Охота в творчестве И. А. Бунина | Печать |

Вьюгин Сергей


За последние два-три года у нас довольно широко публикуются произведения И. А. Бунина. Рассказы, очерки и письма Бунина печатались и печатаются в «Новом мире» и «Огоньке», в областных газетах и альманахах. Государственное издательство художественной литературы выпустило три тома повестей и рассказов Бунина, «Советский писатель» — большой том стихотворений. Наконец журнал «Огонек» издал, в качестве приложения, собрание сочинений Бунина (включая и ряд новелл, написанных писателем в последние годы жизни).

Читатель-охотник должен иметь в виду, что охотничья тема разработана в творчестве Бунина с очень большой шпротой и силой.

Задача настоящих заметок — кратко проследить развитие охотничьей темы в бунинском творчестве.


Творчество Бунина развивалось в традициях классики, прежде всего Пушкина и Толстого.

Бунин, и как поэт, и как прозаик, был реалистом, т. е. художником, отражавшим живую жизнь во всех ее проявлениях и противоречиях.

Его стихи, подобно стихам Пушкина, изящно просты и ясны, лишены всяческих внешних украшений и служат лишь одной цели: наиболее полному выявлению и раскрытию того или иного сокровенного человеческого чувства в сочетании с глубиной мысли.

Кто-то очень хорошо назвал радио сжатым до точки пространством.

«Повести Белкина» Пушкина — непревзойденный пример именно такой предельно сжатой прозы, доведения насыщенного материалом романа до размеров маленькой новеллы («Барышня-крестьянка», «Метель», «Станционный смотритель»).

Многие вещи Бунина — «Князь во князьях», «Последнее свидание», «Легкое дыхание», «Солнечный удар», «Руся», «Чистый понедельник» — это тоже настоящие романы в форме небольшой новеллы, написанной на основе искуснейшей экономии словесных средств.

И. А. Бунин рос и воспитывался в обедневшей дворянской усадьбе около Ельца, с грустью наблюдал «запустение» и «оскудение» дворянского быта с его разрушающимися поместьями, вырубаемыми «вишневыми садами» и исчезающими псовыми охотами.

Близость к природе и охота, как одно из условий этой близости, сделали из Бунина — еще в ранние юношеские годы — поэта-пейзажиста и лирика исключительной силы.

Как ранние, так и более поздние пейзажные стихи Бунина содержат немало охотничьих мотивов. В одном из наиболее ранних стихотворений Бунин воспроизвел охоту даже в ее мифологических образах:

В знойный день задумчивей приветней

Шепчет роща чудной сказкой летней,

И в нежном сумраке зеленом,

Ароматном, словно полусонном,

В звонкий рог, призывный, музыкальный

Оберон играет в чаще дальней...

А когда и холодно и рано,

Лишь заря заглянет в сумрак бора, —

В неподвижных дремлющих озерах

И купается, и смотрится Диана,

И красою юной, неземною

Только зеркало любуется лесное...

Великий мастер эпитета и детали, Бунин часто в нескольких словах создает вполне законченную художественную картину.

Вот описание осеннего охотничьего утра:

В колеях дорог

Грязь чернеет, лужи заалели...

Томно псы голодные запели...

Встань, труби в холодный, звонкий рог!

(«В отъезжем поле». 1900).

Сопоставление черной грязи и алых луж, томных голосов голодных, — именно голодных! — собак и звонкого трубного зова вызывает целую вереницу образов — ржание оседланных лошадей, оживленные лица охотников, побрякивание уздечек и цепочек...

Вот бесконечно трогательный случай на охоте: маленькая крестьянская девочка, испугавшись собаки, забралась на дерево, закачалась на нем...

Поспешно повернулся я, поспешно

Пошел назад... Младенчески безгрешно

И радостно откликнулась душа

На этот ужас милый...

(«В роще». 1907).

Этот «младенчески безгрешный» отклик души взрослого охотника на «милый ужас» подростка придает стихотворению глубокую человечность, органически наполняет его детской радостью жизни, слитой с радостью природы.

Вот, наконец, удивительный в своей поэтической прелести образ молодости, взятый все из того же охотннчье-лесного мира:

Мечты любви моей весенней,

Мечты на утре дней моих

Толпились, как стада оленей,

У заповедных вод речных...

(1922).

Но Бунин — не только тончайший лирик, но и мастер сюжетно-повествовательного, а также эпического стихотворения. Знаменитый перевод «Песни о Гайавате» Лонгфелло — великолепный пример творческого содружества двух великоравных поэтов.

В плане этих заметок нельзя не упомянуть и блестящую поэму Бунина «Сапсан». Это — поэма об убитом сапсане и о волке, бродящем вокруг полуночного дома, о таинственных зимних ночах и о человеческой силе и воле, властно разрушающей чары природы.

Чудесно, по-бунински почувствованы в «Сапсане» печаль, тревога, страх и враждебность полуночного мира, и глубоко реалистически разрешено это ночное «колдовство»:

И если б враг мой от привады

Внезапно прянул на сугроб, —

Я и из винтовки без пощады

Пробил его широкий лоб!

Бунин, пожалуй, единственный поэт, уделивший столь большое внимание охоте в своей поэзии. Чрезвычайно близок душе читателя-охотника и русский пейзаж, роднящий поэтическое слово Бунина с искусством Саврасова, Поленова и Левитана.


Пейзажу Бунина в поэзии свойственна не только предельная изобразительность, но и музыкальность. Та же музыкальность, тот же певучий ритм слова звучит и в пейзажной прозе Бунина.

Бунин — и в этом широта и мощь его таланта — умел создавать не только пейзаж России, но и любой страны Европы и Азии, а также пейзаж большого города.

В прозе Бунина, как и в его поэзии, немалое место занимает охота.

В рассказе «Байбаки» (1895) писатель дал — на фоне усадебного разорения — красочные портреты двух стариков охотников — обнищавшего барина и его б. денщика-севастопольца. Столь же социально заострены фигуры помещиков охотников и в рассказе «Антоновские яблоки», где с огромной силой подчеркнуто угасание усадебного быта. Эта безнадежность прекрасно передана через песню, которую поют, под стон гитары, «мелкопоместные» после охоты.

На сумерки буен ветер загулял,

Широки мои ворота растворял,

Широки мои ворота растворял,

Белым снегом путь-дорогу заметал...

Великолепны в «Антоновских яблоках» и картины псовой охоты и охотничьего быта. Они целиком переносят читателя в тот мир, который, — отмечает автор, — «скудел, дробился... и о котором через пятьдесят лет будут знать только по нашим рассказам».

Если «Антоновские яблоки» пахнут свежестью и медом, вялым лесом и студеной землей, то рассказ «Сон Обломова-внука» (1903) напоен ароматом летней степи и теплом болота, в котором отец Илюши только что добыл чирка.

Образы охотников зарисованы и в ряде других рассказов Бунина, в частности в «Вере» (1912) и в «Весне» (1913).

Герой «Веры» — Стрешнев — душевно тонкий, но безнадежно спившийся и опустившийся человек: «Горбоносый, с маленькой, откинутой назад головой, сухой, широкоплечий, он был высок и по-охотничьи щеголеват, в коричневой поддевке, перетянутой по тонкой талии ремнем с серебряным набором, в казачьей шапке с красным верхом».

Нищий князь из рассказа «Весна», «когда бывал трезв, ходил на охоту, играл в карты у лавочника, сидел в людской с работниками, случалось и обедал с ними»... В более позднем рассказе «Исход» (1918) писатель снова возвратился к образу этого князя, показав его умирающим с мыслями об охоте: «Князь, с неделю тому назад, внезапно охваченный какой-то тревожной жадностью, приказал перенести к нему и разложить перед его глазами на столике и креслах истертое казацкое седло, уздечки, медный охотничий рог, собачьи смычки, патронташ».

(Названия упоминаемых здесь рассказов даются по старым изданиям (А. Ф. Маркса, 1915). В позднейших изданиях Бунин заменил их новыми: «Сон Обломова-внука» называется теперь «Далекое», «Вера» — «Последнее свидание», «Весна» — «Всходы новые».)

Глубоко и сильно изображена смерть старого охотника и в рассказе «К роду отцов своих» (1929).

Маленький рассказ «Ужас» (1930) целиком оправдывает свое название: охотник, ночующий в крестьянской избе, просыпается от сильного стука. «За окном, все его затемняя, стоял кто-то громадный, черный, длинный и покатый, — лез и стучал, стараясь пробить верхние стекла». Бунин никогда не изменял реализму: оказалось, что это была старая лошадь, которая «пришла к дому и стала чесаться об оконный наличник».

В последние годы Бунин проявил себя не только мастером эпопеи, но и мастером поэтической миниатюрной новеллы.

Сколько словесной тонкости и внутреннего настроения в новелле «Петухи» (1930), навеянной опять-таки охотой:

«На охотничьем ночлеге, с папиросой на пороге избы, после ужина. Тихо, темно, на деревне поют петухи. Выглянула из окошечка сидевшая под ним, в темной избе, хозяйка, послушала, помолчала. Потом негромко, подавляя приятный зевок:

— Что же это вы, барин, не спите? Ишь, уж не рано, петухи опевают ночь.

И сколько экспрессии и легкости в новелле «Русак» (1925), где на двух-трех страничках передано полевое раздолье и домашний уют в метельный зимний день.

В фонд охотничьей классики войдет и рассказ «Ловчий» (1946). В этом рассказе, написанном, видимо, под впечатлением воспоминаний о детстве и юности, превосходно все — и поэтические сцены «отъезжего поля», и своеобразие быта, и безупречный язык, широко использующий охотничью терминологию.

Созданный Буниным образ ловчего Леонтия останется в сознании читателя наряду с образами Данилы из «Войны и мира» и Феопена — из «Записок мелкотравчатого» Дриянского.

Несколько рассказов посвятил Бунин и другу человека — собаке («Сны Чанга» — 1916; «Ночлег» — 1949 и др.). Они отличаются такой изощренностью воображения и такой чеканкой слова, что сравнение их с «Холстомером» Толстого, «Маугли» Киплинга и «Белым клыком» Дж. Лондона напрашивается само собой.

После революции Бунин жил за гранью родной земли, глубоко, горестно и скрытно тоскуя о ней. «Талант талантом, но ведь говорят: каждая сосна шумит своему бору. Где мой бор и перед кем мне шуметь?» — писал он в «Записной книжке» 20-х годов. В предсмертном стихотворении «Ночь» (1952) Бунин с потрясающей силой рассказал о «мертвой печали», которую он «таит от всех».

Тоска по родине и была, в сущности, основным содержанием бунинского творчества после 1917 года, как она же, эта неугасающая и страстная тоска, насквозь пронизывала творчество другого огромного русского художника, погребенного на чужбине — Сергея Рахманинова («Третья симфония»).

Произведения Бунина, издававшиеся за границей в количестве 3—5 тысяч экземпляров, сейчас выходят у нас в сотнях тысяч экземпляров.

Великолепная «сосна» нашла свой отзвучный «бор».

Наконец-то русский писатель-классик возвращен родному народу.