то он просто дельный охотник. К охотничьей культуре все это имеет отношение только косвенное.

Признаками культурного советского охотника, по нашему мнению, являются следующие: сознательное (немеханическое!) и принципиальное выполнение охотничьих законов, правил и хороших традиций; пропаганда их; разъяснение этих правил другим охотникам и неохотникам; активное участие в мероприятиях по сохранению и увеличению охотфауны; полное отсутствие «шкурятничества» и культурное поведение в охотничьем быту.

Что значит «сознательное выполнение охотничьих законов и правил»? «В законе не написано...» В предрассветных сумерках долго скакал охотник по болотистому сосняку под глухариную песнь. Все ближе и ближе она; хорошо слышны уже все колена глухой песни и даже звук распускаемых перьев. И вдруг... Замолчал петух. Щелкнул раз, другой и опять молчит.

Что его испугало? Прошедшие краем тока лоси? Ухнувший слишком близко филин? Или неожиданно выпрямившаяся примятая сапогом ветка? Неясно, — но стоит охотник согнувшись, одна нога глубоко в луже, другая на мшистой кочке. Затекают ноги, больно спине и так хочется распрямиться, шагнуть хоть вон на тот сухой бугорок! А глухарь ведь совсем близко, наверное, на выстреле — вон где-то в этом сплетении нескольких хвойных вершин. Да вот же чей-то силуэт, чуть пониже вершинки на корявом суку. Шевелит головой! Он! Выстрел!

С грохотом где-то правее и выше срывается испуганный мошник, а на мох мягко валится с корявого сука... глухарка. Стыдно ее взять даже в руки, хотя никого нет кругом.

«Глупый случай, — рассуждает стрелок. — ... Ведь в законе не сказано, что на току можно бить только поющего глухаря, а я бил глухаря, а не матку».

Нет, это не «досадная ошибка»! Закон нарушен, — уничтожена весной мать будущего выводка (где-то недалеко находится ее гнездо со стынущими яйцами), — потому что не соблюдена добрая охотничья традиция; бить только поющего глухаря.

Вылетели из-под легавой позднышки тетерева, величиной чуть побольше дрозда, пищат на лету. Хлоп! Хлоп! — и падают, сбитые «меткими» выстрелами охотника.

Бегут, хлопая по воде неоперившимися крылышками, утята. Спасаются, ныряют под самым носом челнока, и вдруг... свистящий сноп дроби накрывает всю стайку. Ведь в законе не написано, что с такого-то августа разрешается стрелять только птицу, достигшую роста взрослой. Все законно!

Но почему же, хвастаясь на привале перед друзьями своей сегодняшней добычей, вы «забыли» показать, оставив их на дне мешка, этих неполноценных тетеревят или утят с остатками пуха среди растущих, еще наполненных кровью трубочек-костышей. Стыдно?

Поет, подпрыгивает перед шалашом лирохвостый красавец косач, легкий туман стелется над побуревшей пожней. Пора стрелять! Уже хорошо видны алые цветки бровей, белая точка у плеча.

Но что это за птица чуть поближе к шалашу? Все равно. Огонь!

Замирает, словно споткнувшись, убитый косач; падает пораженная нижними дробинами тетера-матка.

Досадный случай! Стрелял-то ведь законно — по поющему тетереву-самцу из шалаша на току. А прихватил матку.

Сказано ли где-нибудь в законе, что нельзя в разрешенное время стрелять тетеревов на манок? Нет. Но разве это охота? Чаще всего жертвами ее падают незрелые выводки и очень легко зацепить случайным выстрелом матку, снующую в густой траве.

Охотник ездит или живет в одних и тех же местах. Он знает, что в Козьем болоте в выводке тетеревов осталась матка и молодая или что около деревни Борки осталось два зайца-русака. На свободной территории, т. Е. вне приписных хозяйств, закон не ограничивает число молодых, которое можно взять из выводка; количество зайцев, которое может быть взято на определенной площади угодий; относительное количество глухарей или тетеревов, могущих быть отстреленными на данном току. Но разве настоящий охотник тронет этого последнего молодого, двух оставшихся зайцев или выбьет тока?

Закон не может предусмотреть все случаи в жизни. А что же тогда может помочь?

Поведение человека на охоте — его культура как охотника.

Все ли охотники удерживаются весной от стрельбы по стайке пролетающих уток или куликов? По стайке вяхирей, по ноющему над кочковатой низиной чибису, по кроншнепам, сидящим на песчаной косе?

Идет охотник на тягу и замечает на речной излучине пару крякв. Заплыли под берег, луг сухой, подойти можно тихо, а тут еще ивовый куст удобный. «Ведь я за селезнем пойду. Выстрелю по задней — это непременно будет он!» Расстояние между селезнем и уткой часто меньше величины даже точно направленного дробового круга. Вот и падают оба, а частенько и утка одна. «Ладно, — говорит охотник, — утки — птицы пролетные, много их там на севере выводится, прилетят другие».

Тетерев, белая куропатка, рябчик, серая куропатка — птицы местные. А если посмотреть правде в глаза, велик ли процент охотников, удерживающихся от выстрела по маткам: по тетерке, белой куропатке, а тем более по самке рябчика. Многие ли воздержатся от выстрела, подойдя по укрытой снегом озими к копошащейся там стайке серых куропаток?

А стрельба весной рябчика на манок, такая глупая и опустошительная?

Можно возразить, что редкий охотник занимается этим делом. Тогда почему же весной охотничьи магазины полны свиста пробуемых пищиков? На осень охотники впрок, что ли, закупают все сразу в апреле?..

 

III

К этому же положению — о сознательном выполнении охотничьих правил — относится и другой показатель культуры охотника: знание окружающей природы и в первую очередь — зверей и птиц, имеющих охотничье или промысловое значение, их биологии.

Возьмем, например, закон о круглогодичном истреблении пернатых хищников. Можно себе представить, как он осуществляется на деле теми охотниками, сведения которых не простираются дальше деления этих пернатых на «ворон», «сорок», «орлов» и «сов».

Однажды услышал я выстрелы, как мне показалось, в самой деревне. Молодой паренек, приехавший из города с новенькой «ижевкой», бил ворон, убежденный, что они вредные: гнезда разоряют, молодым зайчатам глаза выклевывают.

Чувствую: начитался парень! Подхожу ближе, смотрю, а в руках у него... грачи! Смешно? Нет.

А вы сумеете отличить канюка от коршуна? Пустельгу от кобчика? Хорошо известно, что из многочисленных видов пернатых хищников сравнительно немногие относятся к безусловно вредным. Но много ли охотников умеют их различать по внешнему виду, полету, крику? Вот и воздерживаются некоторые охотники от выстрелов совсем или бьют подряд всех «орлов», «ястребов» и «сов».

Культурный охотник должен быть горячим пропагандистом советских законов об охоте, уважать их, помнить, что начало их положил великий Ленин еще на заре нашей советской государственности.

Часто охотники, особенно молодые, становятся нарушителями охотничьих правил и вредителями охотничьего хозяйства просто по незнанию, по наивности.

Нужно ли карать немедленно колхозного парнишку, ростом с отцовское ружье, убившего весной тетеру? Не больший ли успех принесет хотя бы десятиминутная задушевная беседа о вреде его поступка и советы, как найти и взять настоящую, не запрещенную в весеннее время добычу. Благороднейшее и нужнейшее поле деятельности для каждого бывалого охотника, знающего природоведа — работа со школьниками, юннатами, которые еще ровно ничего не понимают в охоте, но завтра найдут ружье и, выйдя в поля и леса, будут бить все живое.

Не секрет, что во многих отдаленных углах нашей страны бьют на токах и «черных и серых мошников», давят с собаками утиную нелеть, собирают в камышах яйца, не придерживаются никаких сроков охоты, считаясь только с наличием свободного времени и боеприпасов.

Остановить, разъяснить, а в злостных случаях и привлечь к ответственности — прямой долг каждого культурного охотника. Нельзя оправдывать себя тем, что сам являешься безукоризненным носителем всех охотничьих добродетелей.

Одним из самых плохих, трудноискоренимых недостатков в нашем охотничьем быту является шкурятничество во всех его разветвлениях.

Не может в душе у культурного советского охотника жить «шкурятник», хотя бы в самом скрытом виде.

Каждый из нас, конечно, мечтает — и это совершенно естественно — хорошо поохотиться, т. е. в красивой или интересной местности, а не где-нибудь на свалке случайно применить свою охотничью сноровку. Но во всяком деле есть предел, крайность, которую не следует переступать.

Начало октября. Паровоз тяжело фырчит на подъемах Карельского перешейка. Еду в Карлахти — студеный залив Ладоги, глубоко вдающийся в каменистые обрывы берега. В вагоне много охотников, спиннингистов, запоздалых грибников, мечтающих о последних рыжиках. Напротив меня хорошо и толково, по сезону одетый мужчина, опираясь на кожаную гитару ружья, рассказывает соседу: «Моя геологическая экспедиция продвигалась вместе с оленеводами. По закону местное население имеет право для личных нужд стрелять оленей и сохатых в любое время года. Мы попали в это время в места, очень богатые северным оленем. Мои провожатые стреляли их и брали только шкуру, язык и печень, а все остальное выбрасывали».

Какое безобразие, целые туши остались гнить в тундре!

Утро застало меня и рассказчика на берегу залива. Я пошел побродить вдоль камышей, рассчитывая найти там пролетную кряковую, а мой случайный спутник добыл в совхозе лодку и поплыл прямо на открытую воду, где покачивались на холодных волнах стайки чернети. Тихонько пробираясь по желтым, уже поющим на ветру свою грустную осеннюю песенку камышам, ожидая вылета осторожных кряковых, я слышал частые выстрелы на заливе.

Вот стайка нырков, как облачко, нижним краем налетела на совершенно открытую лодку. Два огонька сверкнули, несколько штук, нет, пожалуй, целый десяток птиц упал на воду. «Ах! Ах!» — отозвалось эхо в скалах и замерло на знобком ветру. Глуп саук; если подъезжать к нему по ветру, он подпустит вплотную и подниматься начнет против ветра на самую лодку. Это не стрельба, а бойня!

К вечеру мы сошлись за самоваром в чистенькой и теплой комнатке совхозного счетовода. Я был счастлив: пять кряковых, из них четыре селезня — да каких? — голубых уже, с красивыми белыми кольцами на малахитовых шейках лежали в моей сумке. Геолог вел сложные переговоры с хозяином о возможности достать лошадь или автомашину для отвоза добытой птицы на станцию. 48 сауков попали под выстрелы «добычливого» охотника.

Ночью, когда мы втащили два объемистые мешка под вагонную лавку, я задал бестактный вопрос: «Скажите, а куда вы их денете, этих уток? Их ведь и есть трудно, уж очень они рыбой пахнут». Упоенный успехом охотник ответил со смехом: «Приберутся как-нибудь, раздарю сколько можно, а с остальных хоть пух возьму». Мне не захотелось ему напоминать историю с северными оленями, он, видимо, вспомнил ее сам и, сжавшись в углу, как подшумленный глухарь, сделал вид, что уснул...

Как бы ни увлекались мы охотой, сослеживанием, преследованием, удачными выстрелами, красивой работой собаки, у каждого культурного охотника должен быть какой-то предел, и, если он его не чувствует, то пусть руководствуется, по меньшей мере, традицией наших отцов и дедов: «Не добывай больше, чем можешь потребить! Смотри, чтобы добро не пропадало. Ты не волк, чтобы рвать все стадо до последней головы. Ты человек и первый хозяин лесов, полей, рек и озер».

Но шкурятник не только тот, кто бьет, неизвестно зачем, сотню уток или десяток глухарей. Есть еще другие, чаще встречающиеся, но менее заметные виды шкурятничества. Мы назовем позорным именем шкурятника и того, кто бьет птицу и зверя в их беде.

Обледеневшая дрофа, что не может поднять крылья; заяц, прижатый к жилью осенним разливом или лесным пожаром; куропатки, спасающиеся по гумнам от снежной зимы; пролетные птицы, ослабевшие от длительной штормовой погоды; утки, зазимовавшие на незамерзающей узкой протоке — все это не объекты охоты для культурного советского охотника.

К охотничьей бескультурности относятся и бессмысленные выстрелы по самым различным вообще не охотничьим пли в этот момент еще не охотничьим зверям и птицам.

В тихий осенний денек, сидя в лесу, прислушайтесь, сколько кругом выстрелов. А все ли они «по делу»? Нет, очень многие из них направлены в березовый пень, вывеску или по глади воды или ни в чем не повинных, не обладающих ни съедобным мясом, ни ценной шкуркой животных.

Выезжает такой охотник-бахало за город редко, патронов у него много, охотничьих навыков нет, ну и стреляет во все живое — летящее, бегущее, ползающее. Дорвался! Достается ни за что, ни про что дятлам, дроздам, сойкам, грачам!

Многие ли удерживаются от выстрела по гагаре, по чайке или цапле? А зачем их бить? Чтобы поднять и бросить? Многие ли охотники, стоя на тяге, удержатся от выстрела по вышедшему на пожню барсуку? А кому он весной нужен?

Как-то летом я бродил по вырубам с легавой в поисках тетеревов. Невдалеке раздался выстрел. Подхожу — стоят два охотника. Стреляли «какого-то зверька в траве».

Подняли, потрогали — пахнет скверно, бросили. Пошли дальше, оставив на примятой траве красно-коричневого горностая.

 

IV

Все это самая настоящая некультурность, нерадивое отношение к нашим природным богатствам. Никакой не должно быть лишней стрельбы в поле — только стрельба по дичи и хищнику. Пристрелка и обучение стрельбе — на стенде.

Любят некоторые охотники дальние, как они считают, «красивые», выстрелы. «Вижу, летит далеко, потом сосчитал — около ста шагов... Взял переда, да к-а-а-к дам! Он — книзу, и вроде упал. Еле нашел его потом в кустах!»

А чаще бывает — не нашел.

Один мой приятель — дельный охотник, хорошо изучивший природу края, биологию живущих в нем зверей и птиц, верно, очень удивился бы, если бы его назвали некультурным охотником. Каждую весну он на своей любимой охоте — глухариных токах — бьет трех-четырех мошников. Это большой человек, знающий и дельный, а потому очень занятый в обычное время. Он никак не может собраться купить хорошее ружье или привести в порядок старое, не заряжает сам патроны, стреляет покупными и на охоте очень волнуется. В одну зорю он принципиально не бьет больше одного глухаря. Но вечно у него пропадают: улетают, убегают, сжимаются, роняя перья, и... исчезают подранки. Пока убьет одного, сколько у него уйдет таких подранков! ...В чем же его ошибка? Ведь даже в путевке сказано: «Разрешается отстрел одного глухаря».

А если промах или подранок? Это ведь не отстрел; и услужливый егерь, ожидая благодарности, говорит: «Да, да вы же не убили глухаря, мало ли что может случиться».

Забыта хорошая охотничья традиция: «выстрел по глухарю закрывает путевку независимо от результата».

Хвастает охотник: «Устроил молодого Дуная у лесника на хуторе, — все лето гоняет собачка. К осени готова будет». А сколько она переловит там молодых зайчат?

Спрашивать об этом как-то считается неудобным. Подумаешь, придушит там нескольких зайчат!

Попробуйте доказать такому, что он не прав?

Культурный советский охотник должен принимать живое участие в истреблении хищников и сохранении охотфауны.

В Ленинграде на дважды орденоносном заводе работает знатный токарь, он каждый год оставляет из летнего отпуска несколько дней на зиму и едет, как он выражается, «чистить свой район». Спуская со сворки своего любимца-гончака на свежем нарыске лисицы, он приговаривает: «Добывали мы с тобой, Плакун, всю осень зайчиков, а теперь послужи им же, потрави их врагов. Ах! тях-тях-тях! Полазь, собачка!»

Знаю еще одного, уже немолодого, охотника. Куда бы он ни шел на охоте, как бы заманчивы ни были ее перспективы, набредя на свежий, а иногда и не очень свежий след рыси, он сразу поворачивает на него, объясняя собаке: «Этого безобразия мы с тобой терпеть не будем, не уйдет от нас заячья смерть».

А вот примеры другого рода.

Организовывается облава на волков или на рысь. Большое, хорошее дело. Один за другим отказываются опытные волчатники участвовать в облаве: «Некогда», «Болен». А сам, глядишь, в тот же выходной день за зайчиками поехал или просидел все утро с чучелами. В чем же дело?

Потрудиться не хочется. Не проста волчья охота, не просто и рысь обложить. Надо много походить по уже глубокому снегу, катушки с флагами потаскать; да еще через задутый порошей молодняк пробиваться, где насыплет снегу с каждого деревца и за воротник, и в рукавицы, на номере померзнуть. Да придется постоять без курева часок-другой. Нет, уж проще за зайчиком!

Бродит охотник из года в год в облюбованных местах, ахает-сокрушается: «Пропадают зайчишки, пропадает перо!» — и перешагивает, будто не замечая его, свежий лисий след. Почему? Канитель с лисицей возиться, капканы ставить или во флажки затягивать, — ноги сносишь, пока добудешь! С гончими тоже плохо: гоняешь полдня, а она, проклятая, возьмет да понорится? То ли дело с зайчиками — и ходить далеко не надо, и гон послушаешь, и в удачный день полдесятка, а то и побольше косых «ухлопаешь»...

Стоит охотник на просеке. Голоса гончих все слышнее, вот-вот из елочек белячишка вывернется, а тут пожалуйте: прямо через голову летит ястреб-тетеревятник! Протянулось ружье за пролетающим хищником, но палец не нажал пусковой крючок «Почему? А что в нем толку? — рассудил стрелок. — Патрон испортишь, зайца подшумишь, в приходе когтистое желтоглазое пугало; ни славы, ни жаркого».

Этот дешевый эгоизм — прямой показатель недостатка охотничьей культуры, включающей чувство коллективной заботы: «Не только о себе и сегодня, а и о других и на завтра». Наличие такого охотничьего воспитания заставит прогреметь ружье по хищнику даже если рядом с ним летит пернатая дичь. Переведи мушку с тетерева на тетеревятника — «завтра» у тебя под выстрелом будет больше дичи!

 

V

Культурный советский охотник должен и в своем охотничьем быту быть настоящим советским человеком.

Особенно это относится к городским охотникам, проводящим свой досуг среди жителей колхозных деревень. Радушен наш народ! Случается, промокнешь до костей под студеным затяжным дождем, заблудишься в лесу и постучишься нежданно-негаданно на огонек в совсем незнакомом месте. И хоть тесновато в иной избе, и своих порядочно, и приехавшие есть, а все же слышишь слова привета: «Заходите, пожалуйста».

И вот сидишь, укрытый от непогоды, уставший, но сухой и согретый не только теплом жарко истопленной печки, а всем тем, чем душевно поделились с тобой хорошие люди в эту ненастную ночь, и думаешь: «...везде у нас я дома!» Как ценят, как тепло встречают колхозники охотника, которого знают по давним и частым поездкам, знают, что и газету он свежую привезет, и новости расскажет, и лекарство для тети Кати в городе закажет, и сенокосилку поможет наладить. «Да что говорить, знаем мы этого человека, он и медведя попугал на овсах, и лисицу одну зловредную, что повадилась на птицеферму, во флажки затянул». Хорошо такому человеку. Покажут ему, где выводки, перевезут, если надо, через озеро, проводят на станцию, да еще «гостинец» постараются подсунуть на дорогу: лукошко свежих ягод или бидончик скользких голубых груздей. «Там у вас в городе на рынок нужно ходить, а все не такие, как свои».

Нечего греха таить, есть и другие «охотники», что не задумываются полезть в несжатую яровину за переместившейся птицей, увести на целый день, без разрешения, рыбацкий челн, да еще и бросить его на том берегу. Я знал одного лихого стрельца, который считал вполне уместным — «теперь все общее» — передвигаться в своих охотничьих скитаниях верхом на лошадях, которых он подманивал где-нибудь на пастбище. Не воздержатся такие «охотники» от устройства знатной пирушки с песнями и спиртным в самую рабочую в колхозе пору и «из вежливости» пригласят бригадира или председателя. Натопчут, накурят в избе, собак к чистому ведру подпустят, людям спать до полуночи не дадут.

Не любит деревенский народ таких охотников. Называет их бездельниками, «городскими стрельцами». И облегченно вздыхает, увидев их удаляющимися на станцию.

Если заведутся такие в охотничьей семье, можете быть уверены, что они и со своими товарищами считаться не будут. Это из-за них бывают несчастные случаи на охоте. «Стоит ли спускать курки, подходя к товарищу, или разряжать ружье, внося его в дом?» — рассуждает такой охотник. Это они, не стесняясь, поспешают на гон чужих собак и торопливо прячут в мешок убитого зайца; не скрываясь, идут мимо шалаша, где поджидает птицу другой охотник.

Им непонятен такой разговор:

— Почему ты не стрелял этого русака?

— Как почему? Он ведь шел на тебя!

— Почему ты упустил лису без выстрела? От меня она была за кустом.

— Вот поэтому и упустил, что ты был за кустом и я не видел, где ты.

Культурный охотник — это прежде всего советский человек, полноправный член коллектива, впервые в истории человечества строящего счастливую свободную жизнь — коммунистическое общество.