«Дробинки» | Печать |

Уткин Леонид Федорович

Хлеб да соль

По голубым, искристым мартовским настам легко и скоро добежал до Череповских пожен. С волнением вышел на полную солнца поляну Березова носа: шутка ли — всю зиму в деревне не был, истосковался по лесу, по Телзам, по избушке. Как она перезимовала без хозяина?

Радостно блеснуло оконное стекло, обращенное к югу. Лихо подкатил, скинул широкие лыжи, приставил в тенечек к стене и хотел уже было шагнуть в тамбур, глядь, а меня, как гостя дорогого, встречают хлебом-солью!

На столе, что я сам сколотил около избушки, — пышный слоеный пирог с хвойной начинкой, широкими прожилками отчетливо обозначенной между пухлыми белыми сочнями, наложенными один на один в четыре слоя.

«Заждалась, милая, и я стосковался по тебе, родная. Здравствуй, матушка-заступница. Спасибо за хлеб да соль!».

Смахнув снежный пуфик со скамейки, спиной прижимаюсь к теплой бревенчатой стене, трогаю капельки-слезинки янтарной сосновой смолы, курю, блаженно щурясь на яркое солнце.

Затеплил и прогрел печурку — жилым запахло в охотничьем пристанище. Зашуршали под полом мыши. Разломив хлеб, положил ответный останец запечным жильцам — гуляем, ребята! Отъедайтесь, зимовщики!

Теперь заживем!

 

Характер

Всю осень отец прибаливал (шутка ли — девятый десяток!), с трудом справляясь с самыми неотложными хозяйственными делами: с водой, дровами, сеном для овец. Взяв отпуск «за свой счет», я прикатил в деревню. Само собой — прихватил и ружье, надеясь хоть урывками поохотиться.

Как-то вечером, заодно со своим ружьем перечищая старую отцовскую «тулочку», давно не бывавшую в деле (а ведь с ней, моей ровесницей, праздновал я первые свои охоты!), замечаю:

— Когда последний раз чистил-то? Иль так и не снимал с гвоздя после моего отпуска?

— А че чистить-то, попусту стволы истирать? Год, как на охоте не бывал. Далеко не осилить, а в совхозном лесу давно уж пусто. Не стало ныне птицы, — горестно вздыхает отец. — Раньше-то на полосах за деревней по семнадцать косачей за утро брал! О рябах, куропатках уж и не говорю — мелочь. Припасов жалко было, а то бы... Экономил заряды-то, старался под двух подгадать.

Я не хочу разубеждать отца и спорить — помалкиваю, хотя о «птице в совхозном лесу» — вопрос спорный.

В разговор встревает мама:

— Это где? На запольках что ли? Помню. Помню, как бураками мороженых косачей, куропаток, рябчиков в Заготконтору сдавали... У тебя, Федя, еще шалашка под листвянкой в перелеске была. Я даже как-то ходила с тобой поглядеть на чернышей. Так это когда было-то... До войны. Нынче все леса сведены, полей пахотных, где рожь, ячмень, овес сеяли, — нет. Откуда ж птице-то быть?

— А ты что, думаешь, сейчас здесь дичи нет?! — с горячностью в голосе начинает заводиться отец, напрочь забыв, что всего минуту назад утверждал совершенно обратное. — На днях на Запольки ходил за помельем да метлами, так этих рябов на березах у дороги сидит!.. Воробьев нынче на деревне столько нет! Лыжной палкой в них «прицелился» — сидят! Хоть бы хны! По-о-лю-бо-ва-ал-ся! — с наслаждением растягивает батя.

— Может, сбеганем... как-нибудь? — неуверенно предлагаю, боясь за батины силы и тая в душе надежду растормошить отца, отвлечь от горьких мыслей о болячках и старости.

— А что?.. И па-ай-дем! — загорается батя. — Патронов-то «шестнадцатого» мне на весну привез?

«Характер! — улыбаюсь я про себя. — Все такой же кипяток! Ну и слава Богу! — успокаиваюсь. — Теперь уж скоро и весна... А патронов этих — шестнадцатого калибра — у него еще с позапрошлого года не одна пачка лежит нераспечатанная».

 

Запах дикого пера

Долго я не мог понять: почему отец так охотно берется теребить принесенную нами с охоты дичь. Дело-то ведь нудное, кропотливое.

После фартовой охоты, когда ворох косачей в коридоре лежит на столе, набродился я по снегам до чертиков, намерзся — так и подмывает отложить все дела «на потом», но... Старое, раз и навсегда заведенное правило: любую добычу — рыбу, ягоды, грибы, убоину — обрабатывай сразу после охоты (да-да, это ведь все — охота). Так учил батя, так уже вошло в стародавнюю привычку.

А для него (отца) — ритуал! Приоткроет задвижку печной трубы, распахнет чугунную дверцу лежанки, чтоб мелкий пух утягивало, по всей избе не разносило — рядком разложит битую птицу на подстеленные газеты, расправит, пригладит помятую, сядет над ней на коленцы...

Понял я его, когда долгое время не был на охоте, и вдруг старший сын, Лешка, гостинец привез — парочку косачей с первого «своего» тока. — Дождался! — уткнулся лицом в перо и никак не могу вдоволь надышаться этим морозным, диковатым, неописуемо чудным запахом воли и леса. Держу упругую птицу на ладонях и с волнением ощущаю весомость охоты в своей жизни.

А Алешка взахлеб про ток на Братовых покосах, у Хароги, рассказывает, — восторг, как опара из квашенки, так и прет.

— Танцуют, значит, уже косачи на болоте. Поют? — радуюсь я за сына-охотника.

— Ага. Еще как выплясывают, — сияет Лешка.

А какое перо у краснобрового влюбленного тетерева! Плотное — не отнять; «иссиня-черное» — принято говорить, а оно — с послезакатной морозной синевой зимнего неба на горизонте; синь в пере перламутром светится, играет, переливается, как сполохи северного сияния на вороном крыле ночи. По подкрылью и под «лирой» в его пере — белый холод снегов, а в бровях — алый жар разыгравшейся крови.

С упругим треском отдает свое перо перезимовавший косач — будто снова летит, продирается сквозь лесную чащобу, ломает сухие сосновые сучки, — к небу, к воле рвется. Так и стоит перед глазами взметнувшийся из багулы выводок тетеревов...

Наверное, и батя те же ощущения переживает, когда над дичиной корпит. Теперь-то и я его понимаю.

Отец еще в детстве научил меня правильно, с величайшей трепетной любовью и нежностью обращаться с любой добытой птицей: будь то рябчик, утка, гусь ли, бекас или глухарь — значения не имеет, как не имеет разницы величина жизни, тобой взятой. «Ты остановил жизнь птицы, ее полет, твой долг — отдать ей последние почести, последний поклон и сделать это нужно не суетно, не мельком, не абы как», — наставлял отец.

За ту науку я по сей день ему благодарен. Теряю уважение к самому маститому стрелку, если вижу, как он безжалостно, бесчувственно обращается с дичью: рвет перо, раня шкурку, а то и вместе с ней сдирает, превращая изящное творение Природы в бесформенный комок окровавленного мяса. Порочный человек! Считаю это безобразием, диким невежеством, варварством, равносильно глумлению над телом погибшего. А то еще взяли моду — ошпаривать.

Отрадно, что и наши дети весьма бережны в обращении с добытой дичью, помогают после охоты обработать трофеи. Особенной «щипательностью» отличается средний — Сергей: оттеребит любую птицу так тщательно, что хоть не пали (можно не палить — но эта румяная корочка!): перо будто пинцетом выщипано, тельце чистое, гладкое. Одна беда — не охотник Сергей! Нет в нем этой божественной страсти, а в детстве подавал надежды, — горюю иногда, глядя на фотографии конопатого мальца с ружьем, на сохранившийся тетрадный листочек, испещренный дырочками от мелкой дроби, но втайне надеюсь: а может проснется еще в нем охотник, когда повзрослеет? Может войдет когда-нибудь лесной дух в его душу через дурманящий запах дикого пера? Теплится мой отцовский оптимизм, и я подсовываю Сережке уток, косачей, рябчиков после удачной охоты, рассказываю захватывающие подробности счастливого дня, прожитого в лесу.

 

«Каталка» или «Как тракторист-универсал дробь на тракторе катал»

В деревнях наших северных — сколь помню себя — с охотничьими припасами всегда туговато было, а при нынешнем-то безденежье и вовсе дело — труба, хоть в городах этим добром все прилавки завалены. Но цены!.. Однако мужики чувства юмора не теряют, посмеиваются над собой: китайцы, мол, изобрели же, сделали порох, а мы что — рыжие?

«Так, то ки-тай-цы!..» — думал я, пока...

Гильзы, капсюли, порох — охотник сам сделать и рад бы, да не может. Вот и достают их мои земляки-охотники из онежской глубинки всякими правдами и неправдами. Сколько я этого добра сам перевозил по заказам!

А вот пыжи, дорогущую, по теперешним меркам, дробь — давным-давно сами делать насобачились. С пыжами особых проблем нет, тут все сгодится: старые валенки, картонные коробки, газеты, жеваная бумага... С дробью посложнее. Тут свинец нужен, желательно потверже, с примесью сурьмы. И залежи свинца были открыты! Причем, с сопутствующими полезными «ископаемыми» в виде дефицитного пороха. Семьдесят с лишним лет уж пользуются ими посадские, нермушские (деревни) пацаны и охотники, а все не скудеет добро.

Еще в Гражданскую в Онеге-реке, аккурат напротив нашей деревни, была потоплена баржа с антантовскими боеприпасами. Так там, на Ильином берегу, патронов этих, что семечек — весь берег усыпан. Сам, бывало, собирал в детстве и выныривал. До сих пор задница чешется при воспоминаниях о той счастливой поре: бабушка всякий раз, обнаружив тайный «арсенал», и за многие другие проделки охаживала наши заголенные попы жгучей крапивой. (Спасибо Анне Михайловне Коноваловой — Царствие ей небесное — за науку, за то, что много-много раз оберегала нас, пацанов, от беды).

«Раньше, — сказывал батя, — извлекали даже «толстый» и «длинный», как проволока, артиллерийский порох из «добытых» неразорвавшихся снарядов; винтовочный — из французских, английских, американских, японских и русских патронов; сушили на печи, мололи ручной меленкой и бахали за милую душу из своих допотопных ружей, бердан-переделок, «фроловок» и «трехлинеек». Правда, немало и перекалечилось тогда пацанов.

Свинец до сих пор выплавляют из тех пулек, но теперь предпочитают из аккумуляторных батарей: там свинец тяжелый и твердый, много и нырять не надо. А еще из того — кто, что, где раздобудет и сыщет. Все в дело идет.

Дробь из свинца кто льет всякими хитроумными способами, кто на чугунных сковородах катает из сечки. В гараже видел, как приспособили для этой цели сверлильный станок. Ну, прямо как туземцы, кустари-одиночки, ей-Богу! Сам у шурина Мишки разглядывал протяжки для изготовления свинцовой проволоки разного диаметра, нож для фотобумаги, приспособленный для резки свинцовой сечки, лейку-чумичку, осопливившуюся застывшим свинцом.

А вот Ленька Рябов, тракторист-машинист широкого профиля (вот уж, поистине, широкого!) из соседней Нермуши, изобрел свой, «запатентованный в совхозе» оригинальный способ накатки дроби из этой самой свинцовой сечки.

Как-то возвращаясь с «утрянки» через луг между Телзами, углядел я металлическую емкость, закрепленную сбоку на большом заднем колесе его «Беларуси».

— Леха, че за баклага-погремушка у тя там, на колесе, болтается? — любопытствую. — Шаманишь, что ли на тракторе-то? Злых духов по Наволоку гоняешь?

Ни слова не говоря, корешок мой с детства, Ленька Ряб, снимает банку, отвинчивает резьбовую крышку с широкой горловиной и высыпает в пригоршню изумительно круглую, тускло мерцающую... дробь!

— От фабричной не отличишь! — заметив мое изумление, гордо заявляет тракторист и без всяких переходов и дипломатии — Вот ты бы, тезка, ишшо этой, как ее... су-ле-мы...

— Сурьмы, — догадавшись о чем идет речь, перебиваю приятеля.

— Ага, точно! — удивленно смотрит Ленька. — Токо, где ей взяться, этой сурьмы? — вздыхает. — Может, у тебя на «фирме»? Ну хоть бы графиту али электродов угольных...

— Это еще зачем? — не совсем улавливаю ход ленькиных мыслей.

— Для твердости, — уверенно поясняет «Кулибин», нимало не сомневаясь в своей правоте. — Свинец-от сам по себе мягковат — добавил бы в расплав, тогда б она у меня боле хрушка (тверда) была. Углерод, как-никак. Я уж все старые «сдохшие» аккумуляторы раскурочил. Вот там свинец что надо! Классный! Сделаешь? — спрашивает Ряб. — Рассчитаюсь дробью.

Разубеждать металлурга-самоучку я не решился. Заметив мои колебания, Ленька поспешил заверить:

— Не хуже твоей-то, магазинской (покупной) лупит: за полста метров глухаря наскрозь прошибает. А дроби не нать, так зимой воз дров притараню, хлыстами. Как хошь — мне все равно, — и Леха, высыпав «готовую продукцию» в засаленную брезентовую рукавицу — получилась почти полная, — заправляет баклагу новой порцией свинцовой сечки, что-то нашептывает-шамкает редкозубым, не знавшим стоматолога ртом, добавляет щепоть какого-то черного крошева-порошка, закрывает изрядно помятую банку и снова надежно крепит ее на левом заднем колесе трактора.

— Давай-ко, тезка, закурим твоих «городских», да нать ехать косить, пока ведро. Ты про графит-то не забудь. Ладно?

«Да, уж теперь вряд ли забуду», — про себя улыбаюсь я. Как же забыть мне хитроумных своих земляков-онежан, мытарей-охотников и рыбаков, никогда не теряющих головы (если дело касается охоты и рыбалки) и чувства юмора.

Ну, ни пуха вам, ни пера, землячки!

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить