Из прошлого (Осеннее Верхоленье 1955 года с позднейшими дополнениями) | Печать |

Штильмарк Феликс Робертович


Из глубин домашнего архива неожиданно всплыла почти забытая, очень старая рукопись — «Очерк охотничьего хозяйства Тутуро-Очеульского сельсовета Качугского района Иркутской области». Это моя дипломная работа, получившая высокую оценку при ее защите весной 1956 года перед получением диплома о высшем образовании (говорят, даже сам П. А. Мантейфель о ней хорошо отозвался). А материалы для нее я собирал на производственной практике осенью и зимой 1955 г., проводя учеты соболей по заданию областной конторы «Заготживсырье» — было такое могучее государственное Всесоюзное объединение, занимавшееся заготовками всякой всячины, в том числе и пушнины. В Тутуро-Очеульском сельсовете размещались в ту пору два эвенкийских колхоза — имени Сталина в деревне Муринья на реке Киренге и имени Куйбышева в стойбище Вершина Тутуры.

Расстояния между этими пунктами даже при взгляде на карту были огромными, но именно это меня тогда и раззадоривало... Да еще в селе Шевыкан, на землях, смежных с владениями эвенкийских колхозов, существовала сельхозартель, гордо именовавшаяся с 30-х годов «Ударный охотник», хотя она давно утратила охотничью специфику.

«Считать соболей в тайге — то же самое, что звезды на небе ясной зимней ночью, — сказал мне при первой же встрече в Иркутске профессор Василий Николаевич Скалон, — все эти учеты-переучеты просто-напросто выдумка чиновников. Запланированы они, деньги выделены, вот и пускают их на ветер... Но все равно, обязательно надо Вам поехать, познакомитесь с тунгусами, освоитесь в тайге, напишете хорошую дипломную работу про охотничье хозяйство промысловых национальных колхозов — не всякому студенту-москвичу достается такая удача...»

Подбодрили меня и другие преподаватели кафедры охотоведения Иркутского сельскохозяйственного института (факультета тогда еще не было) — П. И. Худяков, И. П. Копылов, В. К. Жаров. Запомнилась и встреча с главным сибирским «соболятником» Виктором Владимировичем Тимофеевым, который, в отличие от Скалона, относился к проведению учетов соболей довольно серьезно и давал мне на этот счет советы и ценные указания.

До Качуга я добрался комфортно — автобусом, переехав на пароме совсем не широкую здесь Лену, а потом началось мое долгое и незабываемое путешествие по осеннему Верхоленью, продолжавшееся до самого декабря. Автомашина подкинула только до села Анги, а дальше со всем своим охотничьим скарбом тащился я где пешком, где с попутными вьючными лошадками сперва до Шевыкана, потом был долгий переход к озеру Тырка и к станку Чинанга, стоящему уже на берегу Киренги. Далее — сплывал лодкой в Муринью, кочевал с оленной бригадой охотников-эвенков на Нярудкан, далее к Чемборчану и верховьям Киренги, где она раздваивается на Правую и Левую. В предгорьях Байкальского хребта завалил нас ранний снег, пришлось возвращаться... Бродил в окрестностях Нярудкана и Муриньи, сочетая, конечно, учетные работы с охотой, но не особенно преуспел в промысле, не хватало хорошей собаки. Потом — долгий обратный пеший путь к Шевыкану, там подвезли в Ацикяк, оттуда началось новое странствие уже к Вершине Тутуры. С проводником-эвенком и вьючной лошадью забрались мы на реку Келору, где прошлым летом выпускали соболей, заложили и там учетные площадки. В общем, побродил я досыта, нагляделся, как «пурхаются» промысловики в снегу, и сам отведал этой доли, ночуя с эвенками то в чумах, то в зимовьях, а чаще — под звездами.

Все это мною честно изложено в первой («Киренгской») главе книги «Таежные дали», которая была издана в Москве в 1972 и 1976 гг. (переведена в Эстонии и Чехословакии), и слишком долго было бы сейчас все это заново рассказывать. Зато можно вспомнить, что мой отчет в Иркутске начальник конторы Рыбин и его заместитель Лифшиц трижды заставляли переделывать, добиваясь, чтобы я рассчитал число соболей на весь огромный Качугский район (это была явная халтура, но пришлось исполнять, «экстраполировать»). В Иркутске принял я участие в различных совещаниях и заседаниях, делясь впечатлениями обо всем увиденном во время практики, а в Москве, с помощью известных этнографов Б. О. Долгих и В. Н. Туголукова, собрал в Ленинской библиотеке нужную литературу, обработал все свои дневники и записи, поскольку заполнял специальные анкеты на всех охотников сельсовета, из них-то и родилась моя дипломная. Теперь, спустя почти 50 лет, грустно перечитывать полустертые строки, но иные из них стоит предать гласности, дополнив теми сведениями, о которых в то время говорить не полагалось.

Группа тутуро-очеульских эвенков, сохранившаяся в Прибайкалье до наших дней, представляет собою остатки когда-то многочисленных тунгусских племен, обитавших по Верхней Лене и Киренге. В результате заселения края бурятами и русскими, эта группа оказалась изолирована на сравнительно небольшой территории уже к началу XVIII века. Поэтому эвенки здесь давно прекратили дальние кочевья и жили почти оседло, образовав в XIX веке три группы — Тутурскую, Верхне-Ленскую и Киренскую, из коих доныне сохранилась только первая. В конце 1920-х годов в трех километрах от деревушки Старая Тутура была построена культбаза, куда переселились эвенки из стойбища Кичигиры. Осенью 1955 года в селении «Вершина Тутуры» было около 30 домов, включая школу-интернат, клуб и прочее, а в Старой Тутуре оставалось их 8. В закладке этой культбазы принимал участие известный этнограф Б. Э. Петри, расстрелянный в 1937 году как англо-японский шпион. Именно здесь он записал рассказ старого охотника-эвенка о предвесенней охоте на белок «по гайнам», который позднее был включен А. Н. Формозовым в его знаменитую книгу «Спутник следопыта». В 1930-х годах на культбазе действовал биопункт, где работал натуралист и будущий писатель, активный участник экспедиции Л. А. Кулика в поисках тунгусского метеорита К. Д. Янковский. В колхозе им. Куйбышева в 1954 г. числилось 27 дворов, около ста членов колхоза, 124 домашних оленя, 25 голов лошадей, 6 — рогатого скота (для детсада).

На Киренге, в деревне Муринье и крохотной деревушке Нярудкане имелось в те времена 29 дворов, в колхозе имени Сталина значилось 117 душ, у них имелось 14 лошадей, 7 голов крупного рогатого скота и 16 оленей, семь из которых были взяты в качестве вьючных для той охотничьей бригады, с которой я кочевал к Чемборчану. Этот наш маршрут с заранее известными местами стоянок, где имелись шесты для установки чумов, как бы напоминал в миниатюре прежние более длительные кочевья эвенков вдоль Байкальского хребта и далее, через него, вплоть до Байкала. В прошлом киренские эвенки встречались с верхнеленскими, жившими в Чанчуре и по реке Иликте, но эта группа исчезла, растворившись в массе пришлого населения уже в начале XX века. Сохранилось в бассейне Киренги еще одно эвенкийское поселение по реке Ханде (я видел эти места только с борта самолета АН-2). Сейчас она оказалась вблизи очень перспективного Кувыктинского нефтегазового месторождения и скорее всего уже обречена на исчезновение, так же, как это произошло с эвенками Муриньи. Председателем колхоза был тогда там Семен Сидорович Шерстов, грамотный эвенк, отслуживший в армии, помогала ему русская женщина, бухгалтер; показатели колхоза были неплохими, поскольку в национальном сельсовете существовали некоторые льготы, в частности, более высокие цены на пушнину. Помнится, за белку они получали до 10 рублей, тогда как в соседнем Шевыкане максимальная цена ей была всего лишь 4,5 руб. Поэтому шевыканцы, конечно, норовили сдать свою пушнину через эвенков, а показатели добычи в колхозе «Ударный охотник» были просто несопоставимы с таковыми эвенкийских артелей. Деревня Шевыкан, несмотря на явно «тунгусское» название, была вполне русской, в ней было 35 дворов, 70 членов колхоза и 606 га сельхозугодий, из которых лишь 193 га пашни. Эти угодья расположены на раскорчеванных участках тайги, зачастую по крутым склонам, где не могла работать техника, поэтому ни полеводство, ни животноводство (колхоз держал свиноферму) не могли приносить доходов и были убыточными. Сеяли главным образом ячмень или рожь, собирая по 3—4 центнера с гектара никудышного зерна на корм свиньям. Тем не менее, районное руководство категорически отказывало просьбам колхозников освободить «Ударный охотник» от госпоставок и год за годом упорно принуждало колхоз заниматься именно этими отраслями, а в охоте видело лишь помеху выполнению сельхозпланов. Само собой разумеется, почти все шевыканские мужики были отличными таежниками и охотниками, но лишь немногим из них удавалось официально заниматься промыслом, большинство же было занято на сельхозработах, выбегая в тайгу «обыденком» (т. е. без ночевки), возле самой деревни.

Московская писательница Ирина Маевская, маленькая хрупкая женщина, автор забытого ныне романа «Два счастья» (М.: Советский писатель, 1962 г.), по совету В. Н. Скалона довольно долго жила в Шевыкане и списывала образы своих героев именно с его жителей (она переименовала Шевыкан в Рябиновую Балку, переиначила названия всех рек и хребтов, но сохранила некоторые сибирские фамилии). Она честно и даже смело по тем временам отразила всю нелепость занятия шевыканцев сельским хозяйством, в то время как только одни «дары тайги» — пушнина, мясо диких копытных, ягоды, грибы — могли бы обеспечить им вполне зажиточную жизнь. Вот, для примера, краткий отрывок из ее романа: «— О какой тут можно говорить упитанности свиней! — волновался председатель. — Доходяги это, а не свиньи!

В это время старая тощая свинья, уткнувшись мордой в долбленое корыто с размолоченным напаренным ячменем, стала ворочать его со свирепым хрюканьем и, неожиданно, с силой толкнув, свернула его прочь.

— Вот он, наш ячменек, каков, его и свинья есть не желает, горький да зяблый. А чем их, приживалов, еще кормить? Крапива переросла, пучечный борщ (борщевик) весь оборвали...

— По теплу они переборчивы, а как морозы возьмутся, все сожрут без выбора, — уверенно сообщил Лис (прозвище одного из бригадиров).

— Привезли нам за наши же денежки этих хлебоедов, а какая от них выгода? Весь обрат им сливай, зерно трави, а они после этого такими шкелетами выглядают...

— Потому — климат у нас измененный. — Объяснил Лис. — Свинья — она тепло любит. А у нас — мороз клящий всю зиму...

— А ты говорил — по поголовью план выполняем! — Сказал Андрей (председатель колхоза), разглядывая казавшихся непомерно длинными свиней с выпиравшими из-под грязной кожи костями.

— А план до их, чертей, и не касается — заметил Лис. — Случная кампания подошла, а им хоть бы что, стоят, зубами лязгают, размножаться не хочут...

— Все же помню: года три назад был случай — принесла матка восемь поросят, — сказал председатель.

— Их тогда и заприходовать не успели, тем же моментом сожрала — ядовито добавила Поля (свинарка)».

Между прочим, этот роман И. Маевской был подвергнут жестокой критике и не только писателями, но даже и в охотничьей литературе — тогдашним деятелям от охоты не понравилась эта правда жизни.

Надо сказать, что такие же картины мне приходилось наблюдать позднее во многих деревнях и селах вдоль Лены по Качугскому и Жигаловскому районам. Начальство требовало госпоставок сельхозпродукции от всех таежных колхозов, которым приходилось гнать трактора и комбайны на горные склоны или переплавлять технику на острова в русле Лены, чтобы собрать хоть какие-то крохи зерна для прокорма скота. Невольно вспоминаются строки Евтушенко из модной тогда поэмы «Братская ГЭС» про одного из председателей таких колхозов, доведенного до самоубийства:

Хряки с голоду выли как волки,
А из центра горланили: «ПЛАН!»
И однажды из ветхой двустволки
Он пустил себе в сердце жакан...

Однако же эвенкийские колхозы находились в явно привилегированном положении по сравнению с русскими сельхозартелями: их не донимали госпоставками и планами. Почему же они оказались недолговечными, а поселения киренских эвенков (Муринья и Нярудкан) уже в 1960-х годах вообще сгинули с лица земли? Как ни печально, в большой мере виноваты в этом преобразования в области охотничьего хозяйства.


Вот такие речные «трамваи» ходили по Лене. Фото 1959 г.
Вот такие речные «трамваи» ходили по Лене. Фото 1959 г.


В 1959 г., после того как была ликвидирована система «Заготживсырье» (ее функции передали потребительской кооперации), вместо бывшего Качугского ГОХа (государственное ондатровое хозяйство) возник Качугский коопзверопромхоз облпотребсоюза, а оба эвенкийские колхоза, заодно с шевыканским «Ударным охотником», были упразднены. Русские колхозники наконец-то раскрепостились — большинство из них стали штатными охотниками коопзверопромхоза. Тут бы, казалось, только жить, охотиться, добывать таежное добро, да и радоваться. Однако Качугский коопзверопромхоз оказался для эвенков настоящим «троянским конем». Озабоченный только своими плановыми показателями, промхоз стал посылать в угодья бывших национальных колхозов шустрых добытчиков, которые активно применяли капканный промысел (эвенки к нему непривычны), подорвав поголовье соболей и других наиболее ценных животных. Вот что писал мне в 1970-х гг. бывший председатель эвенкийского колхоза имени Сталина Семен Сидорович Шерстов, перебравшийся из заброшенной в конце 1960-х гг. Муриньи в Чинангу:

«Уважаемый Феликс Робертович! Получил от вас письмо и книгу («Таежные дали», М.: «Мысль», 1972 г.), за что искренне благодарю. В феврале эту же книгу получил от своего друга геолога, который работает в Иркутске. Прочитав вашу книгу, меня очень заинтересовало то, что вы искренне справедливо написали, особенно быт и нужды проф-охотников и т. д. Прочитав вашу книгу, не только я, но и многие другие восхищаются справедливостью автора, а мне тем более вас как знакомого. Сразу же захотелось узнать ваш адрес через редакцию и вот прошло немного времени и я получил от вас книгу и письмо. Прежде всего, Федя (так меня звали там — Ф. Ш.), узнал от вашего письма неприятность, что вы остались без собаки (мою соболятницу, которую я вывез из Тувы, задавила машина на Ярославском шоссе — Ф. Ш.), это очень плохо быть такому человеку без собаки и вот решил отправить вам щенка двухмесячного возраста, порода хорошая, не знаю только получили вы, не уверен в этом. На днях приезжал к нам покупать щенков из Ленинграда не то частник, не то от организации, я ему показал ваше письмо и попросил увезти щенка, он с удовольствием взял и пообещал по приезду домой сообщить вам, я думаю, до Ленинграда не так уж дорогой билет или может возьмете командировку. Вот его адрес — Петродворец ул. Золотая д. 2 кв. 3 Рожков Анатолий Алексеевич. Он мне сказал, что я, мол, охотовед, командирован для покупки щенят.

(Пояснение. Я ездил к Рожкову, он жил у самого дворца. Щенок был с паленым боком, крупный. Но к тому времени у меня уже был месячный щенок западносибирской лайки, держать двух я не мог. Пришлось отвезти таежника в охотхозяйство ЦНИЛ «Маркуша» (Ивановская обл.), назвали его Тунгусом, успешно охотились там с ним по кабану и лосю — Ф. Ш.).

