Медведи Бориса Завацкого | Печать |

ЩЕРБАКОВ Александр Илларионович



Расхожая шутка, что, мол, поскреби любого русского — проступит татарин, всё же сомнительна. Но почти без сомнений можно утверждать другое: поскреби любого «коренного» сибиряка — найдёшь «расейского». По корням, а то и по рождению. Вот и Борис Завацкий, колоритнейший сибиряк, завзятый таёжник, самый известный не только охотник-медвежатник, но и учёный-«медведевед» в Красноярском крае и его окрестностях, оказывается, родом... воронежский. Поневоле сделаешь вывод: истинными сибиряками не рождаются, а становятся. Под влиянием судьбы, окружающих людей и природной среды.

С Борисом Петровичем всё так и было. Когда фашисты шагнули на воронежскую землю, его отец воевал на фронте, а мать с двумя детьми эвакуировали в Новосибирскую область. Борису, старшему, «стукнуло» четыре. И с той поры он из Сибири не уезжал. Навеки полюбил вторую родину, её природу и людей. В детстве всего хватил — и холода, и голода. Доныне помнит, как в первом классе сосед по парте, тощий ленинградский блокадник, умер прямо на уроке. От голодного обморока. Но Борис выжил благодаря тайге и речке Омке — с малых лет стал рыбаком и охотником. Мать была учительницей по русскому и литературе, отец, вернувшийся с войны, преподавал в школе почти «всё остальное» — от физики и немецкого до физкультуры и музыки. И Борисом от младых ногтей овладели три «страсти» — к природе, к слову, к музыке.

Именно в этих областях он преуспел позднее. Однако сильнее всего оказалась любовь к природе. Окончил в Новосибирске сельхозинститут, поехал агрономом в Якутию. Но «по пути», в Иркутске, осуществил давнюю мечту — поступил на охотоведческий факультет, имевшийся в здешнем сельхозинституте. И, агрономствуя в усть-алданских колхозах, заочно учился там. Вольный дух уже «сидел» в нем. Вот любопытная деталь.

То были хрущевские годы, памятные тотальным насаждением кукурузы. Дошла она и до северной Якутии. Вызвали Завацкого, главного агронома района, в Совмин республики:

— Прибыли семена кукурузы с Украины. Покупайте.

— У меня кукуруза не вырастет, — упёрся Завацкий.

— Что, Хрущёв меньше тебя понимает? — вздыбился министр.

— В земле якутской — да! — и уехал к себе.

Так ему на дом зерно доставили, бесплатно! Посеял пару гектаров, «королева», конечно, замёрзла. Чины отстали от строптивца.

Проработал год-другой — заговорил по-якутски. Русских в районе было лишь семеро: агроном, синоптик, медик... Точнее — медичка. На ней-то и женился Завацкий. Она родила ему двух сыновей — Серёжу и Сашу. Что не помешало ей, по примеру мужа, заочно закончить в Иркутске геофак университета. А Борис со старших курсов ушел в охотоведы. Начал егерем, дорос до главного охотоведа, директора госпромхоза. Работал в ханты-мансийских краях, в туруханских — на севере Енисея. Закончил аспирантуру в Норильске, тоже заочно. Написал диссертацию на «медвежью» тему.

Тут, пожалуй, не обойтись без отступления, и не только лирического.

Ещё беседуя с Борисом Петровичем в управе Шушенского биосферного заповедника, в его рабочем кабинетике, украшенном разными таёжными трофеями — от кедровых шишек до лосиных рогов, я приметил в шкафу черепа медведей и посмотрел на собеседника с почтением. Но когда он скромно обронил, что на его счету их... 92 (!),— я вздрогнул невольно. К почтению примешалось сомнение: не слишком ли много? И стоило ли угроблять столько? Пусть хищников, но ведь тварей божьих, к тому ж особо любимых в нашем народе. Недаром ведущая политическая партия ныне избрала медведя своим символом...

Завацкий, угадав мои мысли, поспешил уточнить, что никогда не охотился на медведей из баловства или корысти, а убивал лишь по необходимости. Особенно часто приходилось делать это в туруханской тайге, работая в Вороговском госпромхозе. Медведи там, расплодившиеся еще в военные годы, просто бесчинствовали — задирали по 30 коров и лошадей в год, потрошили даже звероферму и подворья селян.

— А охотников-медвежатников не было, — терпеливо разъяснял мне Завацкий, — ну, и пришлось мне заняться этим. После очередного разбоя брал карабин, собак и шёл на расправу. За первый сезон 16 штук «наказал». А года за три вывел всех скотинников.

— Так у Вас уже опыт был? — непроизвольно вырвалось у меня.

Дело в том, что внешне Борис Петрович, невысокий сухопарый мужичок со сквозистой бородой, тихими голубыми глазами и глуховатым голосом, ничуть не походил на грозу хозяев тайги.

— Некоторый, — кивнул он, — приходилось и в Якутии, и в ханты-мансийских лесах...

А поскольку все мы слышали охотничьи байки о самых якобы «трудных» медведях — первом и сороковом, то я не преминул спросить Завацкого, как это было у него. Оказалось, первого медведя он убил на Иртыше, еще в юности, притом — веслом! Рыбачили с приятелем. Видят — медведь переправляется через реку. Подплыли к нему из любопытства, а он возьми да кинься на лодку. Благо — промахнулся. Но во избежание второго прыжка пришлось его успокоить, орудуя веслом. На центнер с гаком был экземпляр.

О сороковом же Борис Петрович поведал подробнее. Кстати, он, как и многие охотники, замечательный рассказчик:

— Там, действительно, уникальный случай. Я тогда работал директором госпромхоза в Туруханском районе. И летом какие-то выборы были. Урну для голосования возили по таёжным посёлкам на вертолёте. И вот прилетает он к нам в Ворогово, бегут ко мне нарочные: «Борис Петрович! В Сандакчесе староверы отказываются голосовать. Грех им, говорят. Вот если, мол, Завацкий приедет, даст добро, то, может, и проголосуем. А они меня за своего почитали. Наверно, потому, что я всю жизнь бороду ношу. Ладно, говорю, поможем. Сажусь в лодку, поплыл. До Сандакчеса этого 280 вёрст, но мотор «Вихрь» силён, речка Дубчес хорошая...

Часов за восемь пролетел я половину пути, гляжу — вороньё кружит над лесом. Не иначе, медведь кого-то задавил. Причалил лодку, выхожу — коряжина огромная лежит, а за ней — лось, уже на треть съеденный. Место чистое кругом, песочек — и по нему тропа в лес. Посмотрел по следам — медведь, и огромный. Благоразумней бы, конечно, ретироваться, но уж азарт взял, да и лосей жалко. Сел на эту коряжину, закурил, сижу в раздумье.

А ветерок от леса, медведь не чует меня. И вот вижу, выходит он, громила этакий, и ко мне. Я — ещё беломорина в зубах — прицеливаюсь, думаю, черепок не буду портить, а в грудь ему — бух! Близко, шагов двадцать, а у меня карабин «Лось» 9-миллиметровый, результат понятен...

Ну, подошёл я к медведю, сел на него, докурил папиросу. Попробовал сдвинуть — бесполезно, руками не утащить. Надо — за лебёдкой. А она у меня всегда в лодке была, мало ли... лося вытащить, того же медведя погрузить. Иду, скидываю фуфайку, карабин кладу в лодку, беру тросик, лебёдку, возвращаюсь... медведя нету. Нет медведя! Я ж сидел на нём, курил! Ушёл — и след такой кровавый в лес. Я — по следу, по следу, только до деревьев дохожу, как он кинется на меня! Видать, добрёл до леса, свернулся и свой след сторожил. Я пулей к лодке, схватил карабин, прибежал обратно — он уж мёртвый лежит, бурая гора. Сил лишь на прыжок хватило. Вот такой был сороковой-роковой...

Но вообще-то медведь редко на человека нападает, — закончил рассказ Завацкий. — Из трёхсот, встреченных мною, только четыре бросались на меня: подранок и медведицы, защищавшие детёнышей.

Став невольным охотником на медведей, он так увлёкся изучением их, что и диссертацию написал на тему: «Бурый медведь енисейской тайги». Защитился в Москве. Притом с блеском, без единого «шара». Стал кандидатом биологических наук. Но это было позже. А прежде, удивив многих, он оставил «хлебный» пост директора госпромхоза и, по совету Главохоты, приехал в Саяно-Шушенский природный заповедник научным сотрудником. Первым. В новом заповеднике были только директор и бухгалтер.

С тех пор прошло тридцать лет. Многое изменилось. Появился целый научный коллектив — териологи, орнитологи, ботаники. Группа териолога Завацкого, ведущего научного сотрудника, изучает крупных копытных — северного оленя, лося, марала, горного козла и хищников — медведя, волка, рысь, росомаху. Кстати, все они представлены в здешнем музее искусными чучелами. Есть даже редчайший снежный барс, которого ученые вытащили из петли, поставленной браконьером на кабаргу — самого мелкого из оленей.

По методикам Завацкого ведётся учёт каждого вида. На мой вопрос, какое влияние годы перестроек оказали на поголовье, Борис Петрович не без юмора заметил: «На зверьё, слава Богу, абсолютно никакого влияния!» Если не считать растущих потерь от браконьерства вокруг городов Саяногорск и Черёмушки, численность зверей и впрямь стабильна. На территории заповедника в 400 тысяч гектаров, раскинувшейся от Саяно-Шушенской ГЭС до границы с Тувой, где среди девственных лесов и гор ни селений, ни дорог, звери сами регулируют своё поголовье. Конечно, способствуют тому и работники заповедника. Кроме отделов, изучающих флору и фауну, в нём есть и отдел охраны природы. Специалисты также дают рекомендации хозяйствующим субъектам, готовят отчёты о воздействии водохранилища ГЭС на прибрежные биоценозы. И этим, между прочим, зарабатывают себе на жизнь.

Заповедники — предприятия казённые, но в пылу бесконечных реформ государство, кажись, забыло о них: финансирование упало почти вдвое, что сказалось и на объёмах исследований, и, конечно, на зарплатах сотрудников. «Ведущий» Завацкий, автор сотни научных работ, соавтор монографии «Медведи», ответственный редактор ряда сборников, в т. ч. «Медведи СССР», руководитель множества таёжных экспедиций, ныне при 16 разряде «имеет» аж...5 тысяч рублей. Но ему хоть чуток помогают «кандидатские», другие же ограничены подобными копейками.

Власти говорят: в рынке живём, подрабатывайте «на стороне». Однако таких возможностей немного и не все они бесспорны. Скажем, платная охота с иностранцами. Формально — на сопредельных с заповедными угодьях. Но ведь заборов там нет. Да и моральная сторона сомнительна. Правда, учёные этим не занимаются, есть на то егеря, но всё же... На вопрос, не унизительно ли тащить в свои леса чужих буржуев, Завацкий ответил:

— Это так. Но куда хуже другое. Те буржуи на поверку оказываются кто слесарем, кто ветеринаром или педагогом. Понимаете? Рядовой слесарь из Америки, Франции, Испании имеет возможность приехать к нам и выбросить за одну охоту в тайге полтора моих годовых «дохода». Вот что особо унизительно...

Впрочем, нашей науке, как и культуре, не привыкать к остаточному принципу финансирования. Здесь работают энтузиасты и чудаки-бессребреники, вроде Завацкого. Однако их всё меньше. Особенно тех, кто сочетает в себе практика и учёного, редкую эрудицию и житейский опыт, смекалку и находчивость.

— Это Дерсу Узала наших мест, — сказала о Борисе Петровиче его коллега ботаник Александра Сонникова, когда-то ходившая в свою первую экспедицию под началом Завацкого. Его опыт выживания в тайге уникален. Разведёт костёр в любой ливень, из коры старой берёзы сделает спальник, прокорм добудет «из-под ног». С ним действительно не пропадёшь. Недаром студенты-практиканты, молодые сотрудники заповедника стараются ходить в тайгу именно с Завацким. В лесу он, впрямь, как дома. Всё ему там знакомое и родное. Даже излюбленным медведям он вовсе не гроза, а друг. И, кажется, знает даже их язык. По крайней мере, медведи его хорошо понимают.

Рассказывают случай. Завацкий вёл в экспедицию девчат-студенток. Шёл с ружьём замыкающим. Июнь, зелёная тайга, благодать. И вдруг впереди визг, крик: это медвежата при виде людей взметнулись на лиственницу и заорали. На их ор вылетает медведица, рычит, шерсть на загривке дыбом. Миг опаснейший. Стрелять крайне рискованно. И Завацкий, повернувшись к медведице, начинает её ласково, как женщину, уговаривать: «Да ты, милая, не бойся, не тронем мы твоих детей. Давай-ка, дорогуша, разойдёмся миром, зачем нам калечить друг друга?» И — о чудо! — медведица прислушалась, остановилась, смолкла, а участники похода быстро-быстро обогнули дерево, на котором медвежата орали, и — дай бог ноги! Звери преследовать не стали.

Кстати, одно из открытий учёного Бориса Завацкого связано именно с медвежатами. Вопреки бытующему мнению, он доказал, что пестун, обычно помогающий матери нянчить малышей, это не медвежонок-подросток прошлого помёта (медведица рожает раз в три года), а их ровесник, резко обогнавший в росте братьев и сестёр. А вот почему, это уж секрет матери. Видно, она щедрее потчует его молоком, чтоб скорее помощника вырастить.

Такие открытия в кабинете не высидишь. Для Завацкого тайга не только место работы, но и отдыха. Из 47 отпусков в жизни он 42 провёл в тайге. Притом зачастую зимой и не всегда на кордоне или в избушке. Скажем, один из недавних посвятил охоте на соболя. Жил 40 суток один с собакой на таёжной речке Амбук и 20 раз ночевал у костра. Делал нодью — «долгий» костёр из двух сухостойных кряжей, положенных рядом (по пословице, даже две головешки дружнее горят), и спал прямо на снегу. О выносливости Завацкого ходят легенды. Шагать в тайге с тяжёлым рюкзаком, известно, не подарок. Но Завацкий и на обратном пути, когда рюкзак освобождается от припасов, набивает его... камнями. Чтоб не терять формы.

Ну, а кроме всего прочего, он — душа любой компании, неистощим на выдумки, остроты, охотничьи байки. Помимо специальных работ пишет были и рассказы в научно-популярные журналы. Им написано также немало стихов и песен, распеваемых коллегами. Они изданы отдельной книгой. Но, пожалуй, особенно популярна у таёжников его юмористическая «Инструкция по фотосъёмке медведя в природе». Где, допустим, в случае «преследования» медведем он советует: «Постарайтесь не впадать в панику и отвлекайте хищника всякими хитроумными действиями, например, бросая ему незнакомые предметы. Вначале кидайте рюкзак с продуктами... Фотоаппарат постарайтесь бросить в последнюю очередь... В самом крайнем случае его можно применить как средство защиты... Не забывайте, что наиболее уязвимым и болезненным местом у медведя является мочка носа. Так мочите, что есть силы».

Тяга к слову у него от матери, а от отца — к музыке. Да, Завацкий и музыкант. В институте он был не только капитаном футбольной команды, но и руководителем духового оркестра. Он кларнетист. Но вообще-то играет буквально на всём — на рояле, на баяне, гармони, мандолине, балалайке... Не играет лишь на гитаре.

— Почему? — удивился я.

— А сам не знаю. Не лежит душа — и всё.

И в этом тоже характер Завацкого, «вольность» делать в жизни только то, к чему лежит душа. Замечательно отозвался о нём директор Шушенского заповедника, специалист по лесному хозяйству Александр Рассолов:

— Это неслучайный человек на земле.

Борис Петрович действительно неслучайный человек и в науке, и в нашем обществе, и вообще на земле. Живёт и действует по велению души, а значит — по замыслу Божию. Не зря в музее рядом с «его» зверями выставлен и дневник наблюдений природы, который он вёл еще в шестом классе. Такая цельность натуры — стержень самостояния любого человека. И, пожалуй, самая «характеристическая» черта «настоящего сибиряка». Приятели шутливо зовут Бориса Завацкого «Шатуном». Намёк прозрачен. Однако мне он напротив видится этаким «остойчивым», основательным «сибирским крепачком», с которым — хоть в тайгу, хоть в разведку.

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить