Ночь на Елогуе | Печать |

ШТИЛЬМАРК Феликс Робертович


О. В. Волкову


Вот к чему бессонница ведёт,

Когда нет очков и чтенья нету,

И Луна мне знаки подаёт,

Что не хочет ночь идти к рассвету.


В зимовьё струится лунный свет,

Угольки в печурке едва тлеют...

Я могу стихи писать иль нет?

Иль поэты лишь одни умеют?


Не поэт я, не грешил строфой,

Но поэзии душа моя открыта,

И когда, усталый, я бреду тайгой,

Силы придают мне её ритмы.

Как извилист хмурый Елогуй!

Так и жизнь моя петляет круто...

Боже правый, силы мне даруй,

Чтобы завершить мои маршруты.


А зачем? Порой не знаю сам.

Чтобы был здесь заповедник новый?

Но к чему, кому он нужен там,

Где забыто Заповедей слово...


Заповедь великая Его:

Не греши, не убивай напрасно,

Не кради, не мучай никого —

Это всем, казалось бы, так ясно.


Но не могут люди не грешить:

Жизни край — теперь уже не бредни...

Быть беде, грехов не искупить,

Не спасёт нас этот заповедник.


Ну, а сам я разве не грешу?

Восемь косачей убито разом...

И с невольной грустью я гляжу

Как косятся птицы тусклым глазом...


Но я с гордостью добычу клал в рюкзак,

Ведь добыть — охотнику лишь радость;

Нет греха здесь, знаю, это так,

Только отчего на сердце тяжесть?


Где-то соболь угодил в капкан,

Лось в петле уже изнемогает...

Смерть вам, звери! Пусть един Адам

Льва с телёнком в рае приласкает.


...Чаю крепкого не буду больше пить.

Вот мясца рябчиного немножко...

Душу рябчиком, наверно, не сгубить...

А Луна всё смотрит мне в окошко.


Вот к чему бессонница ведёт:

Эдак и стихи писать научишься...

Чур меня! Ведь я не рифмоплёт,

Лягу спать — авось теперь получится.


4 ноября 1982 г.

р. Елогуй, «Ребячья избушка»

 

От публикатора: В 1982 году Феликс Робертович обследовал обширные участки енисейской тайги (Красноярский край, Эвенкийский авт. округ) для организации Центральносибирского заповедника (учреждён в 1985 году на территории 972017 га).

В ноябре ему пришлось долго ждать вертолёт, который прилетел только через две недели после назначенного срока. «Ребячья избушка» — таёжноё зимовьё, построенное местным охотником с сыновьями. Там он и жил весь этот период ожидания.

Река Елогуй — приток Енисея. Посвящение — не случайно. О. В. Волков (1900—1996) — русский писатель, большой защитник природы. У них с Феликсом Робертовичем выходили совместные работы. Кроме того, Олег Васильевич один из своих лагерных сроков (из 28 лет сталинской каторги) отбывал именно в енисейских краях (немного южнее — в Ярцево).

Две строфы этого стихотворения Феликс Робертович приводит в своей автобиографической книге «Отчёт о прожитом», они же взяты мною для предисловия к его антологии «Поэтическая экология». Полностью стихотворение публикуется впервые. Оно было записано в дневнике. А дальше шла запись, которую мы тоже приводим здесь.

Н. Носкова


Река Елогуй — приток Енисея
Река Елогуй — приток Енисея

 

12 ноября 1982 г.


Избушка, в которой я сейчас живу, — это центральное зимовьё охотничьей базы Смирновых: Василия Александровича и двух его сыновей — Саши и Алёши. Они охватывают промыслом почти всё верховье Елогуя вплоть до самых его истоков — целая таёжная страна. Когда-то жили здесь аборигены — енисейские кеты, охотники и рыбаки, державшие домашних оленей, ставивших по тайге берестяные чумы, помаленьку стрелявшие белок, собиравшие бруснику... В тридцатых годах построили для них посёлок Келлог, что в 100 км от базы Смирновых, если напрямую, и в нескольких сотнях вёрст, если плыть рекой. Не сразу, но обжились в посёлке охотники, благо магазин там был, вестимо, с водочкой... Оленей с тех пор поубавилось, да и самих кетов. Верховья Елогуя оказались заброшенными. И вот пригласил тогда госпромхоз новых хозяев, т. е. охотников Смирновых, ранее промышлявших на юге Красноярского края, в Хакасии. Василий Александрович — промысловик матёрый, заслуженный охотник, награждён не только многими грамотами, но даже орденом, а такая честь немногим охотникам выпадает, за неё надо потрудиться немало.

...После многих ночей, проведённых у зимнего костра, я заново ощутил как подлинное счастье то, что мы не замечаем в обычной жизни — лечь спать в тепле, под крышей, блаженно разогнуться во сне, вытянуть усталые от ходьбы ноги. Крыша над головой и очаг, от которого исходит тепло, вот что такое счастье для человека в тайге! Пусть эта крыша низка и закопчёна, пусть нары не застелены ни сеном, ни звериными шкурами — был бы сруб, пусть даже всего в 4—5 брёвен, да печурка, в которую входит хоть несколько полешков...

Всю ночь в зимовье не давали спать мыши. На самом деле их было всего две или три, но казалось, будто вся избушка полна мышей — они носились вскачь и по столу, и по нарам, словно бесы, шуршали в каких-то полиэтиленовых пакетах, одна, кажется, даже пробежала по голове!

Измученный долгими и трудными переходами, несколько последних ночей подряд проведя у костров и оказавшись наконец-то в избушке, с вечера я уснул как убитый в своём тёплом спальном мешке. Однако, уже вскоре проснулся от назойливого сверлящего звука. Нашарил левой рукой лежащий рядом фонарик и, осветив стоящий у стены столик, увидел большую рыжеватую мышь, которая спокойно и деловито грызла обломок сухаря. Она держала его в передних лапках, поворачивая так и этак, и совершенно не обращала внимания на осветивший её луч фонарика. Apodemus speciosus — вспомнил я латинское название азиатской лесной мыши и тут же увидел, как другая длиннохвостая зверюшка возится чуть ли не у самого носа — уж не выскочила ли из моего спального мешка?!

Вот разбегались, как кони, нет тут у меня давилок, показал бы я вам учёт численности мышевидных грызунов как кормовой базы соболя...

Сна уже как не было, начали одолевать раздумья, когда мелочи текущего дня перемешиваются с высокими думами не только о работе, но и самом смысле жизни...

Пришлось встать, затопить печку. Сон перебит, а вся ночь, длинная, ноябрьская, тёмная — ещё впереди.


«Ребячья избушка» охотников Смирновых
«Ребячья избушка» охотников Смирновых


В раннем детстве я часто просыпался с чувством беспричинного страха, что присуще по-видимому многим детям.

Находясь же один в тайге, наоборот, всегда чувствовал себя спокойно, не опасался ни шума леса, никаких ночных звуков, ничуть не страдал от одиночества. Более того, один я ощущал себя даже более уверенно, ведь одиночество обостряет ответственность...

Но на этот раз, очнувшись от сна, я неожиданно ощутил тревогу, даже какой-то внутренний страх. Что это?! Не ходит ли кто вокруг избушки? Где ружьё и топор?

Господи, да я же оставил их на улице у самой двери...

Вот чего надо бояться в тайге — собственной небрежности. Не потерять спички, не сжечь у костра одежду или обувь, не оставить в кармане заряженные патроны, посмотреть, не стоит ли рядом с ночлегом сухостойное дерево, которое может упасть при усилении ветра, или вот надо было обязательно занести в зимовьё ружьё и топор.

Зажжённая керосиновая лампа не успокоила... Навалилась какая-то смутная тоска, давящее чувство тревоги и неопределённости. Зачем я здесь, в этой маленькой глухой избушке, стоящей на берегу таёжной речки Елогуй в сотне километров от любого человеческого жилья? Отчего эта тревога?

...Уже шесть, начинается новый день, сегодня должен быть вертолёт. На столе, сколоченном из сосновых плах, стоит маленький транзисторный приёмник. Я включил его, надеясь услышать что-нибудь бодрящее по «Маяку», однако из него через хрипы и скрипы стала звучать скорбная музыка, усиливающая чувство тревоги. Я стал крутить ручку настройки, надеясь всё-таки поймать что-нибудь отвлекающее, но внезапно музыка оборвалась и послышались напряжённые, полные значительности слова — передавали (уже, видимо, не в первый раз) сообщение о кончине Леонида Ильича Брежнева. В стране объявлялся трёхдневный траур. «Вертолёта сегодня не будет!» — это была первая возникшая у меня мысль. И даже пришло какое-то облегчение — может быть, это и было причиной моего внутреннего тревожного состояния?

Невольно перенёсся мыслями к отдалённому почти на тридцать лет событию — похоронам Сталина, когда я, студент МПМИ, тоже хотел непременно пойти проститься с великим вождём, но остался дома из-за жестокой простуды. Однако, в ночь после похорон всё-таки отправился бульварами к Сретенским воротам. Сплошной чередой по Сретенке в сторону Колхозной площади, где находится институт Склифосовского, шли санитарные машины, а спуск к Трубной площади был сплошь усыпан разномастными и разноразмерными резиновыми галошами... Тогда казалось, что жизнь кончена, а между тем, она продолжалась. Не остановится и теперь, хотя перемены и возможны. А вот вертолёт не прилетит — это уж точно.

...Печка весело гудит, греется закопчённый чайник, и уже не так раздражает нахальство мышей, по-прежнему снующих туда-сюда по избушке. Они правы, занимаясь своими делами, добывая пропитание. И почему, собственно, должна казаться отвратительной эта крупная желтоватая мышь с чёрными блестящими бусинками глаз, грызущая на столе кусочек сухаря?! Симпатичное и даже чистоплотное животное. Если вдуматься, тоже ведь личность, наверное, мать семейства, может быть, даже обильного. Вот не будет ещё несколько дней вертолёта, займусь-ка наблюдением за поведением мышей. Можно дать каждой имя, например, Мышильда, Клаус, Ротшильд... какие ещё есть классические имена для этого сословия? Можно узнать повадки и характер каждой зверюшки, отношение их друг к другу, со временем проникнуться их доверием... Это ведь куда труднее, чем переловить их всех мышеловками или самодельными плашками.

Постепенно обретя ясность мысли и прежнюю твёрдость духа, проникаясь в значительность новых известий, я понимал, что жизнь страны прервалась случившимся...

Что же, стоит ли сетовать, если это скажется и здесь, в дальней тайге? Разве находясь здесь, на Елогуе, я не связан с общим ритмом Отчизны? Ведь я не бич, не таёжный бродяга и даже не охотник-промысловик, а полноправный представитель высокой науки, ведущий сотрудник крупного академического института, ответственный исполнитель важного задания, возложенного на мою лабораторию. А ей поручено проектирование и создание биосферного Центральносибирского заповедника на очень большой площади.

...Под звуки траурных мелодий и вкрадчивое потрескивание сосновых поленьев в печурке я стал вспоминать о главных этапах своей последней заповедной эпопеи, обо всём, что предшествовало моему появлению здесь, в этой избушке на берегу Елогуя.

...Новый день начался. Сколько их ещё предстоит провести здесь — неведомо. Продукты у меня кончились, рации нет...


На этом запись обрывается — закончилась тетрадка. А в следующей тетради, исписанной здесь же, на Елогуе, — большой очерк — воспоминания о Тофаларии, где Феликс Робертович занимался проведением учётов охотничьих животных в 1974 году. — Н. Носкова.

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить