Вступительные заметки | Печать |

Николаев С.

I. Неосуществленный замысел Л. Н. Толстого

Л. Н. Толстой очень широко и разносторонне разрабатывал тему охоты: каждому читателю навсегда памятны гениальные охотничьи картины в «Детстве, отрочестве и юности» и «Казаках», в «Войне и мире» и «Анне Карениной».

Менее памятны читателям «Народные книги для чтения» Л. Н. Толстого, где имеется целый ряд поистине удивительных новелл, записей и миниатюр об охоте и природе.

Откликаясь на просьбу многих наших читателей, мы печатаем в этом сборнике несколько охотничьих рассказов Л. Н. Толстого, которые почему-то почти не включаются в избранные произведения великого писателя.

В этих рассказах целиком сказывается все могущество таланта Толстого — и предельная простота языка, и неподражаемая изобразительность, доведенная до какой-то конкретной ощутимости и звучности, и глубина содержательности, и совершенство формы.

«Отъезжее поле» относится к числу ранних произведений Толстого, — работа над ним продолжалась, с весьма длительными паузами, с 1856 по 1865 год.

Н. М. Мендельсон, комментатор «Отъезжего поля», в указанном издании дает более или менее подробную «историю писания» этой, к сожалению, неосуществленной эпопеи. Приводим некоторые данные из сводки Н. М. Мендельсона.

Первое упоминание о замысле «Отъезжего поля» встречается в дневнике Толстого от 22 августа 1856 г.: «Придумал Отъезжее поле, мысль которого приводит меня в восторг».

Последняя запись об «Отъезжем поле» помечена 9-м октября 1856 года: «Писал Отъезжее поле. Выходит неожиданно».

Работа над «Отъезжим полем» не имела систематического характера, — писатель то и дело отвлекался другими произведениями, а иногда почему-то к просто охладевал к «Полю»: «Открыл тетрадь, но ничего не писалось. Отъезжее поле бросил» (7 июля 1857 г.).

Последнее кажется непонятным и странным, поскольку Толстой придавал «Отъезжему полю» большое значение.

«Отъезжее поле, комизм живописный, концентрировать — типы и все резкие», — отмечено в дневнике Толстого 23 июля 1857 года.

28 августа 1857 года, снова обращаясь к «Отъезжему полю». Толстой упоминает о нем рядом с упоминанием о второй части «Мертвых душ» Гоголя.

Позже (30 сентября 1865 г.) Толстой заносит в дневник: «Есть поэзия романиста: 1) в интересе, сочетании событий... мои Казаки будущие, 2) в картине нравов, построенных на историческом событии — Одиссея, Илиада, 1805 год), 3) в красоте и веселости положений — Пикквик, Отъезжее поле...»

Сопоставление (или сближение) «Отъезжего поля» с «Пикквикским клубом» Диккенса и «Мертвыми душами» Гоголя дает все основания предполагать, что «Отъезжее поле» было задумано Толстым как широкая и просторная «картина нравов», как бытовая эпопея на фоне псовой охоты.

О том же говорят и сохранившиеся (печатаемые) отрывки, которые, несмотря на их «черновой вид», ощутимо отмечены могучим талантом Толстого. Это особенно чувствуется в характеристике князя Василия Иларионыча, пронизанной чисто толстовской иронией.

Эпопея, несомненно, должна была содержать и галерею охотничьих картин, — отрывки явно служат прелюдией к сцене выезда охотников в отъезжее поле.

По данным Н. М. Мендельсона, С. Л. Толстой (старший сын Льва Николаевича) высказывал предположение, что часть рукописей «Отъезжего поля» погибла, вместе с другими, в чемодане, потерянном Л. Н. Толстым.

Мы печатаем уцелевшие черновики «Отъезжего поля» как крупицы драгоценнейшего наследия нашего великого национального гения и одновременно ставим перед исследователями творчества Толстого такую тему: «Отъезжее поле» Толстого и «Записки мелкотравчатого» Дриянского.

Для постановки такой темы дают известные основания следующие даты: в 1851 году в журнале «Москвитянин» появился (в отделе «Смесь») первый отрывок «Мелкотравчатых». В 1857 году в «Библиотеке для чтения» печаталось продолжение «Записок» Дриянского (главы I—VI). Следующие главы печатались в «Русском слове» в 1859 году. В том же году «Записки мелкотравчатого» вышли отдельным изданием.

Толстой, как мы видели, начал работу над «Отъезжим полем» в 1856 году, а в следующем (1857 г.) оставил ее. Возвращение к ней в 1865 году также не дало результатов: Толстой явно охладел к «Отъезжему полю».

Необходимо выяснить, пользуясь дневниками Толстого, а также и яснополянской библиотекой, читал ли Толстой «Записки мелкотравчатого» Дриянского — замечательную эпопею, предвосхитившую во многом «Отъезжее поле» (каким мы знаем его из имеющихся материалов).

Если Л. Н. знал «Записки мелкотравчатого», ясно, что он должен был «охладеть» к «Отъезжему полю».

Это имеет немалый литературно-исследовательский интерес, как имеет интерес и другой «смежный» вопрос: был ли знаком Толстой с «Журналом охоты» Г. Мина, выходившим в 1858—1860 годах (в частности, с описанием псовой охоты у Пракудина-Горского и других писателей-охотников)?

Сцены псовой охоты в «Войне и мире» находятся в несомненной связи с предшествующими им картинами той же охоты (Пракудин-Горский, Дриянский и  др.), но они превосходят их и гениальной изобразительностью, и неповторимым мастерством раскрытия, в процессе описаний охоты, индивидуальных характеров псовых охотников.

 

II. О псовой охоте

Псовая охота — одна из самых древнейших русских охот: она уводит воображение к временам киевских и московских князей, заставляет перечувствовать всю своеобразную поэзию родной старины.

Русская художественная литература (Пушкин и Некрасов, Л. Толстой и Дриянский, Бунин и Шолохов) с исключительной щедростью отразила всю красоту этой исконной «потехи».

О псовой охоте написан ряд теоретических трудов (Реут, Губин, Мачеварианов и др.).

Отрывки из книги Мачеварианова «Записки псового охотника Симбирской губернии» перепечатываются в настоящем сборнике.

Книга Мачеварианова, вышедшая впервые в 1876 году, бесспорно, самое лучшее из того, что написано о псовой охоте в учебно-исследовательском плане. Книга создавалась с глубоко практической целью, — как своеобразное пособие в постижении искусства псовой охоты, — и она, бесспорно, достигла этой цели. Однако «Записки псового охотника» далеко переросли свои пределы: они остались в литературе не только как практическое руководство, но и как художественное (а местами и поэтическое) произведение.

Не надо, разумеется, забывать, что в книге имеются и частично устаревшие места, и старомодно-наивные «сентенции», и неприемлемые отдельные положения, — здесь в авторе сказался типичный представитель своего, поместно-дворянского круга, — но за всем этим книга Мачеварианова и сегодня читается с интересом и удовольствием.

Написанные непринужденно и свободно, порой даже по-домашнему «запросто», «Записки псового охотника» остаются замечательным историческим документом: они целиком и полностью знакомят современного читателя с псовой охотой во всей ее широте и красоте.

«Записки» Мачеварианова — это на редкость красочная панорама старого охотничьего мира с его удалой скачкой и звуками рогов, с красноверхими шапками и быстролетными борзыми, с шумным привалом в осенней степи и с заунывной русской песней на звонкой ночной дороге...

Автор «Записок», поразительный знаток псовой охоты, поистине влюблен в нее, и его восторженная влюбленность и сейчас тонко ощущается читателем: это значит, что книга выдержала испытание временем и стала не «безуханным» цветком, а живым рудоносным пластом.

Советские псовые охотники, продолжающие (или возрождающие) одну из наших древнейших охот, воспримут «Записки» Мачеварианова прежде всего как незаменимое руководство. Как незатуманенно-прозрачное зеркало охотничьего прошлого расценят книгу Мачеварианова все остальные читатели-охотники.

У нас, к сожалению, все еще бытует много кривотолков и предрассудков, касающихся псовой охоты. Особенно распространен взгляд на эту охоту как на «барскую забаву». Слов нет, псовая охота была великокняжеской, а потом и барской охотой, но героями этой охоты (что вытекает, кстати, и из «Записок» Мачеварианова) были не помещики, а их крепостные (или, позже, «вольнонаемные») слуги — ловчие и доезжачие, псари и стремянные. И сколько удивительных мастеров, сколько ювелирно-изощренных — практических и художественных — талантов было среди этих подлинных героев псовой охоты!

Почтим же благодарным воспоминанием память этих безвестных охотников-тружеников и не забудем, что именно эти простонародные охотники создали, в течение столетий, свой богатейший, поэтически неповторимый охотничий язык.

Люди, знающие об охоте только понаслышке, относятся к охотничьему языку критически. Нередки случаи, когда ретивые (но, увы, малоостроумные) «пародисты» пробуют развязно «позубоскалить» по поводу охотничьего языка. На это можно ответить только одно: охотничий язык, созданный столетиями, с точностью и яркостью передает те или иные технические, а зачастую и поэтические подробности охоты и охотничьего быта и жанра; он законен в такой же мере, как язык любой отрасли производства, физкультуры и т. д. Понятно, что им не надо злоупотреблять, но пользоваться разумно и в меру необходимо, как пользовались им Толстой и Тургенев.

«Намеднись из Заварзинских бурьянов помкнули лису»... «Доезжачие уже не порскали, а улюлюкали... «Волк, мотнув поленом (хвостом), скрылся в опушку»...

(Л. Н. Толстой, «Война и мир»).

«Ермолай выстрелил... раненый беляк покатился кубарем, по гладкой и сухой траве, подпрыгнул кверху и жалобно закричал в зубах рассовавшегося пса. Гончие тотчас подвалились»...

(И. С. Тургенев, «Чертопханов и Недопюскин»).

Подобные примеры можно значительно увеличить, опираясь, кроме Толстого и Тургенева, на творчество Некрасова, Дриянского, Основского, Н. Успенского, Терпигорева, Бунина и других классиков и современников.

Книга Мачеварианова имеет несомненную ценность и как одна из сокровищниц охотничьего языка.