Заутреня | Печать |

Петров Борис Михайлович


Божественны ночи у костра в канун глухариного тока! Молитвенная тишина вокруг... Холодные, но могучие пробудившиеся запахи освобожденной от зимнего заточения земли; сумрачные тени таинственно колышутся в сосновых кронах от бликов огня. Отсветы радости играют на лицах расположившихся кружком охотников, настроение восторженное, разговор возбужденный. Во всем — нетерпеливое ожидание, сдерживаемый порыв... Особенно, если с тобой сын, молодой охотник, а друг сварганил совершенно бесподобный шашлык.

Леша всю дорогу переживал за эту банку с шашлыком: дома все приготовил — мясо вымочил в уксусе, лучок, перчик, все как положено. На месте извлекал ее из рюкзака — священнодействовал, не хуже верховного жреца у ритуального огня. «Вы мне, — твердил, — только обеспечьте ровный жар без огня и дыма, сразу все шампуры ставлю и — три минуты по часам» (глаз от стрелки не отрывал!).

В самом деле, получилось чудо, не еда — поэма. Да еще под соответствующее сопровождение! Вовка уплетал, только скулы ходили. А Леха, пережевывая, вспомнил в качестве пряной приправы подходящую случаю историю.

У них была соседка, молодая бабенка, да такая сварливая! А мужика отхватила красавца, ему бы борцом выступать, но он бульдозером управлял. И вот придет с работы, а она его не кормит: некогда, мол, весь день в бегах, а ты там в столовку ходил. «Надоело, каждый раз тебе — ужин, ужин!.. Ложись спать, завтра блины будут, я тесто завела». Нравом-то он телок смиреный, вот и пользовалась; раз блины в перспективе — лег и спит. Ночью просыпается — Райки под боком нет. А она тихохонько на кухне щи разогрела и рубает себе из кастрюли. Он, значит, молча подходит, кастрюлю вырывает и — рраз! — ее в форточку. Эта как заверещит: «Ты что делаешь, идол окаянный, они с мясом!». А он ей — хлесь! — фингал под глаз. И только сказал: «Иди спать — завтра блины будут...».

— Это тебе, Володя, наука — тоже скоро будешь жену выбирать, — нравоучительно завершил Леха повествование, обращаясь к моему юноше.

— Я слушаю, внимательно все слушаю, на ус мотаю, — засмеялся Вовка, покрутив пальцами над безусой губой. — Папа, я пойду воды для чая наберу, пора ставить.

— Смотри там не перепутай чего! — весело вспомнил я. — А то учудишь, как наш Леша прошлой осенью. Не знаешь? Ха-ха-ха! Вечером является на стан, запалился, жажда мучит. Схватил канистру и хлебнул. А у нас, ты знаешь, две десятилитровые канистры, одна низкая — под воду, а другая поуже и выше — с бензином. Ну, он, естественно, с ходу, не глядя, хвать — бензина! Сразу понял и выплюнул. Да как на грех... Я слышу: ффух! Оборачиваюсь, а у него от костра ко рту — огненная струя, будто у Змея-Горыныча!

— Огнемет! — рассмеялся Вовка.

— Точно, огнемет! Я потом говорю: вот, значит, откуда пошла примета — не плюй в костер, нехорошо...

Да, еще и этим прекрасна охота — историями у вечернего костра. Недаром в любом охотничьем и рыбацком издании ведется раздел «На привале»: что за охота или рыбалка без него! Так что и в мой сценарий праздника входил этот «концерт художественной самодеятельности». Сценарий был тайным и имел целью произвести на сына неотразимо мощное эмоциональное впечатление.

Господи, как мне хотелось пристрастить Вовку к охоте! В детстве он со мной немного пострелял — с удовольствием, как всякий мальчишка, — а с возрастом стал как-то охладевать. Характером он парень уравновешенный: такое впечатление, будто ничего его по-настоящему за сердце не берет — все легко, с улыбочкой. Оно в быту, конечно, с таким человеком удобно, без проблем. Но мне обидно, я своей мечты не оставляю. Главная беда, что никак не получается показать ему настоящую охоту. То у него учеба, пропускать нехорошо, а на выходной куда в добрые-то места попадешь? А то все же вырвемся, да над ним словно злой рок всегда тешится — обязательно приключится какая-нибудь нескладуха. Поедем на тетеревов в проверенные места, а там в этом году хлебов не окажется, все поля пустят под черный пар; соберемся на уток — дождь на неделю зарядит. Я переживаю, а он посмеивается: зато, дескать, хоть отоспался на чистом воздухе! Ты, говорит, в следующий раз хорошо подумай, брать меня или нет: рискуешь! В общем, азарт в нем охотничий так и не пробудился: случая настоящего не выдалось, вот и ухмыляется.

И задумал я во что бы то ни стало сводить его на глухариный ток. Давно известно, что это весеннее колдовство производит неотразимое впечатление... Кто хоть раз послушал на рассвете страстный глухариный шепоток-прищелкивание в гулком, как пустой собор, весеннем бору, тот... в общем, входит эта песня в кровь, как отрава, и — навсегда. Лишь бы услыхать. Но уж тут я расшибусь, а на торжественную заутреню в бору сына свожу. На карту, так сказать, поставлена фамильная традиция.

Третьим с нами был закадычный друг Леша Панков, отличный парень, веселый, мой постоянный соучастник по охотничье-рыбацким предприятиям. Он росточком удался невеликий и весом несолидный, но таежник исконный и напарник безупречно надежный. Только малость заполошный, порой даже устаешь от его неуемной инициативности.

Настроение у всех было приподнятое: праздник — открытие весенней охоты, на глухариный ток едем! С сыном...

Всю дорогу я ему с жаром рассказывал, какое это святое, какое все... ну, просто шаманство, словами невыразимое, — глухариный ток! Не только сама необычная песня и подход, когда скачешь и замираешь, а сердце колотится — того гляди спугнет своим гулом осторожного певца, но и...

— Папа, я все это уже слыхал и не раз, — весело перебил меня Вовка. — Ты лучше за дорогой внимательнее следи, а то можем совсем не доехать.

Это уж мы с асфальта свернули, и я сам сел за руль.

Дорога по лесу была и впрямь — не приведи Бог: весна же, самая талица. Но я решил и автомобиля своего не щадить — ради святого дела. Мы, конечно, приобули нашего «Москвича» в цепочки, да и знал я, что совершенно непроезжая с виду колея под водой еще не протаяла, оставалась твердой, хоть и требовала проявить все возможное искусство вождения в экстремальных условиях. Но до токовища все равно не добрались: уперлись в ручей, широко переливший нам путь. Оставалось километра два, однако пришлось разгружаться, машину прятать в сторонке и, задрав высокие голяшки сапог, кое-как со всем барахлом перебредать этот взбунтовавшийся ручей (ночью-то вовсе не преодолеть, это уж точно!).

Стан устроили на красивой лужайке под соснами — веселый костер, рюкзаки и ружья, живописно разложенные на брезентовом плаще у огня разнообразные яства. Я же говорю: праздник! И жена расстаралась, собирая двух своих мужиков в тайгу... Пока в костре нагорал нужной для шашлыка кондиции сосновый жар, решили причаститься под холодную закусь. Как Леха любовно выражался — «по едной шклянке», почему-то его в этой обстановке на польский повело. Я, стоя, возгласил зачинный тост: «За завтрашнего глухаря!».

Приняли самочувственно, молча зажевали. Я пояснил:

— Когда-то мне столько же лет было, как теперь Вовке, попал я на глухариный ток с компанией наших охотников, и такая же была весна, настроение — каждая жилочка в тебе трепещет... Помню, мой охотничий наставник, Виктор Станиславович Лентовский, поднялся со стопочкой в руке (знаменитая у него водилась старинная серебряная чарочка с гравировкой!) и стал декламировать в прозе: «Пью за солнце, пью за весну! За завтрашнего глухаря!».

На всю жизнь осталось. Столько лет прошло, а у меня первый тост обязательно: «За завтрашнего глухаря!». Хоть весной, хоть зимой, или даже на рыбалке.

Леха подхватил:

— А вот мне еще нравится: «За нас с вами и за хрен с ними!». Тоже ничо, правда? Давайте, давайте, мужики! Как говорится, между первой и второй не дышат...

— Ты, милай, коней не погоняй, мы сюда не пить приехали.

— Ништяк, Михалыч, по едной-то шклянке... Эк, хорошо пошла, как Иисус Христос по Ерусалиму босиком. А теперь можно и под шашлычок. Умные-то люди давно сказали: первая колом, вторая соколом, а третья легкой пташечкой!

После третьей стало вовсе хорошо. Оковы треклятой городской жизни со звоном ниспадали, бастилии рушились, освобожденная душа, встрепенувшись, расправляла крылышки. Ведь и за этим мы рвемся из бетонных джунглей — отряхнуть прах осточертевших суетных забот, ощутить себя частью всеобщего вольного духа пробуждающейся природы...

— Ха-ха-ха! — неожиданно для самого себя разразился я, так что и словечка толком не мог вымолвить, лишь размахивал шампуром с парой оставшихся кусочков мяса, словно дирижер своей палочкой. — Ха-ха-ха!

— Ты что это — ни с того, ни с сего?! — удивленно воззрился на меня Вовка.

— Случай вспомнился смешной! Как мы пацанами с дружком ночевали у костра.

— Чего же в этом смешного?

— А вот сейчас расскажу, поймешь... Костер распалили хороший, жаркий, тоже весной было, а по ночам еще подмораживало. Картошки наварили, чаю напились, стали укладываться поближе к теплу. Я сунул в изголовье патронташ, сверху бросил что-то мягкое, а все, что достал из карманов, — ножик, спички, еще какую-то мелочь — аккуратненько разложил на газетке, чтобы ночью в траве не затерялось. На этот газетный листок и угодил уголь из костра.

Я на спине спал, вдруг во сне чувствую, что рядом с глазом у меня что-то пыхнуло, беззвучно заплясал огонь. Вскакиваю, спросонья ничего не соображаю, только руками дико отмахиваюсь, отгоняю непонятную опасность (между прочим, бровь и реснички все же подпалил!). А Шурка, дружок, тоже проснулся, лежит на противоположной стороне за костром и вот закатывается! Уж больно я чудно плясал, руками размахивал — прямо тебе языческий шаман возле огня. И тут вдруг ка-ак жахнет выстрел! Да прямо в костер зарядом, из кострища как выпыхнет огненное помело — пламя, жар, сноп искр... Мортира бухнула, фейерверк! Я так и обмер на месте. И мгновенная мысль — вслух вырвалось: «Патронташ горит!»

И у Шурки смех будто рукой смахнуло. Вскакивает и — глупость несусветная, дурь мальчишеская! — падает брюхом на тлеющий подсумок. Вообще-то, патроны, когда не в ружье, пухают гораздо слабее — ну, отпихнул бы ногой в сторону, а он — брюхом на него, вроде на амбразуру собственной грудью. Хорошо, что больше не пальнуло, а то бы не знай, чем закончилось. Вот же какие дураки были... героические. После-то ума хватило дома не рассказывать.

— А ты, Володя, мотай, мотай на ус, — весело погрозил пальцем Леха. — Батя, он зря не скажет!

— Да я и то... — Вовка озорно поиграл глазами. — Но на амбразуру — нет уж, пожалуй, не полез бы.

— Это все так говорят. А когда случится, в горячке русский человек — совсем иное дело. Ладно, у нас там еще шашлычок остался? — повернул Леха на свое. — Что-то я сегодня жру! Уж не заболел ли? Наливай еще по едной! — с отчаянной решимостью рубанул рукой.

— А может хватит вам? — все так же со снисходительной улыбочкой заметил Вовка.

— Э-э, слушай, с таким рестораном ведро можно принять, и не заметишь, — успокоил его Алексей, разливая в кружки «по булькам». — Батя не рассказывал, как мы года три назад в Гаревое на ток ездили? О!.. Мне адресок дали: там, дескать, живет лесник, тока знает. Я с его дочерью работаю, она и записку послала. Приезжаем, а у них как раз Пасха, весь поселок гужует. Встретили, правда, куда с добром, за стол усадили, пельменей полный таз, а выпить у нас тоже было. Хорошо сидим. Только сами все нет-нет к леснику подкатываемся: как же, дескать, насчет тока? А он говорит: в три ночи отправимся, как раз будет к сроку. Я вас, дескать, на своем ЛУАЗе оттартаю, он у меня вездеход. И что ты думаешь? Ночь глухая, а дорога — глянуть страшно, не то что по ней в путь пускаться. Ну, правда, все прилично поддатые, оно как-то меньше всякие ужасти пугают. Короче, прибыли точно по расписанию, и глухари токовали, все по уму. Собрались обратно в поселок, лесник наш завел свой броневик, только с места тронулся — сразу по брюхо. Намертво. Нет, говорит, робяты, я днем да тверезый тут не проеду, дуйте за трактором... А ты говоришь: много! Для всякого дела должна быть своя категория. Разве мы выпивохи какие? Так, маленько — для разрядки, по шкляночке.

— Вообще-то, пить на охоте не надо, — твердо заявил я. — Опасное дело. Нынче зимой прихожу в избушку к Никифору, это на Красноярском водохранилище, там всегда рыбаки-подледники ночуют. Ну, понятное дело: целый день на морозе, да хозяина угостить за ночлег, да потрепаться вечером у огня... Тут оно само собой. А то ведь какие попадаются? Не успеют сойти на лед, начинают квасить, на ходу снежком закусывать. Прихожу я к Никифору, днем уже, смотрю — сидит на нарах парень, руки тряпьем обмотаны, ноги калачиком и раскачивается, как китайский божок. Оказывается, вчера, пока шли до избушки, до того наподдавались, что он руки обморозил. Причем, на ходу, говорит, нигде не лежал. Наутро — все в волдырях, горят огнем. И домой один уйти не может, сидит ждет своих парней, мается. Такие у него беспомощные и жалкие были глаза...

— Это верно, много пить в тайге опасно, — серьезно подтвердил друг. — Сколько разных случаев произошло по пьяному делу!

— Поэтому у меня принцип: добрались до места — гуляй, душа! Вечером разговелись, расслабились, а на другой день чтоб — ни-ни. Лучше сразу все прикончить и потом жить нормально. А этих я не признаю, которые каждый день керосинят. Вместо красот природы — сплошные винные пары. Надраться можно и дома, если так хочется. Нет, по-моему, четко: вечер отгулял, а потом чист, как стеклышко.

— О! А ты, Михалыч, помнишь, как мы раз вообще без вина поехали? Еще Толик Драчук с нами был. Договорились: ну ее на хрен, в городе надоела! Осенью ленков на Агуле ловили. А ночью такой колотун завернул! На другой день Толик эдак задумчиво произносит: «Я еще ночь не выдюжу, точно дуба дам».

Мы сразу согласились: «Ну, сбегай». Побежал! А куда денешься. Там до поселка километров семь всего. Приходит, а магазин закрыт... «Где продавщица?» — «Картошку роет». Нашел он ее ограду, видит — женщина одна копается. Он к ней, с подходцем. Я, дескать, нездешний, у нас в районе не так копают. Хотите, я вам покажу? Она смеется: «Поучите, поучите!». Он рядов десяток прошел и к делу: «После такого ударного труда хорошо бы того... Да вот беда, я местную королеву прилавка не знаю. Вы, говорит, тутошняя, я вам деньги дам — сходите? А я покамест покопаю. Она деньги взяла и ушла. Нет и нет... Пологорода, бедный, пропахал! Ну, правда, принесла. Но без сдачи: это, говорит, продавщица за услуги взяла. Прожженная была стерва.

— А я, Лексей, другое вспомнил: как Толик раз подранка добивал... Ха-ха-ха! Помнишь? Чирушка на воде кружится и легонько крылышком шевелит, наверное ветерком его обдувало. А Толик — бух-бух, бух-бух! Ему все казалось — сейчас улетит. Чирушка чуть от веса дроби не утонула, ха-ха-ха!

Незабываемы все-таки эти весенние ночи у костра перед наступлением святой зари. Легко, радостно, раскованно! И все было бы прекрасно, кабы паразит Леха не извлек вдруг флакон какой-то мутной жидкости. Я решительно воспротивился: хватит, до самой охоты осталось всего ничего! К тому же бурда явная. Это, поясняет, ему парни на работе дали, не обращай внимания, что мутновата: какие-то скорлупочки положены для отбивки. Ну уж нет, только мутного зелья нам не хватало! От него, поди, и шкура может сползти? А как же, замечает с подковыркой, Михалыч, твой принцип, чтобы все за один вечер, а потом — чистенькими? Нехорошо. Коли мужик сказал, должно, чтобы слово и дело. По едной шклянке! Вовка меня поддержал, говорит: хватит вам, спать надо ложиться. Но Леха, паразит, я же говорил, такой активист неукротимый! Все на мое честное слово напирал.

Разговор у нас после этой мути болотной пошел какой-то неорганизованный. О политике молотили, про йогов, договаривались, чтобы утром Вовке — самое верное место, это уж само собой...

— Эх, мужики, а раз я вот так же ночью в лесу до того перепугался! До сих пор помню. Тоже пацаном еще, пошел один на глухариный ток. Иду среди ночи, а сам... сплю на ходу. Ей-богу, не вру! Шагаю, ноги переставляю, а сам сплю. Вдруг ка-ак впереди что-то загрохочет! Гремит, стучит, пыхтит — будто паровоз возник перед носом и шипит злым паром на меня, раззяву. Я от страха обмер на месте, глаза раскрыл, ружье с плеча сорвал... Что такое?! Среди ночи, на глухой лесной дорожке... А оно — снова впереди фырчит, топочет, но уже потише. Я маленько в себя пришел, достаю из кармана фонарик... Что бы вы подумали? Никогда не отгадаете. Да их тут в Сибири и нету, дело-то было по ту сторону Урала... Ежик! Свернулся на подмороженной колее в колючий клубок, лапками под собой топочет, фыркает — сердится. А мне спросонья показалось — паровоз! Верно какой-то философ сказал: «Сон разума рождает чудовищ». Очень правильно. Ты понял, Володей?

Я оглянулся, но сын, оказывается, уже дрыхнул. Укрылся курткой и пристроился поближе к костру калачиком. Жаль, такую забавную историю пропустил. Но юный сон совершенно неодолим, по себе помню. Да я и сам что-то стал задремывать, маленько осоловел. Только спать-то теперь и не надо... Что там мой Лексей барабанит? Я старался вслушиваться, но улавливал лишь случайные фразы. «И душа моя — поле безбрежное, дышит запахом меда и роз...». На стихи мужика поволокло, дозрел. Я хотел подняться, да, видать, отсидел ноги, чуть не оступился прямо в костер. Вот паразитство, не надо было все же пробовать эту его дрянь. «Принципы, принципы...». Принципы бывают разные. Мне вот обязательно надо утром показать Вовке ток, во-что-бы-то-ни-ста-ло! Ради этого приехали. А спать хочется, глаза бессильно слипаются, сижу и клюю носом.

— Михалыч, не спи, не спи! — тормошит друг-шустряк. — Только глянь, какая кругом красота! Божьи звездочки сквозь хвою мерцают. Осталось-то всего ничего! Нет, я буду всю ночь вот так сидеть, со звездочками беседовать...

Я кое-как угнездился на чурке, съежившись от начинающей поджимать пред- рассветной остуды. Между коленами зажал ружье, готовый подняться и отправиться на зорю в любой момент. (Когда я его достал-то? Что-то и не припомню. И патронташ вон опоясан...) Костер играл вспышками, но сквозь прикрытые веки его сполохи доносились все тише и отдаленнее. Неодолимо сказывалось напряжение этого колготного дня, кислородом весенним надышались. И коварная бурда «на скорлупочках» была несомненно лишней...

— Михалыч, Михалыч, вставай! Светает уже!

Ах, Леха ты, Леха. Как ни уговаривал меня сидеть всю ночь под звездами, а ведь и сам вырубился. Проспали... Я как-то глубинно — сразу, в первый миг — ощутил всю трагедию случившегося, отчаяние заглянуло в душу пустыми холодными глазами. Но не дал себе воли в этот ужас поверить, сопротивлялся до последнего.

Небо между сумрачными сосновыми вершинами побледнело, стало не ночным, а мутно-серым — предрассветным. Шел тот самый час, когда глухари начинают петь вовсю, жарить колено за коленом без передыху. Самый-самый момент, самый подход! «Заутреня»... Через полчаса развиднеется, и скрасть острожную птицу станет неимоверно труднее. Господи, ужас-то какой — святую зарю проспали! Ведь до тока надо еще добираться — лесом напрямик, в полутьме, по кустам и колодинам... Проспали! Ради чего все и затевалось, проспали... По пьянке. Прости меня, Володей, папаню своего грешного, слабого... А, может, еще удастся как-то спасти идею?

В лагере поднялась суматоха: какая-то суетня, беспорядочное мыканье туда-сюда. Леха первым подхватился и побежал, Вовка за ним.

— Вы куда?! Подождите, вместе пойдем!

— Догоняй, мы потихоньку...

Я что-то растерянно искал, собирал, зачем-то пытался хоть маленько прибрать разбросанную еду и посуду. Вдруг спохватился — чем занимаюсь, мы же на ток опоздали! Ружье в руках, патронташ, шапка... курева осталось маловато — не до него, пока хватит! Спички... ага, бренчат. А их шаги тем временем стихли в темной чаще.

Вот же чудила заполошная, этот Леха, куда побежал? И Вовку увел... Я сперва тоже торопился, надеясь их догнать, шумно дышал, невидимые в сумраке ветви хлестали по лицу, обо что-то спотыкался. Пока не ухнул одной ногой в ямину с ледяной водой. Нет, тут торопливость делу не поможет... И ничто уже не поможет: проспали, пропили святая святых! Какой позор, какое по-зо-ри-ще! За подобное охотников надо розгами сечь, на конюшне.

Серый рассвет застал меня в довольно частом осиннике с отдельно разбросанными по нему соснами. Место на ток похожее, да явно не оно. Далеко еще — близко? Может, уже что-нибудь слышно? Надо посидеть, охолонуть, прислушаться. Эх, Вовка, Вовка, и зачем ты бросился за этим охламоном?! Пропала идея, весь смысл поездки рухнул. А мне так хотелось, так мечталось наконец-то по-настоящему заразить его собственной страстью, так я все продумал и подстроил! Если бы только не... Хотя причем тут Леха и его бурда?! Сам ведь пил, не мог остановиться. Вот теперь и отвечай за собственную слабость. Так в жизни заведено: за все надо платить, за каждый поступок отвечать. Эх, Вовка, Вовка, такие я вынашивал мечты!.. И сам же все погубил.

Я сидел на стылом поваленном стволе, ружье приставил рядом, достал папиросу. Успокоил дыхание. Вокруг темная рассветная тишина. Какие тут глухари! Они сейчас где-то уже поют взахлеб — перед восходом у них самый вар! Да только где? Уже и дроздики начинают чекать да перелетывать (как они обычно мешают слушать тихую глухариную молитву!). М-да, и что же мне теперь делать? Надежда возможна лишь на глупый случай: притихнуть и слушать — вдруг хоть один окажется поблизости? Посижу...

Как-то незаметно я прикрыл глаза и... снова задремал! Кажется, всего на минутку-другую. Но когда очнулся, в лесу было почти светло. Только этого не хватало! Я вскочил и быстро зашагал прочь. Подмороженная травяная ветошь громко хрустела под ногами. Через несколько минут спохватился: непривычно свободно рукам... Ружье осталось приставленным у колодины! Ну, брат, докатился до полного маразма.

Хоть и недалеко отошел, найти ружье оказалось не так-то просто. Вокруг однообразный осинник, похожие друг на друга редкие сосны, следов нет, и свет еще неверный. Кажется, я пришел оттуда? Колодины тоже все «на одно лицо»... Сообразил заламывать веточки, где прошел, чтобы не кружить на одном месте или вовсе не убрести куда-нибудь. Конечно, я его отыскал, увидел — холодное, одинокое, безмолвно укоряющее. Но охота окончательно пропала. Катастрофа полная и абсолютная...

И они, естественно, тока без меня не нашли, упороли совсем в другую сторону. Чего еще можно было ожидать, если бежишь по лесу с выпученными глазами, не до конца очнувшись.

Когда мы сошлись на стане, Леха не переставал сокрушаться и корить себя, что не дотерпел всего каких-то четверть часика и тоже задремал. Переживал он, чуткая душа, больше всего за меня и Вовку. А тот все утро над нами посмеивался, по виду как будто и не очень расстроился. Но я-то чувствовал, что он, скорее всего, думает о нас, обо мне... И ведь правильно думает, правильно! — вот ведь беда-то в чем. Я боялся глянуть ему в глаза. А если б еще признаться, что едва не потерял в лесу ружье? Слава Богу, хоть этого не знает.

Такая вот получилась «заутреня». Теперь ее, вместо глухариной молитвы, и запомнит сын на всю жизнь.

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить