Утро в заливе | Печать |

Фарутин М. Н.

 

Утро в заливе
Утро в заливе
 


Остров Сахалин очень напоминает по форме корень женьшеня. Его три мыса, обращенные на юг, образуют два залива. Больший из них называется заливом Терпения. Он расположен между мысом Терпения и мысом Анива, тянется на сотни километров, и, когда идешь по его берегу, кажется, что перед тобой лежит Охотское море. Берега этого бурного, сурового и глубокого залива скалистые, крутые; у самой воды тянется железная дорога.

Другой — залив Анива — расположен между мысом Анива и мысом Крильон. Этот залив небольшой, тихий и мелкий, местами с отлогими болотистыми берегами.

Вода в заливе Терпения холодная, зелено-голубая, а в заливе Анива — теплая, желто-зеленая. Залив Терпения славится навагой и нерпами, залив Анива — сахалинской сельдью. По берегам заливов много рыболовецких колхозов.

Излюбленным местом охотников-спортсменов является залив Анива. Промысловые охотники предпочитают залив Терпения.

Мы стоим с Максимом Петровичем на берегу залива Анива, у устья реки Сусуя-Гава, и высматриваем место для охоты. Вода подступает к самой кромке болота — прилив. Спокойный залив подернут небольшим редким туманом. Слева от нас еще весь в огнях город Корсаков, справа — огоньки города Анива. В Корсаковском порту силуэты огромных океанских пароходов, как бы замерших на причалах. Но вот впереди, где-то далеко-далеко, у самой Курильской гряды, начинает розоветь горизонт. Туман редеет, по заливу пролегает, разделяя его на две части, уходящая вдаль перламутровая дорожка.

По краю берега намечается темный ремешок — это начало отлива. Над самой водой в разных направлениях мечутся огромные стаи уток. Туман становится все реже и реже, отрывается от воды и тянется к берегу.

Горизонт — как пламя большого костра. Морская гладь светится тысячами разноцветных огней и режет глаза. Из воды чистое и отдохнувшее за ночь выходит солнце и как бы говорит: «С добрым утром, страна родная!»

— С добрым утром! — гудят в ответ пароходы.

— С добрым утром! — заливаются гудки лесопильных заводов и рыболовецких катеров...

А отлив — все быстрее и быстрее. Вот вода от нас уходит все дальше и дальше. Мы входим в илистую грязь, в которой почти по колени вязнут ноги. И чего только не выбросило сюда море! Пачками лежат длинные мясистые ремни морской капусты; беспомощно расплылись и дрожат от прикосновения громадные розовые медузы; всюду копошатся серо-зеленые крабы, широко раскрывающие клешни; неподвижно, серыми ромбиками, лежат камбалы; изредка виднеются темно-зеленые стеклянные поплавки. А когда наклонишься к этой илистой каше и внимательно посмотришь, то она буквально кипит от всевозможных слизняков, червей, пауков и моллюсков.

— Как ты думаешь, — говорит Максим Петрович, — кого это атакуют чайки?

Я присматриваюсь. Метрах в трехстах от нас кружится огромная стая чаек. Птицы с криком устремляются к земле, что-то хотят схватить, снова взмывают в воздух и опять бросаются к земле. На их крик прибывают новые чайки, и вся эта картина сильно напоминает весеннюю толчею комаров.

— Пожалуй, какая-то лакомая добыча, да не по их силам.

— А ну, пойдем!

Морская капуста сплетает ноги, стаи уток и куличков то и дело поднимаются впереди нас вне выстрела, неохотно покидая богатую жировку.

Но вот все ближе и ближе место поединка, часть чаек отделяется от общей стаи и с криком атакует нас, как бы преграждая путь к их добыче.

С удивлением видим мы в небольшой луже маленького нерпенка, который старательно обтирает мордочку ластами. Он не испуган и почти не обращает на нас внимания.

— Эх, приятель! Как же это ты остался? Ведь пока снова придет вода, тебя чайки заклюют! — смеется Максим Петрович. — Проспал, наверное, вот и оказался на мели!

Я наклоняюсь, чтобы приподнять нерпенка, но он так сильно бьет задними ластами, что брызгами заливает все мое лицо. А тут еще чайки кричат и чуть не задевают нас крыльями!

С большим трудом вытаскиваем мы нерпенка из лужи на сухое место. Он делает попытку бежать, неуклюже переступает ластами, затем укладывается на спину и кричит, тараща на нас круглые, черные, немигающие глаза. В крике его слышатся и мычание, и визг. Я глажу его по животу и по голове, он усиленно обтирает ластами места, по которым я провожу рукой.

— Давай-ка отправим его в воду, — говорит Максим Петрович, — там он будет в полной безопасности, глядишь, и мать его разыщет.

— Да, но как его донести, — отвечаю я, — ухватиться не за что, ведь он скользкий, как налим.

Максим Петрович оглядывает меня с ног до головы:

— А ну-ка, снимай плащ.

— Вот это идея!

Мы кладем нерпенка на плащ и несем, а он бьется, кричит. Заходим в воду выше коленей и по команде бросаем его в воду. Он ныряет и буквально через секунду показывается метрах в пятидесяти от берега.

— Видишь, какой он шустрый в воде! Вот я тебе задам! — грозит пальцем Максим Петрович.

А минут через пять мы видим, как наш нерпенок плывет по заливу рядом с матерью. Их головы рядом, и кажется, что нерпа не то журит, не то ласкает сына, попавшего в беду.

Из-за сопок высоко в небе пролетает стая уток, я инстинктивно сбрасываю ружье с плеча. Птицы далеко обходят нас стороной.

— Максим Петрович, заря прошла, а мы не сделали народного выстрела, — говорю я.

— Ничего, отыграемся на вечерней зорьке!..

 

Утро в заливе
Утро в заливе