«Царь-медведь» | Печать |

Тан-Богораз Владимир Германович

 

I

Да уж какого меня мати разгульного да Васю родила... Да помоги ты, всевышненький, мне эту рассерую утку да залучить. Да в течение любовушки тебе я косой видичек (Косой видичек — недовольное выражение лица) не покажу... Да за проступки, за главные, тебе я, смугляночка, слова, Дуня, не скажу...»

Из-за Дуванского мыса выплыл челнок, игрушечный, узкий — утлая скорлупка, стесанная в стенках до тонкости картона.

Ездок загребал то вправо, то влево двухлопастным веслом и мчался вперед и тонким фальцетом пел «андыщину», старинную любовную песню, рожденную у Северного моря, полуимпровизированную, дикую и сладкую, как красная малина, вызревшая вдруг на солнцепеке под бурым гранитным «быком» (Гранитный бык — большая гранитная скала.).

«Ах, не к сроку, не ко времю, птаня, поспешненький был я к тебе»...

На самых высоких местах он выделывал горлом заливистые трели, подобные «подлю» тирольцев, дрожащие и чистые, как звуки серебряных струн.

Василий Казанцев ехал из Старого Острога с покупками домой на Бранскую заимку[1].

Он был заштатный казак из пешей Лагунской станицы, осевшей на Севере в давние годы и потом перечисленной в крестьяне, холостой, беззаботный, лукавый песенник, опасный для женского сердца.

Недаром он сам себя называл в песне Васей Разгульным.

Но в это погожее, теплое утро душа его стремилась к «смугляночке Дуне», которая осталась на Бранской заимке «пластать» белобокую рыбу и ждала теперь, дожидалась за тридевятью мысами, за широкими озерами на тундре.

Он называл ее «пчелинкой», «жальчиночкой» «малюточкой», «любкой», изливал свою душу и не мог излить до конца.

Он вез ей подарки из Старого Острога: доски кирпичного чаю, густого в наваре, как деготь, и новую трубку из меди, и пучки табаку, мохнатого и горького, как пепел и полынь, ибо на севере женщины курят не меньше мужчин.

За Дуванским быком открылась глубокая Рассошная — боковая речушка, суженная, как канава, заросшая кустами тальника. Вася Разгульный свернул в закругленное устье и поехал по длинным водяным коридорам, задевая порой веслом за обнаженные корни приземистой березы, отпихиваясь лопастью от земляного обрыва, покрытого вешней водой и наполовину упавшего вниз.

Он плыл без всякого шума, как будто привидением, и порой совсем наезжал на линяющих уток, которые мирно жируют в глухой осоке и помаленьку отращивают себе новые крылья.

Дорога лежала до самого истока Рассошной — на озеро Курье. Потом по переузьям и горлам и бесчисленным озерам через мокрую тундру — до нового плеса широкой реки Пропады.

В летнее время по тундре на ногах не пройдешь, хотя бы и на конских, а на веслах проедешь везде.

Синие влажные жилы полярной равнины разостланы сетью и связаны вместе, как петли.

Можно проехать по вискам[2] и мокрым травяным волокам сквозь все водоразделы из Северного моря хоть в бурный океан, который называется Тихим как будто в насмешку.

Берега стали ниже. Начались перекаты.

Казанцев шаркнул дном о песок, задел веслом о какой-то невидимый ствол, с усилием выдернул лопасть и вдруг выбросил вверх большую блестящую рыбу, сверкнувшую в воздухе и тотчас же упавшую в воду.

Был ход чира. Толстые рыбы, обезумев от жажды нереста — метания икры, лезли вперед, разминая свое затвердевшее брюхо о встречную силу течения.

Присмотревшись внимательно, Вася Разгульный мог видеть, как они пробираются сквозь каждую щель меж корнями, шуршат в осоке, делают прыжки на перекатах, чтобы перебраться дальше, на более глубокое место.

Иные выпрыгивали даже на берег и виляли зигзагами по мокрой траве, как странные змеи, короткие, плоские и толстые.

Вася Разгульный, по вечной привычке своей, зорко осматривал каждую извилину речки, каждый камешек на сером берегу.

Вдруг лицо его побледнело. Он перестал грести и быстро приткнулся носом челнока к песчаному откосу.

На влажном песке отпечатались следы, похожие на человеческие, но только короче и глубже.

«Старик, — с тревогой подумал Вася Разгульный, — дедушко...»

То были следы огромного медведя. Однако Казанцев боялся назвать его звериным именем даже мысленно, ибо медведь считается на севере «знатливцем», способным читать мысли человека.

Русские переняли от инородцев это суеверное почтение к медведю и боятся ставить на него деревянные ловушки, «кулемы»: дедушка узнает наперед и отомстит охотнику.

Ехать дальше по виске было невозможно. Но Василий Казанцев недаром назвал себя в песне Разгульным.

«Нет, я назад не поеду, — сказал он себе. — Я пойду посмотрю. Дедушко, так дедушко...»

Он вытащил челнок и пополз по осоке, пригибаясь, как будто лисица на поиске мышей.

По обычаю местных охотников, с ним не было оружия. Только на бедре был привязан нож собственной ковки, похожий одновременно на копье и на крепкий косарь[3], ибо русские речные звероловы промышляют лисицу капканом, песца — падающим бревном, оленя — ременной петлей, гуся и лебедя — сетью, но часто не имеют даже кремневой пищали[4] с ударным замком и коротким игрушечным ложем, какие до сих пор на севере переходят по наследству от деда к отцу и от отца к сыну.

Узенький тонкий ручей вливался в Рассошную-виску — какая-то мокрая щель, еле заметная в зеленых зарослях.

Казанцев замер на месте, не смея двигаться дальше. Медведь был тут. Он копошился над чем-то в воде, быстро переходя с берега на берег. Казанцев посмотрел еще раз.

«Ей-богу, строит заезок! — сказал он себе с удивлением. — Умнее человека...»

Медведь действительно был занят мудреным и редкостным делом. Он срывал лапами зеленую осоку и бросал ее в воду, стараясь запрудить бегущую струю. Он строил заезок — загородку для ловли чиров, идущих вверх по ручью.

Натоптав и набив осоки, он с минуту подождал, пока течение уже было готово разрушить преграду, и тогда принялся хватать траву вместе с запутавшейся рыбой и выбрасывать охапками на берег. С последней охапкой он выпрыгнул сам и набросился на жирную добычу. Раздался хруст костей и звонкое чавканье. Чиры извивались в траве и прыгали чуть не в рот счастливому охотнику.

В самом разгаре этого интересного занятия медведь вдруг остановился, поднял голову и поглядел в сторону Казанцева своими маленькими злыми глазками.

Казанцев почувствовал, что он открыт.

Медведь немного подождал, словно подумал. Потом медленно стал подниматься на задние лапы.

Перед Казанцевым открылось широкое бурое чрево[5], вылинявшее за лето, с клоками последних волос, висящими на ляжках, могучая шея, как будто изваянная из камня.

Вся огромная фигура лесного владыки имела в себе что-то каменное, подобное статуям или гранитным колоннам.

Под шеей, на крепкой груди, Казанцев увидел «ожерелье» — белый знак в виде двух клиньев, сложенных вместе широкими концами.

«Князь-медведь», — подумал Казанцев с растущей тревогой.

То был «медведь с ожерельем», «белогривый», «загривистый», «меченый дядя». Он попадается редко, но, по словам звероловов, отличается особой силой и свирепостью нрава. Его называют на разных туземных наречиях «царь-медведь», «князь-медведь». И русские вместе с другими считают его старшиной и владыкой медвежьего царства.

Медведь стоял неподвижно, обращая к пришельцу широкие черные лапы. Казанцев глядел и не мог оторваться.

— Совсем человек! — говорил он тихонько.

Он мысленно снимал с медведя мохнатую шубу. Оставалась как будто фигура мужчины с могучими руками и толстыми, кривыми ногами.

«Хитрый! — подумал Казанцев. — Мы деньги платим за шубу, он так, даром носит».

По общему поверью полярных звероловов, под шубой медведя скрывается тело, подобное людскому.

Прятаться дольше не было смысла. Вася Разгульный поднял голову, и взгляды человека и медведя скрестились.

Медведь мотнул головой и слабо вздрогнул, словно собираясь опять опуститься на передние лапы.

Казанцеву вдруг показалось, что «меченый дядя» грозится на него вот этой увесистой черной лапой. Волна страха наконец залила его легкомысленное сердце.

— Ну, не буду, уйду... — сказал он громко и бросился назад сквозь осоку, торопясь к челноку и не смея обернуться, чтобы не увидеть чудовища, бегущего сзади. Мысли его путались.

— Худо!.. Отплатит, найдет!.. — шептал он, задыхаясь от бега.

Он мигом столкнул в воду челнок, схватил весло и, не долго думая, погреб наудалую вперед, мимо медвежьего промысла.

«Царь-медведь» не стал преследовать непрошеного гостя.

Он был сыт и, с медвежьей точки зрения, доволен жизнью.

Постояв с минуту еще на задних лапах, он опустился на землю и с важным видом побрел по тропе, направляясь к верховью ручья.

Здесь было медвежье царство. В густом тальнике были протоптаны глубокие тропы, пригодные даже для всадника. Они расходились и снова сходились, и взгляды невольно искали на каждом повороте медвежью избушку из сказки, покрытую хворостом, с засыпанной листьями дверью.

С важным видом, как подобает владыке, однако с большой быстротой, «царь-медведь» прошел по тропе за два поворота ручья, потом остановился и глухо заворчал, подавая сигнал ближайшим соседям.

Тут было целое семейство: медведица, годовалый подросток-пестун и двухмесячный медвежонок, рыжий, смешной и еще не очень твердый на своих растопыренных лапах. Они тоже занимались ловлей рыбы в верховьях ручья, но без всякой запруды, просто зубами и лапами.

«Меченый дядя» обнюхал медвежонка, хрюкнул совсем по-свиному и отправился в куст. Супруга и дети пошли сзади гуськом. Время обеда и промысла минуло. Теперь наступала пора послеобеденного отдыха.

 

II

Кончилось лето. На Бранской заимке кипела последняя работа с каким-то прощальным неистовством, до истощения силы. Рыба валилась без отдыха, ночью и днем, всяких сортов и размеров: пудовая нельма и мелкая воструха[6], которая нельме приходится младшей сестрицей и года через два сама вырастает в трехаршинное диво; жирный муксун и малая сельдятка, что в каждой тоне[7] попадает тысячами и вся ячеится[8] в сети, и ее надо выдергивать из цепких ячей голыми руками вместе с наплывающим «салом» — осенним ледком.

Каждую ночь люди промышляли на тонях, а днем убирали добычу на гладком рыбоделе, заваленном остатками. Вечно дымился огонь. Жальчиночка Дуня пластала отборную рыбу и коптила, и сушила, топила из потрохов жир прозрачней слезы и сливала в дубовые фляги трехведерной вместимости, толкла вареные жирные брюшки, приготовляя лакомую порсу и барчу[9]. Рыбу похуже Дуня колола пополам и вешала рядком на шестах подсыхать под морозцем, и солнцем, и ветром.

От вечной бессонницы мутилась голова и слипались глаза. Она выбирала из свежепринесенной кучи живую воструху, еще трепетавшую в руках, и подносила к зубам хрящеватую голову.

— Оповидюся[10] рыбьими глазками, — шептала она и сразу выкусывала хрящ и глаза, проворнее, чем выдра.

Так прогоняют сонливость полярные рыбачки.

Вася Разгульный высох от работы, потемнел с лица и вместо задорной «андыщины» только шептал иногда сквозь сжатые губы: «Урос[11], уйди, рыбный сосед, помоги».

То было заклятье против «уроса» — беса неудачи, который приходит на промысел в последнюю минуту и вдруг разоряет и сводит на нет обильную добычу.

Их было двое на промысле, пригодных к осенней работе, — Дуня Широкая и Васька Казанцев-Разгульный.

Третьей на Бранской заимке была Кузачиха — вдова, сухая, как старый орешек, к тому же одноглазая.

Она хлопотала все больше у дома, таскала на топку ельник, зеленый и смолистый, трещавший в огне, как подмоченный факел, варила собакам и людям еду.

Собак было двенадцать, на полную упряжку. Они так объедались на летнем корму, что даже лаять ленились и только ворчали особенным басом, ленивым и жирным.

Четвертым был на заимке темнолицый Чеплак, ламутский мальчишка. По-русски его называли Сопляк, с большим основанием. Ему было от роду года четыре, и мать его умерла корью в минувшую весну, ибо на севере пестрая корь страшнее холеры.

Сопляк подучился немного по-русски и за неимением лучшего называл Дуню мамкой, а Ваську Разгульного — тятькой.

 

III

По влажной дороге через широкую тундру двигался странный отряд. То были медведи. Впереди шел «белогривый старик», «старшина». Он словно вырос еще за минувшие недели и даже на четвереньках казался крупнее полярной коровы, какие ютятся в холодных хлевах у самого моря и питаются тальничными ветвями да сушеной рыбой наравне с собаками. Несмотря на свою грузность, «царь-медведь» с особенной ловкостью ставил свои лапы между высокими кочками и ни разу не сорвался и не плеснул воды в борозде. Время от времени он поводил по сторонам огромной головой, но везде было тихо.

Вблизи не было ничего живого: ни врага, ни возможной добычи.

За белогривым «старшиной» шагала тяжелая супруга, плелся пестун и неуклюже подпрыгивал маленький медвежонок. И в самом хвосте, поодаль от других, шел еще один медведь — кузен или шурин.

Он был не очень большой, красивого черного меха и, видимо, старался держаться особо, с недоверием поглядывая на грузного «старшину», шагавшего впереди.

Медвежий отряд собрался на фуражировку[12]. Приближалось берложное время, и надо было поплотнее набивать свое чрево, чтобы жир вырастал и копился под бурой шубой. Впрочем, на безжизненной тундре не было пищи для этих огромных желудков.

Медведи шли через тундру на реку, к рыбачьим заимкам. Они собирались совершить нападение на рыбные богатства, накопленные за лето людьми.

Каждый год от края полярных лесов выходят грабители в шубах и спускаются к северу. Они проходят двести верст, выходят порой к океану.

Они собирают морошку и бруснику, ловят случайную птицу, копают корешки сараны[13]. Но их главная цель — амбары рыбаков. От Чапыгина до Лаптева мыса они не пропустят промысловой избушки, зайдут, поглядят, нельзя ли поживиться. Люди защищаются от них как умеют.

Белогривый «старшина» был страшней и хитрее других. Он знал речные поселки, как свои пять пальцев на растопыренной лапе, и всегда выбирал добычу полегче и вместе пожирнее.

Навстречу попались озера. «Царь-медведь» потянул носом воздух и тотчас же спустился в воду и поплыл на южную сторону. Из жесткой щетины прибрежных кустов, прижавшихся к низкому яру, выплыла стайка гусей и с криком пустилась через озеро.

Они запоздали с линялым пером, были бескрылы, и пеши, и беспомощны.

Черный медведь бросился в озеро и поплыл наперерез стае. Гуси рассыпались в стороны и стали выскакивать на берег. Охотники выскочили тоже. И через минуту придушенные крики уже говорили об удаче гоньбы. Пестун схватил молодого камонка[14], серого и жирного гусенка. Камонок вскрикнул почти человеческим голосом и смолк навеки. И рыжий медвежонок подбежал и отнял у брата горячую добычу и стал теребить ее, ворча и фыркая. Впрочем, гусей было немного, не больше десятка. И это молодое и сладкое мясо только раздразнило медвежий аппетит.

Солнце село, но вместо него по низкому небу катилась луна, ночное солнце грабителей и шаманов. Белогривый медведь решительно тряхнул головой и направился к Бранской заимке. Как опытный хищник, он подходил с подветренной стороны, чтобы не почуяли собаки. Впрочем, собаки, по обыкновению, объелись потрохами и спали как убитые.

Белогривый медведь припал за сплавной корягой, принесенной сверху водой на этот безлесный берег, и горящими глазами рассматривал заимку. Люди спали. Волоковое оконце[15] темнело на южной стороне. Над квадратной дырой очага еле курился дымок из присыпанной пеплом загнеты[16]. Медведь с наслаждением сморщился.

Вместе с враждебным запахом дыма пришло благовоние пищи — острый душок подсыхающей рыбы, жирное дыхание «порсы», ароматный соблазн золотых балыков, срезанных с кожей, провесных и сочных.

Белогривый медведь фыркнул от возбуждения и смело направился к усадьбе. После короткой заминки пошла и медведица. Черный медведь стал подходить осторожно с другой стороны. Он, видимо, хотел сохранить до конца независимость действий. Только пестун с медвежонком остались за кочками сзади.

Белогривый медведь направился прямо к амбару. Амбар был устроен как крепость. Он был зашит по дверям тройной оправой из бревен, зарубленных в лапу. Матица кровли[17] была окружена длинными столбами, вколоченными в землю. Рыбный амбар выглядел как несгораемый шкаф, заделанный в клетку для дальней отправки.

Медведь взялся лапами за край бревенчатой оправы и почти со сверхъестественной силой приподнял ее вверх, стараясь своротить амбар в сторону. Амбары поменьше ему случалось уже не только сдвигать с одного угла, но даже целиком переставлять на новое место. Но этот не поддавался. Только деревянные пружины еловой оправы вздрагивали слегка, сгибались и снова выпрямлялись.

Медведь принялся за дело. Своими тупыми, но крепкими когтями и вершковыми зубами он стал кусать, щепить и сверлить еловое дерево. Он работал молча, с сосредоточенным видом, тихонько пыхтел временами. Он был очень похож на громилу, который работает ночью над несгораемой кассой. Треснула первая рама. Бревно отошло и упало.

С огромным трудом и терпением белогривый медведь разрушил оправу стены и в самой стене проделал новое окошко, как испытанный плотник. Просунул голову внутрь, жадно втянул ноздрями запах лакомой пищи. Но плечи не лезли в дыру. Он оставил лазейку и спустился к реке, принял холодную ванну, потом воротился к амбару мокрый, гладкий и скользкий, сделал усилие и наконец пролез-таки внутрь, вдавился, как пробка в бутылку сквозь узкое горлышко.

Медведица забралась наверх, на сушильню, и стала сбрасывать рыбу с вешал, готовую к отправке и связанную в пачки, ибо ночные грабители хотели не только наесться досыта, но лучшую добычу собирались унести с собой.

Заворчали собаки, почуяв молодого медведя, который зашел через меру направо и забрался «на ветер», и тотчас завыли от гнева и ужаса, услышав движение и запах незваных гостей. Старые псы прижались на месте, как мертвые. Но четыре щенка сорвались с жезлов[18], бросились под вешала и стали с ожесточением лаять на медведицу, шуршавшую в рыбе вверху. Медведица сердито заворчала, но щенки не унимались.

Старая разбойница пустилась на уловку. Она разорвала связку вяленых чиров и стала бросать недовольным щенкам рыбку по рыбке.

 

IV

— Кто там? — раздался наконец окрик Казанцева, тревожный и хриплый спросонок.

— Усь, Белый!..

Васька Разгульный открыл неуверенно дверь и высунул голову.

— Дедко пришел! — крикнула тотчас старуха Кузачиха, брякнулась на землю и что-то бормотала страшное и злое.

При ярком серебряном свете луны Казанцеву представилась поразительная картина. Двенадцать собак, сорвавшись с привязей, сбились в кучку под темной сушильней и возились над разбросанной рыбой. На крепком помосте вверху стояла чугунная форма медведицы и сбрасывала вниз тяжелые связки чиров. Пушистый и черный медведь подхватил по связке под каждую лапу и, неуклюже переваливаясь, тащил их куда-то в сторону. Из разбитого амбара вылетел толстый бочонок, и вслед за бочонком с усилием вылез медведь, огромный, как целая бочка, и мокрый, как мышь. Он схватил бочонок в объятия и поднялся на дыбы. И при свете луны блеснуло ожерелье, покрытое мелкими каплями влаги, как вышитое жемчугом.

То был недавний знакомец Казанцева — белогривый медведь. Он исполнил угрозу и явился к Васе Разгульному на Бранскую заимку отгостить свою очередь. Вася Разгульный захлопнул дверь и опустился на лавку, совсем обессилев, и потускневший очаг глядел на него багровым и мутным глазком и щурился, словно от страха.

Белогривый медведь поставил бочонок на дно, вышиб крышку одним ударом лапы и громко хрюкнул, сзывая товарищей. Оба других тотчас же явились с сушеной рыбой в охапке. Косматые воры обступили открытый бочонок и стали угощаться, макая сушеную рыбу в прозрачное рыбное масло и стараясь зачерпнуть побольше лопатками рыбьих хвостов.

Они, очевидно, считали Бранскую заимку завоеванной крепостью и расправлялись по-своему с богатой добычей.

Вася Разгульный сидел в оцепенении и молча слушал шорох и звуки, долетавшие снаружи. Ему представлялось воочию каждое движение косматых гостей.

— Уносят, — говорил он, слыша тяжелые шаги обнаглевших зверей. — Опять взялись жрать, катают из амбара...

— Черный пришел, — бормотала старуха. — Чере-пе-рережь твою морду...

— Молчи! — сурово окликнул Казанцев.

Он быстро разгреб золу в очаге и прибавил смолистых корней. Пламя сердито затрещало и вспыхнуло ярко. И в сердце Разгульного вспыхнуло такое же гневное пламя и выжгло дрожащую плесень недавнего страха.

Все добро его гибло за дверью, лучшее благо земное, святая еда... Их ожидала безрыбная осень, одиночество, зима.

Он взял свой нож и с несравненной ловкостью и навыком древних пещерных людей стал прилаживать его к длинному прямому шесту. Получилось копье с древком в сажень, с лезвием в десять вершков, надежным, как штык.

Васька Разгульный решительно распахнул дверь и вышел на двор, сжимая оружие. Он шел защищать последние остатки запасов своих, один против шайки медведей.

Медведи доели бочонок и теперь выскребали последки со дна сухими балыками, как будто ложками. Медведица ушла. Должно быть, гостинцы понесла медвежатам, ожидавшим за кочками.

Черный медведь, видя человека, подходившего с копьем, виновато махнул головой и тоже стал отходить потихоньку в серебряно-лунную мглу. Он был доволен едой и угощением и не хотел рисковать вдобавок неверной битвой.

Белогривый медведь поднялся на задние лапы. Он стоял неподвижно и важно, и вся его фигура как будто говорила: «А ну-ка, тронь!»

— Хонбовник! — крикнул Казанцев, не помня себя от ярости и горя.

Это было ругательное слово. Оно намекало на хонбы — женские меховые шаровары, которые носить непристойно мужчинам. Косматые ляжки медведей, действительно, с виду похожи на женские хонбы.

— Сушеное ешь, — продолжал упрекать его Вася. — Ешь вот меня!.. Я не сушеный, сырой...

Собаки залаяли снова. Они подобрали медвежью подачку и теперь, в присутствии хозяина, были храбрее, чем прежде. Кроме того, на виду оставался только один противник, правда самый большой и опасный.

— Усь, Белый! — яростно уськал Казанцев. — Пестряк, Голова!.. Усь, сволочи, трусы!..

Щенки заливались, как будто колокольчики. Забухал отрывистым басом Пестряк, единственно серьезная собака во всей упряжке. Собаки понемногу приблизились к медведю. Легкомысленный Белый взвинчивал себя лаем и визгом, чтобы прыгнуть вперед и схватить белогривого сбоку за густые хонбы.

Медведь смерил глазами противников. Их было тринадцать. Быть может, ему не понравилось это дурное число. Он опустился на четвереньки и вдруг побежал в сторону, на тундру, с виду неуклюже, но на деле быстрее проворного пса.

Минута — белогривый грабитель растаял в серебряном сумраке. Вася Разгульный стал обходить свои разоренные амбары и сушильни и рассматривать убытки, плача от злости и богохульно браня лесных «стариков» и «знатливцев», одетых в хонбы.

 

V

В неглубоком яру извилистой речки Веркона, в удобной берлоге, вырытой под корнем осины, лежал белогривый медведь. В подземной спальне его были толстые стенки и тонкая кровля, и сверху лежало снеговое одеяло в сажень толщиной, и было тепло, и уютно, и сухо.

Он был один, без семейства, и спал спокойным и крепким сном. Устье берлоги было завешено ползучим кедровником, и на хвойных зеленых пучках нависли белые хлопья застывшего дыхания. Уже четвертый месяц он валялся на гладко убитой земле, как чучело в шубе. Солнце село на край горизонта и больше не встало: тоже, как видно, заснуло в пламенном доме своем на шесть недель, до святого поворота, когда солнце просыпается снова и уходит на лето, зима — на мороз.

Под снегом дремала земля. Под землей в берлоге спал белогривый медведь, и ему ничего не снилось.

Но когда солнце снова заглянуло через северный рубеж и стало подниматься наверх, с каждым днем забрасывая выше плетеные лыжи свои из медных и тонких лучей, белогривый медведь шевельнулся во сне. Он повернулся с левого бока на правый, сердцем кверху, и тут ему стало грезиться сквозь сон.

Ему грезилась огромная река, покрытая льдом, остеклевшим от солнца, ярким, как зеркало, сверкающим, как жесткое пламя. Вешние воды вздувались подо льдом и глухо шумели. Раздался громовой удар, гулкий и долгий. Это льдистая риза[19] реки отстала от берега, как треснувшая корка. Откололось огромное поле и тихо поползло по мутным волнам. Другое, третье... Вздулась Пропада и почернела. Огромные льдины тянулись густым караваном, лезли одна на другую, толкались о берег.

«Бух, бух! — говорили они. — Проснись, белогривый, пора!»

Он ни разу не видал ледяного каравана, но каждую весну льдины будили его этим могучим и радостным стуком.

Он поднял голову. Что-то стучало вверху, над кровлей берлоги, занесенной снегом, но это не был весенний призыв. Он опустил морду на лапы и слушал спросонья и тупо.

«Вик, вик, вик!» — звонко стучало железо о мерзлую землю.

— Вставай, белогривый медведь!

Посыпалась земля. Блеснул серебристый просвет, как звезда. Это люди пришли и прорубили железом мерзлую кровлю берлоги и заглядывали сверху насмешливым оком:

— Проснись, белогривый... Пора!..

Он проснулся наконец и наполнился темной яростью.

Члены его гудели от сна, как будто чугунные. Он бросился к выходу слепо и тяжко, словно огромная пушка. Но навстречу ему влезло снаружи что-то большое, колючее, злое, полное копий, тупых, косматых и гибких. Это коварные люди обрубили высокую ель и задвинули ее в устье берлоги вершиной вперед, как огромную круглую щетку.

Послышалось пение, гнусавое, льстивое, как будто насмешка:


Крешите, крешите, добудьте огонь.
Ворон ликует, носатый радуется,
Предчувствует мясо.
Дедушка, дедушка,
Так Дантра приказала,
Сестрица твоя, а наша мать:
«Не пугай нас, умри!»


То пели снаружи ламутские охотники по старому наивному обряду.

Они умоляли белогривого умереть добровольно, без всякого серьезного сопротивления .

Он вцепился зубами и лапами в косматые ветки и с бешеной силой потянул дерево внутрь. Он стремился втащить эту огромную щетку до самого комля в берлогу и вырваться на волю. Он пятился пыхтя и бешено тряс упрямую ель за зеленые косы, как будто живую. И так отступил до самой постели своей, под узкий прорез. Просунулось сверху копье, широкое, прямое, на длинном шершавом шесте, точь-в-точь такое, каким грозился обиженный хозяин на Бранской заимке.

Белогривый хотел передвинуться вперед, но ель не пустила. Она врыла зеленые лапы в обсыпавшиеся стенки и застряла на месте, как будто примерзла к земле. Копье подвигалось неспешно и злобно, как длинная змея, и выставляло свой острый, лоснящийся зуб, готовый ужалить.

С хриплым ревом, не помня себя, белогривый владыка лесов бросился кверху, навстречу копью, и схватился зубами за холодное железо. Но копье проскользнуло сквозь сжатые зубы и вонзилось в открытую шею, прямо в середину ожерелья.

Медведь захрипел и зафыркал белой пеной и алой пузырчатой кровью. Он рванулся вперед на острое железо, добрался до бревна, сломал, как соломинку, крепкий шест толщиной с человеческую руку и грянулся наземь.

Он лежал на помосте спокойно и важно, и под мордой его теплился огонек, добытый шаманом из святого кремня и кресала. И перед помостом, взявшись за руки, плясали ламуты, которые ездят верхом на оленях и питаются всякой дичью, выходят один на один на медведя с копьем и кремневой пищалью[20]. Свинцовая мушка[21] из старой пищали жалит без промаха. Копье попадает под левую мышку, как щекочущий палец. Но от этой щекотки свалишься и больше не встанешь...

На «лабазе», свитом из сучьев, в вершине косматого дерева лежит белогривый медведь. Кости его собраны тщательно вместе и связаны лыком. Огромный лоснящийся череп глядит с вершины пустыми глазами загадочно и важно. И ворон порой садится на «лабаз», и стукает носом о череп, и улетает ни с чем.

Напрасно ликовал носатый добычник, предчувствуя мясо. Так не очистят скелета в музее, не свяжут в любой академии...

Прощай, белогривый медведь!..

Сноски

  • [1] Заимка — летнее жительство у места ловли и заготовки рыбы.
  • [2] Виски — протоки, соединяющие озера между собой или озеро и реку, мелкие речки.
  • [3] Косарь — большой тяжелый нож для рубки костей, нередко изготовляемый из обломка косы.
  • [4] Пищаль — старинное ружье.
  • [5] Чрево — брюхо, живот.
  • [6] Воструха — резвая, бойкая рыбная молодь.
  • [7] Тоня — место для ловли рыбы.
  • [8] Ячеится — вязнет, задерживается в ячеях — клеточках сети.
  • [9] Порса, барча — северная еда из сушеной рыбы.
  • [10] Оповидюся — освежусь, проясню глаза.
  • [11] Урос — упрямец, своевольник; так называли на севере враждебную «нечистую силу». Рыбаки верили в ее существование и считали причиной многих бед. Уросу они противопоставляли рыбного соседа — доброе божество, покровителя рыбного дела.
  • [12] Фуражировка — заготовка корма.
  • [13] Сарана — сибирская лилия.
  • [14] Камонок — гусиный (а также лебяжий) детеныш.
  • [15] Волоковое оконце — маленькое задвижное оконце в избах; в курных (т.е. буз труб) избах в него выходил (выволакивался) дым.
  • [16] Загнета — ямка в печи, куда сгребаются жар, горячие угли после того, как сгорают дрова.
  • [17] Матица кровли — верхняя поперечная балка, на которой настлана крыша.
  • [18] Жезлы — палки, к которым привязаны собаки.
  • [19] Льдистая риза — здесь: ледяной покров реки.
  • [20] Ламуты считают медведя своим прародителем, братом бабушки Дантры, от которой происходит ламутское племя. Вся охота на медведя ведется как драматическое представление. Ламуты пляшут кругом берлоги и поют умилостивительные песни, упрашивая медведя от имени бабушки Дантры смириться и умереть добровольно. Такая добровольная смерть будет легка и для самого медведя. Над телом убитого медведя справляются различные обряды. Пред медведем разводят огонь. Медведя украшают поясами и венками из особой шелковистой травы, подносят еду и питье, табак и даже водку и приговаривают: «Сними свою шубу. Вот тебе новая одежда. Погрейся у огня. Вот пища! Поешь!» Очищенные кости тщательно связывают лыком и выставляют на круглом помосте. сплетенном из сучков в вершине высокого дерева. Русские называют такой помост медвежьим лабазом. Это почетные похороны. Так же точно ламуты выставляют на деревьях и собственных покойников. Через несколько времени после похорон совершается обряд воскрешения медведя. Дух медведя отпускается обратно в лес с такими приговорами: «Приходи опять! Приводи своих старших братьев. Мы угостим тебя лучше прежнего». Так заканчивается круговорот охоты на медведя.
  • [21] Свинцовая мушка — пуля.
 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить