Степь | Печать |

Виницкий В.


Чаша бледно-голубой эмали опрокинулась над белой пеленой — это степь. Нет у нее края: хоть там, где сошлись снег и небо, и мерещится серая полоса как будто леса, поезжай и увидишь, как будут предательски разбегаться жидкие березняки и откроют все ту же бескрайнюю степь; а дальше, на новом горизонте, опять обманывает серая полоса.

Зимой умирает степь и смотрит бледным лицом в небо — просит вернуть новую жизнь. А небо, само полумертвое, ничего дать не может. Только когда вспыхнет оно у края зарей, как будто слабым розовым налетом призрачной жизни окрасится равнина... Ненадолго это: погаснет заря, и синим холодом засугробится мертвая степь, и мотает одичалый ветер сиротливые пучки полыни.

Когда погаснет заря, выходит старый Джалгыс[1].

Выходит он то из оврага, то из зарослей камыша, а то просто вдруг вырастет на голой степи темный силуэт громадного волка с тяжелой треугольной головой, словно соединились мертвая степь с бледной зарей и родили желтого зверя.

Постоит волк, чутко послушает и пойдет, не спеша.

Жили волки и умирали, рождались новые и все бережно передавали из поколения в поколение, вместе с драгоценным даром жизни, опыт далеких и близких предков — инстинкт. Это он — мощный защитник рода, причина тому, что зимней ночью все еще поет волчье племя свои унылые песни. Поет так же, как пело многие-многие тысячи лет назад тогда, когда и человек был еще зверем.

Но уничтожил человек одних животных, других взял под защиту и властно сказал: «мое». И нельзя стало волку охотиться — надо красть. Потому извечным страхом ненавидят волки человека и об этом теперь поют зимним звездам.

И Джалгыс полностью принял древние заветы... В одном только отменили их прожитые годы: будь один — один уцелеешь. Узнал это волк, когда, исходя ядовитой слюной, пала волчиха и весь выводок, когда через год дикими криками облавы и треском выстрелов убили другую волчиху... Остался один волк и не сходился больше ни с кем.

Джалгыс-одинокий звали его киргизы, также звали и русские и твердо отличали от других волков. Те остальные приходят и уходят, плодятся и гибнут, а этот матерый громадный зверь всегда один, всегда здесь. Страшно хитрый и осторожный этот одинокий волк, и не узнаешь, где и когда будут розовой кровяной пеной пузыриться перерванные горла баранов. Мало кто видел Джалгыса, но знают про него все и не простым волком считают его и киргизы, и русские.

Потом дознались, что это оборотень.

Случилось это, когда выл по степи ветер и родившиеся на просторе снежные вихри плясали пьяный танец, спотыкались и падали на крыши. Бродяжила среди обрывков туч затуманенная луна. А затерянная деревушка спряталась за хлебные клади, зарылась в солому — боится степи. Ложилась ночь и желтыми бликами тусклых огней прищурились избушки; кружатся у окон снежинки и, заглянув внутрь, улетают, дают место другим. Самое время волчьей гулянки. Потому и не удивился особенно Афанасий, когда увидел волка. Как водится, принял сперва за собаку, а потом разглядел — побежка не та. Загайгакал, как всегда кричит человек, видя волка. А зверь метнулся мутной тенью, свернул в переулок и скрылся за углом. К чему погнался за ним, Афанасий и сам не знает.

Только добежал до угла, смотрит, где волк, а волка уж нет, идет прочь от него человек; смешались ночь со снегом, и плохо его видать Афанасию... Настиг и видит, что это Панкратий Иванович, тот, что живет бобылем на заимке.

Гремел когда-то Панкратий Иванович шибко, торговал скотом, а теперь один остался: кои из семьи перемерли, кои разошлись, и пало налаженное крепкой рукой дело. С того времени как-то сторониться стал людей старик, живет один на своей заимке, а чем живет, неизвестно...

Однако, до сего времени худого за ним не примечали.

Спросил Афанасий, не думая дурного:

— Видел волка? Тут сейчас пробежал.

— Не, не видал. Какой волк?

И тут уж показалось мужику, что нехорошо как-то глядит Панкратий Иванович. Подумал еще: «Чего ему ночью в деревне надо?».

— Да как же не видел. Тут ведь он пробежал у самого тебя. Некуда ему больше деваться.

Сказал, да и осекся, осенило мужика:

— Господи! Да ведь это же он, Панкратий, сейчас волком бежал по улице — оборотень.

Подрал холодом по спине ужас: переулок глухой — одни плетни, крикнуть некого...

Стал Афанасий пятиться, пятиться, да тишком, волчком прочь от проклятого оборотня. А старик стоит все смотрит, пока не завернулся Афанасий за угол.

Как завернул, побежал, путаясь и скользя по снегу, и все чудилось, что вот-вот догонит его бесшумной волчьей побежкой человек-волк, щелкнут страшные клыки и вопьются в затылок... Бежит, из силы выбился, а кажется, что все на одном месте топчется.

Дома ничего об этом не сказал Афанасий, а лег в сторонке; чай пить не стал, а все думал: рассказать или нет? Так напугался, что за нуждой не пошел на двор, а протерпел всю ночь. И к утру твердо решил молчать.

И надо же такому случиться, что через ночь у Афанасия же волки разрыли соломенную крышу, забрались в пригон и зарезали трех баранов и нетель.

Ну, тогда узнали все, что это дело Панкратия Ивановича, он, проклятый оборотень, мстит...

А степь, степь не молчит, — и поехала в кошевках, закачалась в киргизских деревянных седлах, поплелась за гуртами скота, кочуя в избах, в киргизских душных зимовках, жуткая весть: у деревни Карагуш на заимке живет оборотень — старик Панкратий Иванович. В тех же местах бродит по степи большой волк Джалгыс; старик этот и волк — одно существо. Днем Панкратий человек как человек, а ночью рыщет волком...

Одни верили, другие нет. Мужики, те больше отмалчивались — кто его, мол, знает... Бабы, — те все верили твердо и непреложно.

Прошумели последние бураны и улеглись, а потом мутной водой сбежали по оврагам. Живым серебром ковыля заволновалась степь, а с озер несутся лебединые крики и гомон гусей. Теперь небо синее и бродят по нему легкими туманами облака. Порой в сизых тучах запляшут молнии и молодым рокочущим баском смеется гром над огненным балетом. Тогда дробный шум ливня смешается с вольным топотом испуганного табуна. Пронесется гроза и, умытая, успокоится степь, опять кое-где серыми пятнами стелются густые овечьи гурты, пестрят стада и на горизонте маячат серыми кочками юрты киргизов. Живет степь, ветром дышит, и ароматом цветов и травы веет от каждого вздоха. Потом, сожженная солнцем, буро загорела степь да такой и застыла, закоченела к зиме и долго ждала белого одеяла.

Недаром неделю гуляли пришельцы севера — снежные бураны, осмотрелись, притихли и опять смирно полегли спать ровным пушистым снегом.

И когда разорвались серыми тряпками и убежали облака, любопытно оглядывало новую степь невысокое солнце.

Сразу без малого по колена лошади выпал снег, да такой рыхлый, словно пухом устлано — самое время волков заганивать. Любят эту потеху степные чалдоны, переняли от киргизов и сами пристрастились не меньше. Не стоят за ценой, если найдут подходящего коня; четыре, пять лошадей отдадут и дорогим не считают. Добрая лошадь да подходящий снег — и на третьей-четвертой версте ляжет, высунув длинный язык, измученный волк. Ну, тут уж разговор короткий: батиком по переносью — готово. Это с молодым, с матерым, повозиться да повозиться приходится, и те кони, на которых заганивали матерого, славятся далеко по степи, тех скоро не купишь.

Хоть и хорош снег и коней нечего хаять, а, видно, не в пору выехали Васька Бычков и Половников Иван. Видно на самого Джалгыса напоролись — знатко по следу, уж больно велик... Ну, а проклятого оборотня разве загонишь... Так оно и вышло: хитро лег след кустами, запутал в оврагах и скрылся в камышах Заингарсу. Самого волка так и не видали охотники. «Наелись грязи» и ни с чем вернулись...

И опять подтвердилось жуткое: ведь в тот день, когда гонялись ребята за волком, Панкратия-то Ивановича дома не было — в город уехал... Ну, да известно, в какой город. Волком по степи рыскал Панкратий Иванович — вот в каком городе был.

Андрей Кочетков уж знал про неудачу и ждал, что вечером придут ребята рассказать, как и что. Верно, пришли.

Посидели, поговорили кой о чем, покурили. А потом повернули про сегодняшнее. Валили неудачу на оборотня.

Равнодушно отнесся Андрей:

— Кто его знает, — может и оборотень, может и врут, не знаю я ваших бабьих рассказов. Которые желторотые, тем вовсе не надо бы и ездить.

Обиделись ребята:

— Кто желторотый, это еще как сказать. А что верно этого самого проклятущего зверюгу гоняли, тоже верно... Не знаем, завтра, однако, опять поедем.

— Ну, что же, валите с богом, может и привезете Панкратьеву шубу, — зевнул Андрей.

— А ты разве не поедешь? Втроем лучшее: одному гнать, а двоим с боков...

— Не поеду, чего я там забыл?.. Коней только маять... Поди угнали... Где теперь его по степи искать? Только лошадь измучаешь. И у вас тоже кони намаяны...

Так-таки не согласился Андрей да и гостей обескуражил, и те ехать отдумали. Посидели еще, побалакали кой о чем и пошли по домам. А Андрей свернул цигарку да не докурил — бросил, засветил фонарь, пошел в амбар, нагреб там ведерко овса и, мазнув светом по колодцу, пошел в пригон.

Когда возился у двери сарайчика, тихим ласковым ржанием отозвалась лошадь — почуяла хозяина.

Из отворенной двери пахнуло теплым запахом лошади и навоза и к свету просунулась большая серая голова и блеснул умный черный глаз.

— Ну-ка ты-ы, — грубо-ласково крикнул Андрей, и в этом слышалась суровая нежность сильного мужчины к большому покорному животному.

— Ну, ты, Серый. Пошел, пошел...

А Серый понимает, трется головой о плечо и норовит ущипнуть плюшевыми теплыми губами затылок.

Не надо смотреть лошадь в тесном. Грубой и громоздкой кажется она, теснота не для лошади. Совсем не то, когда под умелым ездоком ярится подобравший конь, или, развеяв по ветру гриву, носятся за кобылами по степи. Но и в конюшне поразила бы знатока дивная пропорциональность стройного тела, широкая грудь, сухая голова и, как точеные, ноги. Андреевский Серый гремит на всю округу и не раз брал призы на праздниках. Потому дорожит им Андрей пуще глазу и держит отдельно от других лошадей.

— Ну, ешь, ешь овес-то: завтра тебе работа будет.

Любовно перебирает гриву коня Андрей. А лошадь тычет мордой хозяина, просит ласки. И отказать в ней нельзя:

— Ого-го, Серый. Ого-го ты, лошадушка.

Так и не ушел бы от лошади.

Потом долго еще лежал Андрей на кровати, и сизыми струйками вился табачный дым у лампы.

Думалось о том, где завтра искать волка: кроме как на лугу, негде ему быть, разве забрался к сухим колкам, тогда должен след пересечь дорогу... Думал о том, что не так-то легко будет взять зверя, и мелькнуло было: верно, не простой этот волк. И сейчас же одернул себя: бабьи сказки, все от этого трепла — Афанасия — пошло...

Рассердился, дунул на лампу и скоро заснул.

Еще чуть брезжило, а у заботливых хозяек уже пылали дрова и от этого горел снег под окнами. Андрей стал собираться. Лошадь не седлал, а просто накрыл потником, как перед бегами: коню будет тяжелая работа и каждый фунт за пуд будет. Для того, кто на лошадь сел чуть ли не раньше, чем ходить стал, тому седло и не нужно вовсе. Взял «батик» — березовую палку с шаровидным концом; такими батиками проламывает друг дружке головы киргизская молодежь на баранте[2].

Проскакал деревню, а у кладей затянул поводья и поехал шагом. Косит Серый, досадливо прядет ушами, просит ходу; нет-нет, да начнет выплясывать коротким галопом, а то боком, боком засеменит...

Просится скопившаяся энергия. Но не Серый хозяин своей силы: жестко натянуты поводья, дерут голову кверху и заставляют идти, как надо тому, кто сидит на спине и считает себя хозяином. Только он знает, куда и сколько еще надо бежать, все видит вперед и знает, когда расходовать избыток, а понадобится, сумеет взять и сверх него. Только сейчас не время... Проехали клади.

Шарахнулся было Серый от куста полыни, хоть и разглядел сейчас же, в чем дело, но притворился, что очень испугался и заскакал. И снова задрали железом голову поводья и пришлось-таки покориться.

Раздвинуло дали утро и видать, как вытянул шею журавль далекого колодца.

Свернул с дороги. Снег, как пух, не слежался еще и легко взбивают его фонтаном копыта; если смотреть спереди, кажется, что по грудь в белой пене плывет конь по белому морю.

Нашел-таки след: от луга через увал и дальше в степь легла узкая лента; плавным полукругом обошла киргизские мазанки, свернула в жидкий березняк, вышла, опять вернулась, вышла снова и потянула в степь... Теперь дело ясное: жарь по следу: или просто в степи лег, или в Сексен-Ордынском колке — больше негде. А что это Джалгысов след, сомнений не было: в одиночку теперь редко ходят волки, да и след больно крупный. Он самый — Джалгыс...

Не велик Сексен-Ордынский колок, а все же, когда наткнулся на лежку и от нее галопом заспешил к опушке, увидал, как далеко в степи уже мотается прыжками желтый зверь.

Теперь пошло настоящее:

— Ну-ка, Серый!

Вьет снежную пыль погоня, а сзади остаются, чертят равнину два голубых следа: один побольше, другой поменьше, нет-нет да собьются в один, и тогда большой затаптывает маленький...

Не очень боится погони волк — видал виды: еще вчера за ним гнались двое, они и не видели волка, а волк-то их хорошо сметил и легко запутал в оврагах. И от этого тоже хорошо бы отделаться поскорее. И все высматривает старый, нельзя ли где скрыться, умненько мотнуть петлей следа и выйти на старый путь, где легко по проторенному уйти к лугам, а там опять нырнуть с концом в камышовое море.

Но равнина, как скатерть, негде хитрить, да и некогда: нажимает погоня и, опустив широкую голову, мерным широким махом пошел волк.

Наддал было ходу, и далеко отстал бы человек на лошади, да сообразил волк, что не так просто отделаться, и в такой погоне победит тот, кто дольше выдержит.

И хитро стал рассчитывать скорость бега: взял переду сажен сто и держит их запасом на всякий случай и дальше не уходит. Затянет поводья человек словно не только коню, но и волку, тише пойдет зверь... Припустит лошадь, — и шире машет волк...

Ровным бегом идет расчетливая погоня...

В одном только месте жарко было схватились человек с волком — это у дороги. К ней, описывая полукруг, пустил волк во всю силу, сообразил, что дорогой не надо рвать грудью снег, и легко оставит за собой погоню... А человек тоже понял — режет наперерез. Совсем близко волк, да и до дороги недалеко, того и гляди прорвется.

— Не выдавай, Серко. — И сильно хлестнула плеть по потемневшему потом боку.

— И-их. Куда! Куда!

Да не сбить криком. Словно бы тупее скачет Серый, а зверь напролом так и лезет к дороге...

Выйдет — пропало...

А так и не отжить бы волка, кабы не киргиз.

Треплет мелкой рысцой тощая лошаденка, а на ней мешок неуклюжий серый и накрыт мешок сверху острым малахаем. Трюхает по дороге.

Вдруг ожил мешок, пригнулся, махнул длинным рукавом, толкнул лошадь и с визгом помчался навстречу...

Вдвоем отжили волка от дороги, и опять мерная скачка и снова следом делят круг степи на две равные половины. Но сколько ни бегут, все в центре круга.

А киргиз свое сделал, и долго еще стояла понурая лошадь, словно и не она сейчас бешено скакала дорогой, на ней сидел толстый неуклюжий мешок, и только узкие рысьи глазки, от которых ничего не скроешь в степи, блестели жестким огоньком из-под малахая:

— Ай, джигит! Чок якши, джигит[3]!

И пока не скрылись за увалом сперва волк, потом всадник, все стоял и смотрел киргиз. Потом снова, мелкой трусцой побежала лошадь, и опять закачался в такт серый мешок — в гости поехал старый аксакал[4] пить кирпичный чай с баурсаками[5], вез с собой рассказ о том, что видал в степи...

По пути вспомнит, как и сам когда-то также гонялся за волками или скакал на байге, ну, а теперь стар уж стал, да и не такое теперь время...

А по степи далеко вьются два снежных столба: один большой, другой меньше, и не видать за ними ни волка, ни лошади, ни человека...

Тяжело, совсем тяжело скачет Серый, потемнели бока от пота и со свистом хватают воздух широкие ноздри. Но и волку не легче: с трудом выдирается он из снега судорожными прыжками, видно нашел-таки свою гибель, уж теперь меньше и меньше становится расстояние между лошадью и волком, — меньше запас жизни. А человек уж готовит батик, только бы лошадь не стала.

— Ну, да Серый не из тех...

Вдруг сильным толчком вскинуло охотника, мелькнуло небо и исчезло... Когда пришел в себя, неприятно холодил снег в рукавах и за воротником, болело плечо и в голове шумело. Рядом лежит Серый и, тяжело хрипя, водит боками... А тут близко, всего шагах в полсотни, лежит волк и жадно хватает снег.

Только волка и видит Андрей, дергает торопливо повод:

— Вставай! Ну же, милый, вставай же!

Выбивается из снега передними ногами конь, а задние неподвижны, силится вскочить и не может. Клонит голову в снег, а на губах розовая пена... Плачет мокрый черный глаз...

А зверь вот тут... Близко совсем... Заморенный... Еще бы немного...

Эх! Вскочить бы сейчас на Серого, бурей налететь на загнанного зверя и тяжким ударом выбить звериную душу... Вспыхнувшей злобой бьет ногой лошадь.

— Вставай! Вставай! Сволочь эдакая!

А Серый еще подергался и совсем опустил голову. Только по тому, что водит боками, и видно, что живой. У задних ног чернеет в снегу яма, видно в нее с маху влетел Серый и перекинулся через себя...

Но не до коня теперь Андрею, схватил батик и к волку, а тот не допустил сажен десять и пошел. Бежит за волком Андрей. Тяжело сразу: мокрой стала рубаха. Версты не пробежал — стал... Нету мочи...

Как только остановился человек, так сразу и лег измученный волк. Вспыхнувшей ненавистью нелепо закричал Андрей, замахал палкой и ринулся к зверю. А тот допустил совсем близко и неширокими прыжками пошел прочь.

Андрей остановился — и опять зверь лег. Смотрят друг на друга и человек и зверь, и ненавистью горят глаза обоих. Только желтые волчьи глаза и видит Андрей и ясно, ясно читает былину из вечной борьбы человека и зверя за жизнь и землю...

И тут вспомнил, что говорили про этого волка, и оттого чудится человеку насмешка над бессилием человека. Вся степь враждебная, дикая, порой жестоко мстящая — вся в этих двух желтых точках, и хохочут они дьявольским смехом...

Не помня себя, повернулся Андрей и побежал обратно старым следом. Заполз тот темный ужас, что создал человеку сначала дьявола, а потом бога.

Когда вернулся к лошади, уж застывать стал Серый, и нелепой палкой показывала вдаль окоченелая нога... Смерз пот на слипшейся шерсти и жалким оскалом не то грозила, не то плакала красивая голова.

Сразу забыл про страх, забыл про волка и мучительной болью защемила острая жалость... Казалось, надо что-то вернуть, что-то сделать такое необычное, исполненное глубокой мудрости, вернуть обратно последние часы и сделать все иначе. А сделать уж ничего нельзя... Подступали к горлу слезы...

Вспомнил, как бил ногой его, умирающего, просящего помощи, и жарким стыдом прилила кровь к лицу... Чтобы заглушить, сорвал шапку и хлопнул по снегу. Потом, молча, повернулся и пошел прочь. Не оглянулся ни разу.

Снизилось солнце и красит призрачной жизнью холодную мертвую степь. Лежит в степи загнанная насмерть лошадь, и уж вьется над ней ворона, высматривает, как бы сесть, да боится. Осмелела-таки, спустилась рядом, а потом тяжело перелетела на вздувшееся брюхо; а в небе уже воровато кружится другая..

А недалеко по степи пробирается волк, тихо крадется рядом уродливая тень, и кажется, что не один, а два волка идут по бледно-алому снегу: один рыжий с темной спиной, другой плоский черный.

Ищет где бы спокойно отдохнуть старый Джалгыс-оборотень.

Сноски

  • [1] Джалгыс — одинокий.
  • [2] Кража скота — молодечество, позором не считается.
  • [3] Молодец, хороший молодец.
  • [4] Аксакал — белая борода.
  • [5] Баурсак — вареные в сале кусочки теста.
 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить