Казенник | Печать |

Казенник
Казенник
 

 

Перегудов А. В.

I

Пасмурное утро чуть забрезжило. Мрак вверху рассеивался, и очертания кустов и небольших березовых перелесков обозначались резче и отчетливее. Матово блестела между кочек болотная вода. Трава, кусты и молодые березки были влажны от тумана. Где-то далеко в непролазных местах Казенника протрубили журавли, приветствуя наступающее серое утро. Ближе к Кишиневской дороге затоковал тетерев. Он сидел на суку голой ольхи, распустив хвост и крылья, вытянув шею, и бормотал что-то быстро и непонятно. Иногда останавливался, осматривался вокруг, чутко прислушивался и опять начинал горячо и страстно бормотать. Пара быстрых чирков с криком метнулась между кустами и шлепнулась в заводи болота, где в зарослях тростника крякала утка и сипел селезень. Лениво пересвистывались водяные курочки и призывала самца самка бекаса.

Казенник пробуждался, и не успел еще рассеяться предутренний мрак, а обитатели болот, чащ и перелесков начали охотиться за пищей, нападать на слабых и прятаться от сильных.

В жухлой высокой траве, пожелтевшей от дождей и ветра, осторожно подкрадываясь к перелеску, пробиралась лиса. Тетерев, перестав бормотать, оглянулся и первый заметил внизу крадущегося зверя. И хотя лиса подкрадывалась не к нему и для него никакой опасности не надвигалось, он испуганно присел на суку, взмахнул крыльями и с шумом полетел через болото к синевшему вдали березняку.

Шумное хлопанье крыльев заставило остальных жителей Казенника, находящихся недалеко от этого места, на минуту насторожиться, оглядеться и прислушаться. Но все было обычно, тихо. Лиса, притаившись, как мертвая, лежала в траве, и ничто не выдавало ее присутствия. Снова все заговорило, задвигалось, зашелестело. Лиса лежала долго. Давно уже вокруг засуетилась обычная суматоха, а она все ждала. Наконец, тихо поднялась и, осторожно поднимая лапки и зорко всматриваясь вперед, медленно двинулась к перелеску.

Раньше она кралась к перелеску, не имея определенной цели; просто ей когда-то удалось поймать в нем рябчика, несколько мышей и зайца, и в это утро она также надеялась поживиться. Но, подойдя ближе, услыхала бормотание и шум крыльев дерущихся косачей. Ее движения сделались вдвое осторожнее, все ее чувства обострились, все свелось к одной определенной цели — завладеть добычей. Около перелеска росли кустики — это помогло лисе близко подкрасться к дерущимся птицам. На одно мгновение она прижалась к земле и затем красно-бурым пламенем метнулась вперед. Ее прыжок был рассчитан безошибочно. Один из косачей с перегрызенной шеей бился на земле. Другой и тетерка в ужасе сорвались с места и, как только могли быстро, полетели прочь, куда — безразлично, лишь бы подальше от этого места, где смерть...

Лиса, стиснув челюсти и полузакрыв глаза, чувствуя во рту раздражающий запах теплой крови, замерла, наслаждаясь предсмертной дрожью умирающей птицы.

II

Под корнями небольшой, но кряжистой сосны, на одном из сухих мест Казенника у лисы была нора. Вход в это жилище скрывали увядшие травы и приземистые кусты. Кроме главного входа, у норы было несколько боковых, и в минуту опасности лиса всегда могла скрыться.

Лисята играли, повизгивая, у норы, зарывались в сухие листья и прыгали. Их было шесть, и они ничем не отличались от щенков, только чувства их были более развиты. Когда их мать вышла на охоту, они спали, потом один из них проснулся, почесал задней лапкой за ухом и с визгом потянулся. Проснулись остальные и выползли из норы. Серое утро было сыро и свежо, но вокруг было так много нового и интересного, что лисята не полезли обратно, начали играть, наскакивая друг на друга и вороша сухие прошлогодние листья.

Легкий шорох в кустах заставил их насторожиться и быстро забраться в нору. Там, испуганные, сбившись в кучу, они ждали. Но через минуту лисята уже знали, что это приближается их мать, хотя лиса была еще далеко от норы. Они почувствовали, что опасности нет, и заскулили от радости и нетерпеливого ожидания.

Минуту спустя, ворча и сердясь, они наслаждались терпким запахом крови, рвали мясо косача и пожирали его вместе с пухом и перьями...

А утро на земле незаметно переходило в день. Перестали токовать тетерева, замолчали кулики и курочки; запрятались в частые тростники, в глубокие затоны чирки и утки, и замерла утренняя возбужденность и суматоха Казенника. Вокруг казалось мертво и пусто. Качались тростники, рябила вода от ветерка, и тусклое солнце брызгало сквозь рассеивающуюся пелену тумана жидкими тепловатыми лучами.

III

Постепенно закудрявились березовые перелески, засинели сосны и ели, пустили коричневые душистые ростки, сбежала оставшаяся от половодья вода, и весна шумно и молодо воцарилась в Казеннике. Кочки покрылись ярким мхом, низинки — изумрудной травой, а луга — пестрою сетью цветов. Запахло горьковатым запахом клейких березовых листьев, смолой, травами и цветами.

Апрель, солнечный и ласковый, прошел пестрой вереницей суматохи, радости, полной любовного дурмана и ликующей страсти.

В первых числах мая ударили морозцы. По утрам звенели в лужах тонкие листочки льда, и серебряный иней покрывал полянки. С середины мая вся природа, пьяная от бурлящих в ней соков, пышно распустилась, возмужала, наполнилась очарованиями теплых ночей и жарких, душных полдней.

Птицы запрятались в непролазных чащах Казенника, в камышах, осоках, сели на яйца и терпеливо высиживали птенцов. Все затаилось, замерло, — но в этом кажущемся безмолвии кипели силы, нарождались новые жизни, которые через несколько недель увидят солнце, опьянеют от летней радости, забурлят и засуетятся, познают страх и острое наслаждение победой. Камыши и затоны запищат тонкими утячьими голосами, наполнятся свистом курочек и куличков, а чащуга — квохтаньем тетерок, голосами вальдшнепов и рябчиков.

Вечерние зори в полночь встречались с зорями утренними, и в этих встречах чувствовалось что-то трогательное, что говорило о победе солнца, о его силе и ласке. Драгоценным камнем горела на востоке в часы предутра изумрудная Венера на бледно-палевом небе. И когда погаснут все звезды, она все еще светится, далекая и манящая. Вечера были багряны и теплы, ночи светлы и душисты. Накопившийся за день теплый запах трав и цветов, запрятавшись в кустах и чащах, опьянял и кружил голову.

И было радостно, ярко и весело, но в то же время немного тревожно от этой безмерной, непостижимой силы солнца, которая все наполняет, все чарует, которой полны и лес и поле, вода и травы, земля и небо.

IV

Казенник — это пространство земли, покрытое сетью болот островков, полуостровков, березовых перелесков, небольших полян и густой непролазной чащи осинника — чащуги. В нем встречаются черничники, сырые луга, небольшие, но бездонные озерки и покрытые густиной камыша трясины и топи. Все это перемешалось, переплелось одно с другим в таком хаосе, что с весны и до глубокой осени нога человека не бывает в этих урочищах; только зимой на лыжах можно проскользнуть в эту заповедную путаницу, пересечь болота, проложить путь в тростниках, но в частые заросли осинника не пробраться и зимой. А вокруг лиственные и хвойные леса, сенокосные луга, а ближе к деревням — поля, покрытые хлебами. Ближе всего к Казеннику Коротковское поле, за которым виднеются избы деревни Коротково.

В Короткове живет Иван Белый — молодой лихой охотник. Лучше его никто не знает Казенника, и чаще его никто не лазает по болотам, перелескам и чащуге. Хотя в самую чащу и Иван не забирается, однако он знает, где жируют зайцы, где плодятся лисы, токуют тетерева и тянут вечерами вальдшнепы. Лис, зайцев и вообще дичи здесь уйма. От Казенника человек наиболее далек и в самом Казеннике наименее опасен. Да и то в весеннее и летнее время — нет пути в тайники, где прячутся звери и птицы; и все, избегающие встречи с человеком, жмутся к Казеннику и, прячась в нем, чувствуют себя в безопасности. У краевых болотцев, заводей, перелесков идет стрельба, гибнут лесные и болотные обитатели, а в урочищах и чащуге спокойно.

V

Лето было жаркое, грозовое, и глубокие места Казенника обмелели и сделались более доступными человеку. Иван Белый уже лазил в тростниках и кустарниках, замечал утиные выводки, хотя до начала охоты было еще далеко. Не может утерпеть охотник — болото колдовской силой притягивает к себе. Отрадно походить по нему, заглядывая внимательным, ничего не упускающим взглядом в затоны и заводи, в тростники и осоки, жадно вдыхая запахи гниющей тины и сочных болотных трав.

И задолго до начала охотничьего сезона начинает готовиться охотник: чистит и смазывает ружье, набивает патроны, чинит патронташи и сумки. Ружье давно уже вычищено и отлично смазано, патроны набиты, но не может охотник, чтобы не подержать ружья в руках, не вскинуть к плечу и не прицелиться в прыгающего на заборе воробья; не может в свободные часы не пойти и не полазить по болоту — неведомая, могучая сила тянет его, и нет сил противиться ей.

Новые звери и птицы уже подросли, возмужали, научились избегать опасности, подкрадываться к добыче и нападать из засады.

Лиса и лисята всегда были сыты, и юные зверьки чувствовали, как с каждым днем у них крепче делались мускулы, изощрялась отвага и хитрость. Их кругозор расширился и опыт увеличился. Они отходили от своей норы на довольно большие расстояния, инстинктом находя дорогу обратно, и охотились за мышами. В этой охоте они доходили до самозабвения, не думали об опасности; писк мышей действовал на них возбуждающе, и, заслышав его, лисята забывали обо всем. Не менее страстно охотилась за мышами, или, как говорят охотники, мышковала старая лиса, и от нее молодые много переняли и многому научились.

Лисят из шести осталось четверо. Один еще в начале мая неизвестно отчего зачах и умер, а другой однажды не вернулся с охоты за мышами, и его семья не знала, что с ним и куда он исчез. Как более слабый, он оказался недостаточно подготовленным для жизни, недостаточно осторожным, и смерть подстерегла его в одном из глухих мест Казенника.

VI

Лето достигло наибольшей своей силы, пышно распустилось, отдало лесам, полям, болотам все, что только могло отдать, — всю мощь солнца и все живительные соки земли. И, совершив это, начало утихать, увядать незаметно, все еще полное жизни, но почувствовавшее уже полноту и тяжесть созревающих плодов, возмужавших и окрепших зверей и птиц и незаметное пока, но неизменное уменьшение дня и увеличение ночи.

Начались покосы. Над Казенником носился медовый аромат скошенных трав, подсыхающего свежего сена, и вокруг звучали задорные, веселые голоса и песни. Крестьяне деревень Короткова, Острова, Коровина косили в лугах, и с раннего утра до позднего вечера в воздухе слышалось пение кос, скрип телег, ржание лошадей и голос человека. Сначала это пугало живущих в Казеннике, потом, когда эти звуки не делали вреда и продолжались неделю подряд, привыкли к ним. Так же беззаботно с вечерней и до утренней зари скрипел коростель, бесшумно летали глазастые совы, а в бору на холме ухал филин.

Прошло пятнадцатое августа, наделавшее столько переполоху в Казеннике и унесшее немало жизней. Отзвучали частые выстрелы, рассеялся пороховой дым, и понемногу улеглось беспокойство и исчез холодный ужас обитателей болот. И после того дня, когда в кустах и камышах лазили собаки, ведя за собой человека, страшным громом убивающего встречающихся на его пути, они стали вдвое осторожнее, вдвое пугливее и при малейшем подозрительном шорохе прятались в чащуге и непролазных тростниках...

А увядание лета шло сильнее и сильнее. Укорачивались дни, и ночи делались свежее. Холодное дыхание далекой еще осени начинало витать над землей.

VII

Пожелтели и покраснели перелески, запестрели палевыми пятнами различных тонов и оттенков. Как будто кто-то обмакнул исполинскую кисть в желтую краску и окропил ею перелески, потом в багряную, багровую, золотую, — и снова окропил. И запестрели, разукрасились березы, клены, осины, наступили звонкие прозрачные дни. Осень справляла поминки по умершему лету и траурными флагами похорон был цвет нежно-палевый и золотой.

По утрам и по ночам захрустели под легкими шагами зверей тонкие корочки льда, а к полдню пропадали, таяли. Солнце жидким тепловатым золотом растопляло их, и под его изменившимися лучами грелись в полдень на куче опавших листьев возмужавшие лисята. Птицы собирались стайками, оживленно перекликались, как будто советуясь перед отлетом в теплые края. Одними из первых тронулись журавли. Их угольники поплыли высоко-высоко под белыми кудрявыми облаками, наполняя голубое небо печальными кликами. Скроются из глаз улетающие птицы, но голоса их долго еще звучат в ушах и сердце, и волнуют, и напоминают что-то далекое и ласковое.

Увядала природа, предчувствуя скорую суровую зиму, но это увядание было так же роскошно и красочно, как и весеннее пробуждение; только тихая непонятная грусть сквозила во всем, все насыщала и чаровала: и небо, и землю, и деревья, и травы.

С каждым днем крепчают утренние морозцы, и вот, наконец, наступает время, когда и в полдень не тают в лужах корочки льда. Пустеет и глохнет Казенник, улетают птицы, осыпаются листья, яркими, шуршащими коврами устилающие землю. В начале октября в окрестных полях зазвенели собачьи голоса, неутомимые гончие погнали зайцев, забухали в морозном воздухе ружейные выстрелы. Шумом и гамом наполнились засыпающие перелески. Этот шум и выстрелы волновали и пугали лис. Они забирались в чащи, в тростники, путали следы в надежде обмануть собак и, охотясь за мышами, тетеревами и рябчиками, не забывали об осторожности.

Осень была сухая и морозная. Дождей почти не было. Сухой и жесткий воздух, твердая земля, покрытые льдом затоны и заводи просили снегу, мягкой пороши, на которой непонятными письменами отпечатаются следы зверей и птиц, протянутся ровные ленты от лыж, захлестнут и окружат перелески. Хочется скорее того времени, когда зима сказочно-красивыми уборами, причудливыми кружевами разукрасит леса, осыплет их миллионами искр, и хрустально-белые, прозрачно хрупкие дни воцарятся в Казеннике.

VIII

И вот, наконец, выпала за ночь пороша. Пуховой пеленой окутала луга, поля и перелески. Воздух сделался мягким и ласковым, земля — белой и безмолвной.

Рано утром, еще до рассвета, вышел из избы Иван Белый, вышел... и ахнул от изумления и радости. Как и в прошлые годы незаметно подкралась пороша. Лихорадочно засуетился Иван. В избе быстро поставил самовар, и не успел еще вскипеть он, как все охотничьи принадлежности были приготовлены: и ружье, и патронташ, и сумка с краюхой хлеба и куском свинины, и обласканный Заграй нетерпеливо повизгивал в хлевушке.

Хотя еще и рано было, но охотник торопился, обжигаясь, пил чай, не пережевывая, глотал куски хлеба. Что-то острое, манящее тянуло в Казенник, — поскорее хотелось услышать медный бас Заграя, увидеть ошеломленного зайца или красно-бурую красавицу — лису.

Наконец, все готово. Ушастая шапка плотно нахлобучена на голову, короткий полушубок туго стянут ремнем, в валенках тепло и мягко ногам.

На востоке теплится бледно-малиновая зорька, а вверху рассеивается серая муть. День обещает быть ярким и солнечным. Снежок мягко оседает и ласково мурлычет под ногами. Заграй рвется, дергает цепь; северо-западный ветер дует прямо в лицо. Все это наполняет душу такими милыми и дорогими охотнику ощущениями, от которых становится бодро, радостно и весело.

Коротковское поле пройдено, начинаются окраины Казенника. В бледной синеве начинающегося зимнего дня спускает Белый с цепи Заграя. Глазами, полными нетерпеливого ожидания, следит за красивой и сильной фигурой любимца.

Убежал за перелесок гонец, протянув на снежной пуховой пелене узор своих следов.

Свернув крючок махорки, Иван закуривает, щурясь от дыма, и ждет.

IX

Лиса еще ночью, свернувшись в норе, почувствовала, что на земле что-то изменилось. Ее чутье заметило влажность в воздухе, и рано утром, еще до рассвета, вылезши из-под корней, она увидала изменившийся мир с белым полем и пушистыми кустами. Ощущая во всем теле легкость и жажду движений, лиса медленно пошла из зарослей Казенника к Коротковскому полю. Несколько ворон пролетели к деревне, прокаркав что-то на лету, и скрылись в той стороне, откуда едва ощутимо тянуло запахом дыма.

Писк мышей в кустах между кочками заставил лису остановиться и внимательно прислушаться. На белой пелене снега отпечатывались тонкие цепочки их следов, переплетались непонятными, волнующими узорами. А несколько минут спустя лиса с азартом охотилась за мышами — «мышковала», позабыв все окружающее. Она бегала между кочек, разрывала в снегу сухие листья и землю, фыркала и, выкопав маленького зверька, с наслаждением пожирала его. Она не заметила, как постепенно поголубело небо, как розовые отблески зари заиграли в облаках. Она упивалась писком зверьков, их мягкими бархатными шкурками, теплой алой кровью...

И вдруг резкий, неожиданный звук, напоминающий о надвигающейся опасности, нарушил тишину Казенника. За ним — другой, третий, и вскоре отрывистый, медный лай Заграя колоколом загудел над белыми полями.

Лиса шмыгнула в кусты, но несколько мгновений спустя по ее следам бежал гонец с горящими глазами, с раскрытой пастью, могучий и страшный.

И началась погоня.

Чувствуя сзади надвигающуюся опасность, лиса старалась убежать от нее, но опасность не уменьшалась, а увеличивалась с каждым мгновением. Ожили безмолвные поля и заросли Казенника, наполнились гамом, суматохой, непонятным трепетом. В чащуге вспорхнули несколько тетерок и, тревожно квохча, перелетели на новое место. Серый, еще неуспевший побелеть заяц стрелой пересек ложбинку и затаился в перелеске. Только маленькие задорные птички с красноватым пушком на груди прыгали на березках беззаботно и весело, отряхая с ветвей пушистые хлопья снега.

Уже более часа продолжалась погоня, и лиса, еще бодрая и свежая, два раза пересекла Казенник поперек, перебежала его вдоль, тщетно стараясь уйти от опасности, стараясь обмануть и запутать того страшного и свирепого врага, который скачет по ее следам, наполняя гамом перелески. Она не знала, что, перебегая от одного перелеска к другому и прячась в кустах, поджидает ее Иван Белый. Ей казалось, что враг ее только тот, от кого она так старательно, но тщетно убегает.

А охотник, дрожа от нетерпения, от бодрящего задора и силы, наполняющей тело, жадно слушает то затихающий, то разгорающийся гон. Сжимает в руках централку, внимательно оглядывает поля, перелески, кустарник и — ждет.

Багряное солнце выплыло из-за камышей и окропило розовыми лучами хрустально-белый снег. Заискрились и засверкали кусты и ветки, загорелись под холодною ласкою румяного утра. Но ни этого морозного утра, ни искрящегося снега, ни белых перелесков не замечает лиса — все ее обострившиеся чувства, все упругие движения направлены к тому, чтобы убежать и скрыться. И кажется ей, что эта погоня тянется нестерпимо долго, — уже утомилось тело, жаркое дыхание вылетает из полуоткрытой пасти, а враг близко, в нескольких шагах от нее.

Иван, спрятавшийся за белой порослью березняка, слышит, как Заграй, с каждым мгновением настигает утомившегося зверя, вот-вот схватит его, рванет в ярости, опрокинет и сомнет на пушистой ровной пелене. Но лиса неожиданно круто сворачивает в сторону, и разбежавшаяся собака на несколько саженей проскакивает вперед. Этим маневром лиса не раз выигрывала значительное расстояние.

И опять шла погоня, и опять смерть жарко дышала и выла сзади.

И вдруг, совершенно неожиданно, из пушистого перелеска мелькнуло пламя, загрохотал гром, что-то ударило лису в грудь, — и сразу непослушным и как бы чужим стало тело. В предсмертных судорогах бился зверь, в бессильной ярости оскалив зубы. Помутневший взор скользнул по полю, по краю березняка, но не заметил, как из перелеска бежал Иван Белый, с ружьем в руках, возбужденный и радостный кричал что-то подбегающему Заграю и смеялся.

Затихло в Казеннике. Угасли шум и гам, улеглась суматоха — и снова в хрустальных лесах, в пушистых зарослях камыша, в непролазной чащуге воцарилось белое безмолвие.

 

Неповторимая охота
Неповторимая охота