Теперь немного о наших краях, Феликс Робертович. За 17 лет очень много изменилось у нас. В д. Нярудкан нет ни одного жителя, также нет и в Муринье, кто поразъехались, многие умерли, давно нет в живых моей сестры Кати, с которой мы кочевали на Чемборчан, Ирины (у меня — «тетка Арина» — Ф. Ш.) тоже нет в живых, дед Степан и Гоша Чертовских тоже давно умерли. Монастырев Михаил (я с ним соболевал — Ф. Ш.) умер в 1971 г., Чертовских Илья живет в Вершине Тутуры, Петро Корнаков в 1972 г. уехал в Эвенкию Красноярского края. Из нашей компании живем сейчас в д. Чинонга я и Сафонов Северьян Дмитриевич.

 

Арина Сафонова с навьюченным оленем. Киренга, 1955 г.
Арина Сафонова с навьюченным оленем. Киренга, 1955 г.

 

Северьян Сафонов (справа) и Петр Корнаков. Добыли медвежонка! Киренга, 1955 г.
Северьян Сафонов (справа) и Петр Корнаков. Добыли медвежонка! Киренга, 1955 г.


С переходом в 1965 г. в Ленский коопзверопромхоз ликвидировали наших оленей. Как жаль этих красавцев, незаменимый транспорт эвенков, теперь с транспортом стало очень плохо, например, Чемборчан теперь стал для нас недоступным, последние годы в наших местах, особенно соболь и ондатр стало меньше, это прежде всего зависит от неправильного использования лесных богатств. Очень много стало браконьеров и никто за этим делом не следит и не борется, зверопромхоз прежде всего отправляет в тайгу разных приезжих, еще в сентябре они начинают охотиться за белкой и соболем с 1 октября, и вот такие охотники сейчас в связи с черным рынком в промхоз больше двух соболей не сдают, а то и совсем не сдают, также и ондатр. Если будет такой порядок и в дальнейшем, я уверен, через 5 лет буквально исчезнет соболь и ондатр, а нас эвенков русские, открыто говоря, зажали в тиски, нам порою даже негде охотиться, вот такие дела. Федя, я бы попросил вас приехать и посмотреть и кое в чем помочь. Сама жизнь у нас, конечно, стала лучше как экономически, так и культурно. Я начал ездить на моторах еще с 1959 г., сейчас у каждого по два мотора, в общем Федя приезжайте и пишите.

С уважением С. Шерстов».

 

Я написал ему, что ездил за щенком, благодарил от души. Второе и последнее письмо его было такое:

«Уважаемый Феликс Робертович извините с поздним ответом, хотя в этом виновата почта, ваше письмо от 15.04.73 получил в июле месяце, ведь почта иногда к нам не бывает месяцами.

Ну, хорошо хоть получил щенка. Я ведь всяко думал, а может и не довез. Сообщаю интересующие вас вопросы. В Чинонге живет сейчас 13 хозяйств, а в Муринье никого нет, тоже и в Нярудкане нет. В 1972 г. в Чинонге загорела лампочка Ильича, в зимний период частенько смотрим кино. Верхне-Тутурский с/с и сама Вершина Тутуры существуют также как и была раньше. В Вершине Ханды эвенки живут хозяйств 8—9, она от нас 200 км, относится к Казачинско-Ленскому району, а мы к Качугскому. Раньше Ханда относилась также к Тутуро-Очеульскому с/с, из-за отдаленности в 1954 г. была переведена в другой район.

Ореха нынче у нас мало, почему-то уже три года не было урожая, ягода, правда, у нас есть всякая, а белки тоже давно уже совсем мало стало. Эти годы редкий охотник добывает 100-150 белок, раньше ведь добывали по 300 и 500 штук. В местности Чемборчан, где мы тогда охотились, я был последний раз в 1962 г. и добыл тогда 25 соболей и 150 белок и больше не был, а так охота побывать. Сейчас попадать туда не на ком, с переходом в коопзверопромхоз наших любимых оленей ликвидировали, ведь это был у нас незаменимый транспорт. Мы теперь с сыном охотимся Нярудкан-Уян, нынче к нам на охоту приезжает из Иркутска один знакомый геолог. Если будет возможность, приезжайте и вы. Места хватит, только с завозом в тайгу нет транспорта вот такие дела, Федя. Я надеюсь, что живой буду, обязательно с вами увидимся по какому-либо случаю, и я мечтаю когда-либо съездить до Ленинграда — хорошо бы сбылась мечта. Привет всей вашей семье, с уважением С. Шерстов, Чинонга.»

Нет, не довелось нам больше встретиться, хотя бывал я в тайге Верхоленья еще не раз. Однажды почти что до самой Чинанги проехал зимним трактом, что ведет из Качуга через Шевыкан и Тырку на Киренгу, и ее руслом, мимо заброшенной Муриньи, достигает большого русского села Карам, славящегося своими зверовыми лайками. Ехали на газике-козлике с Генрихом Монаховым (известный специалист по соболю, ныне тоже покойный), машина заглохла где-то за Тыркой и пришлось кое-как возвращаться.

Как известно, во всех краях, где довелось побывать, человек оставляет частицы души и сердца. Величественная тайга Лены и Киренги поистине заворожила меня, поэтому, перебравшись в 1959 г. из Москвы во вновь созданный в Красноярске Институт леса и древесины Сибирского отделения Академии наук СССР, я сразу же выбрал местом полевых работ один из верхоленских районов, правда, не Качугский, а Жигаловский (там, на реке Орленге работал отряд лесоводов и геоботаников, а для «комплексности» требовалось и зоологическое обследование). Опорным пунктом стала деревня Дядино с чудом уцелевшей там деревянной церквушкой, от нее вела тропа на реку Гаревую — черти носили в эту глушь, хотя проводить учеты мышевидных грызунов, пищух и белок можно было бы и вокруг райцентра. Но какая-то жажда экспедиционного бродяжничества заставляла закладывать безумные по дальности и трудоемкости маршруты, благо, что в тот период становления большой сибирской науки почти каждый из «научников» был сам себе хозяин, руководитель и исполнитель одновременно. Занесло меня и на реку Поворотную, приток красивейшей реки Орленги, где базировались в те времена три охотника-промысловика: два брата Зыряновы и Валентин Базыльников. Старший из братьев, Виктор, как и Валентин, были студентами-охотоведами ИСХИ, а младшему, Анатолию, еще только предстояло туда поступить. Главной целью их был отлов соболей живьем (для расселения): спустя много лет Анатолий Зырянов, кандидат биологических наук, известный в Сибири охотовед и зоолог (а также поэт, автор книги стихов), рассказал про те отловы и охоты в своих очерках. Старший брат его, Виктор, окончив ИСХИ с отличием, стал штатным охотником Жигаловского коопзверопромхоза, он был лучшим по всему Верхоленью добытчиком соболей, участником и медалистом ВСХВ. Какие-то злыдни написали в Иркутский обком на него жалобу: дескать, его государство учило, а он, чем в конторе сидеть, по тайге шляется (мы со Скалоном писали ответ в его защиту, доказывали, что Виктор досконально изучил на практике жизнь верхоленского соболя и сможет передать свой опыт и знания другим). Так бы оно и было, если бы не трагический случай — деревенский сосед и друг Виктора по ошибке выстрелил в него во время охоты на лося. Пока раненого доставляли на лодке в Орленгу, он скончался. За два года до этого несчастья, во время проведения авиаучетов на БАМе, я побывал у Виктора в Орленге, слушал его таежные рассказы... С душевной болью написал я о гибели этого славного таежника в очерке «Последняя осень Виктора Зырянова» («Охота и охотничье хозяйство», № 4, 1978). Сын Виктора Семен, молчаливый и скрытный парень, подозревая соседа в злом умысле, решил отомстить и убил виновника. Семена признали невменяемым, долго лечили по психушкам...

 

Деревня Дядино с чудом уцелевшей церквушкой. Соболиные края, 1959 г.
Деревня Дядино с чудом уцелевшей церквушкой. Соболиные края, 1959 г.


С Валентином Базыльниковым осенью 1960 года мы как-то вышли налегке пройтись за рябчиками, да и... заплутали почти на две недели. Дали такого кругаля, что в нем осталась немалая речка Ига, мы же с разгона выбежали к истокам Таюры, долго шли по ней, потом сделали плот и спустились туда, где она течет встречь Лене, совсем недалеко от нее. Перебрались на Лену, каким-то буксиром вернулись в Орленгу и за одни сутки прошагали 80 км до своей Поворотной (Валентин переживал за собак, оставленных на привязи, но все они благополучно выжили, даже веревки, на которых сидели, не перегрызли). Потом, слышно, «Базыль», как его звали друзья, работал лесничим в селе Марково, что на левобережье Лены ниже Усть-Кута, жив ли, нет — не ведаю... Кажется, вчера все это было, а ведь уже и Анатолию перевалило за шестьдесят (мне — за 70...)

 

Братья Зыряновы (Виктор — слева, Анатолий — справа) и Валентин Базыльников (в центре). 1959 г.
Братья Зыряновы (Виктор — слева, Анатолий — справа) и Валентин Базыльников (в центре). 1959 г.

 

Виктор Николаевич Зырянов — лучший соболятник Верхоленья
Виктор Николаевич Зырянов — лучший соболятник Верхоленья

 

Мы с «Базылем» после блуда. Река Поворотная, 1959 г.
Мы с «Базылем» после блуда. Река Поворотная, 1959 г.


Но вернемся к верхнеленским эвенкам. В начале XX века исчезла чанчурская и иликтинская их группировка (бывшие их угодья, заодно с верховьями Киренги и Тонгоды, вошли в пределы Байкало-Ленского заповедника, созданного в 1986 г.), спустя полвека — киренская, осталась только Вершина Тутуры, где уже в начале века эвенки находились под значительным влиянием русско-бурятского населения, хотя и сохраняли некоторую самобытность. Я пытался узнать об их дальнейшей судьбе у знакомых иркутян, однако, сведения были какими-то отрывочными и неопределенными — вроде бы живут, охотятся... А недавно пришло мне письмо из Ханты-Мансийска от учителя Владимира Вячеславовича Хромова:

«Через четверть века посетил я в мае 2001 г. свою малую Родину — стойбище Муринья, где я провел детские годы. Седьмого июня, когда уже возвращался домой, в деревне Тырка случайно оказалась у меня в руках ваша книга «Таежные дали», которую когда-то давно подарили друзья 17-летнему парню, нынешнему начальнику тамошней метеостанции. При быстро наступающих сумерках прочитал первые страницы, в которых, к моей радости, встретил имена знакомых мне эвенков-охотников из Муриньи и Нярудкана. Большинство из них умерли. В настоящее время здравствуют Шерстов Ю. Ф., бывший радист, проживающий в Караме, и Сафонов Северьян Дмитриевич, тяжело больной, живет в Чинанге. Обезлюдели Муринья и Нярудкан, сожгли охотники старые дома, кресты и ограды могил в Муринье...»

Между нами завязалась переписка, я выслал Хромову старые фотографии, задал вопросы относительно судьбы Верхней Тутуры. Из Чинанги ему приходили плохие вести о трудной жизни тамошних охотников — их угодья еще с конца лета заполняют пришлые люди, а верховья Киренги вошли в состав Байкало-Ленского заповедника, промышлять там теперь нельзя. «Эвенки Чинанги оказались теперь бесправными и беззащитными, — писал Хромов, — осенью, зимой и ранней весной сюда мчат на вездеходах русские из Качуга и других поселков, бьют все бесконтрольно, вылавливают в реке хариуса и ленка, оставляя эвенков без пропитания. Как их спасти от незваных гостей — посоветуйте.»

Я рекомендовал использовать новый правительственный указ, который был издан в мае 2001 года, о новой категории особо охраняемых природных территорий — участках традиционного природопользования малых народностей Сибири, Севера и Дальнего Востока. Он мог бы подойти к той ситуации, но ведь требуются большие хлопоты и усилия.

Весной 2002 г. В. В. Хромов сообщал мне: «Через полвека побывал, наконец-то на Вершино-Тутурской культбазе, в родной школе и интернате, где когда-то учился. Утром 25 марта рассматривал до боли знакомую мне низину (В. Н. Скалон считал, что Б. Э. Петри неудачно выбрал место для Вершино-Тутурской культбазы, заложив ее в заболоченной речной долине — Ф. Ш.). Вся северная половина тутурского луга, начиная чуть ли не с р. Антоной и кончая бывшей колхозной конюшней, теперь застроена. Но по-прежнему стоят, и наверное еще десятки лет простоят здания больницы, общежития, клуба, школы, интерната, построенные из могучих лиственничных стволов. Нет теперь моей школы, которую заполняли десятки ребятишек из Тырки, Чинанги, Муриньи, Ханды. Нет их теперь и в интернате, который превращен в клуб. В школе 8-летней обучается 56 ребят из самой культбазы. Организаторы встречи выпускников по случаю 70-летия школы составили нехитрую программу, включающую в себя общение выпускников по десятилетиям, небольшой концерт и ужин. У меня остался в душе тяжелый осадок от организации встречи, программы юбилея, закрытой школы. Во время концерта встретился с Влад. Литвинцевым, бывшим главой администрации Верхне-Тутурской территории, которого недавно сняли с этой должности. Он сказал, что его поддерживал областной Комитет по Северу, но районные власти, погруженные в заботы нынешних рыночных отношений, чинили ему всяческие препятствия. Другие сказали, что сперва он взялся за дело хорошо, но потом развалил общину. Нынешний глава Верхне-Тутурской общины В. В. Сафонов вообще довел общину до морального и материального распада и теперь ищут нового руководителя. В Иркутске говорили о конфликте из-за угодий, которые могут прибрать к рукам посторонние. Весь Качугский район в плену рыночных отношений и все там делается из личных интересов. В целом картина трагическая...»

В последнем письме В. Хромов рассказывал, как ходил по разным инстанциям в Иркутске, пытаясь чем-либо помочь тутуро-очеульским аборигенам, но все зависит, конечно, от самих людей на местах. «Теперь дело за моими земляками, которые должны проявить настойчивость и инициативу. В августе 2002 г. в Иркутске должен состояться съезд малых народов области. К этому времени эвенкам Качугского района необходимо образовать ассоциацию, которая объединит их в это трудное время для защиты своих интересов, для возрождения своей культуры. Подготовил для них устав и программу, теперь дело за национальной интеллигенцией, которая должна проявить заинтересованность в объединении эвенков».

Указ 2001 г. о территориях традиционного природопользования, действительно, дает реальные шансы для закрепления охотничьих и других угодий за представителями малых народностей, ограждая от вторжения всевозможных «непрошеных гостей». Собственно говоря, это есть по сути своей возвращение к исходным предложениям специалистов Комитета Севера начального периода советской власти, когда намечалось создание неких охраняемых территорий ОСОБОГО ТИПА — не только для природных объектов, но прежде всего, для сохранения самобытности аборигенов тайги и тундры. Однако вполне подходящий для этого термин — РЕЗЕРВАТ или РЕЗЕРВАЦИЯ — позднее превратился в какую-то «страшилку», а время для сохранения тех же эвенков или других народностей Сибири оказалось упущенным. Я хорошо помню как этнограф Владилен Туголуков говорил мне: «Хорошо вам, биологам, у вас есть хоть «Красная книга» для сбережения редких животных, а у нас для спасения наших туземцев нет и этого».

Что же касается последних Вершино-Тутурских эвенков, то думается, что помочь им могли бы не только «коренные», но и городские интеллигенты, в частности, деятели факультета охотоведения Иркутской сельскохозяйственной Академии (б. ИСХИ). Если бы жив был Василий Николаевич Скалон, в его конкретной поддержке можно было бы не сомневаться... Что ни толкуй, а роль личности велика не только в истории, но и в жизни!

 

Фотографии из архива автора
 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить