Гимн соболиной охоте | Печать |
Оглавление
Гимн соболиной охоте
страница 2

Линейцев Сергей Николаевич


Будучи научным сотрудником Красноярского отделения ВНИИОЗа (Всесоюзный научно-исследовательский институт охоты и звероводства им. проф. Б.М.Житкова, г. Киров), я понимал, что должен определиться с собственными научными интересами и начинать движение к «остепенению». Но, с одной стороны, не знал, как это делать, а с другой — не чувствовал потребности в этом. Стремление к охоте и странствиям составляли для меня смысл жизни, все остальное рассматривалось лишь в аспекте совместимости с основным направлением. Я воспринимал себя не ученым, а достаточно грамотным наемным специалистом, решающим практические задачи, «требующие научного подхода». Необходимость изыскания дополнительных денег для содержания семьи на уровне, диктуемом окружением, подталкивала к промысловой охоте, конкретно к охоте на соболя. Я с нетерпением ждал осени, хотя понимал, что собаки слишком молоды для успешной охоты.

В первых числах октября я прибыл с грузом в пос. Малый Анзас, откуда в пос. Малый Он можно было попасть только моторной лодкой. Автодорога Абаза — Ак-Довурак еще только строилась и не дошла даже до Кубайки, которая находилась в шести километрах от Малого Анзаса. Груза было много: металлические печи с трубами для избушек, инвентарь, посуда, продукты, требовалось минимум две моторки. Одна была налицо: заготовитель Шорского охотпромхоза Федя Галочкин, живший в Малом Анзасе, и по службе, и по дружбе готов был заводить мотор хоть сейчас, но ему не хотелось делать два рейса. Десяток лодок лежали на берегу Оны, нашлись и лодочники, но всем было недосуг, не интересовала и оплата. Да и осенняя вода в реке была очень мелкой.

— Неси спирт, — говорит мне Галочкин, убедившись в тщетности уговоров.

Я послушно достаю из рюкзака пятилитровую канистру с медицинским спиртом, полученным в отделении для обработки биологических сборов, на всякий случай отливаю часть его в две полулитровые бутылки. Сам я к спирту не успел пристраститься, и взят он для гостинцев. Вполне сознавая провокационную роль канистры, вся операция идет на глазах мужиков, они отнекиваются от выпивки, соглашаются «только по одной».

Через час четыре лодки уже гудят вверх по Оне, на Фединой — я с собаками, весь груз расхватали остальные лодочники. Возле Кубайки, мимо которой мы проплываем, молодая лайка Мирка, освобожденная от поводка в целях безопасности, бросается в воду и давит двух домашних уток. Удается возместить ущерб хозяину бутылкой спирта, утки все рано предназначались на забой. Двумя днями раньше я уже платил за трех куриц. Выросшая в городе Мирка все живое, за исключением людей и собак, считает дичью. Она пытается ловить и телят, и овечек: ее откровенная, неистовая страсть к охоте удивляет даже бывалых охотников, все заранее интересуются будущими щенками.

На устье ручья Колган стоит рыбацкая избушка, в которой находится брат одного из лодочников.

— Георгий! — кричат ему еще с воды. — Доставай хариуса на закуску!

Георгий с неохотой ставит на уличный стол миску с малосолом. Ему первому наливают полстакана.

— Неси икорки, закусить.

— Нет икры, одни самцы катятся, — виновато отвечает он.

После второй стопки Георгий приносит из ключа литровую банку незрелой икры и небольшого таймешонка.

От Колгана отходим уже на пяти лодках. При подходе к Малому Ону река зажата в скалах и эхо пяти моторов приходит в поселок, как рев реактивного самолета. Все население поселка в количестве шести человек высыпает на берег встречать необычную флотилию.

Утром на мужиков жалко смотреть: куда девался вчерашний молодой задор? Как сонные мухи бродят они по берегу, поочередно проверяя пустую канистру из-под спирта, матюгаясь негромко в собственный адрес. Вполне трезвый Галочкин с издевкой расспрашивает их о здоровье. Чувствуя бессознательную вину, достаю из рюкзака припрятанную бутылку. Мгновенно весь берег повеселел, засуетился, слышно стало ритмичное кряканье с шумным выдохом, потом уже и чокаться начали, солидно и не торопясь. Через полчаса лодки дружно загудели и веселые мужики с прощальными криками покатили домой.

Еще с весны мы договорились с местным охотником Петром Хмелевым охотиться с собаками на вновь организованном стационаре ВНИИОЗа, расположенном в бассейне реки Левый Малый Он, с условием, что позже, на капканный промысел он уйдет на свой участок. Из города я привез его жене Пане все ее нехитрые заказы, теперь мы с ней почти друзья и она надеется, что я «научу ее охламона охотиться». Разговор супругов постоянно перемежается матюгами, звучащими вполне приветливо и даже ласково. О их манере разговора известно в поселке и за его пределами, все уверяют меня, что привыкну и я.

Через день я трогаюсь в путь, держа в поводу Соета, нагруженного тяжелым вьюком, поверх которого привязана металлическая печка. Соет — настоящее чудо природы. Небольшого роста серый мерин, крепкий и выносливый, весь год живет на подножном корме, освобождая хозяина от каких-либо забот. Хмелев купил его у заезжих тувинцев, лошадь была явно ворованной, что не уменьшало ее достоинств. Видимо раньше Соет принадлежал тувинцу-охотнику: он привычно и уверенно несет вьюк, ловко обходя деревья, осторожно перешагивая и даже перепрыгивая большие колодины. Надо видеть, как точно он сдвигает вместе все четыре ноги перед высокой колодиной, медленно поднимает вверх и опускает за препятствием переднюю часть тела, перенос задней — уже не требует осторожности. Соет смело идет в воду и, главное, не боится выстрелов.

Добравшись к вечеру до стационара, я развьючиваю лошадь, подвязываю поводья и стремена и отправляю Соета домой, надев на шею ботало — колокол из автомобильного поршня для отпугивания медведей. В поселке Хмелев навьючит очередной вьюк и придет с лошадью сюда.


«Соет — настоящее чудо природы»
«Соет — настоящее чудо природы»


Вечером вставляю в рамы окон заранее вырезанные и привезенные с собой стекла, выкладываю фундамент из плитняка и устанавливаю печь, пристраиваю в углу умывальник с тазом и начинаю готовить ужин. Набегавшиеся до изнеможения собаки пластом лежат под нарами, спят: Мирка мелко перебирает лапами и тихо взлаивает во сне, ловит кого-то, наверное, куриц. Последнюю она задавила у Хмелевых, Петр тайком выкинул добычу в кусты, во избежание лишней ругани. Дорогой собаки загоняли несколько белок с земли на деревья, надо было добыть хоть одну для затравки, но за плечами — карабин, а пуледробовое ружье «Белка» упаковано во вьюке.

В избушке тепло, дверь открыта настежь, в печке видны всполохи пламени на прогорающих поленьях. После ужина я сижу у открытой двери, с наслаждением курю, бездумно всматриваясь в темноту леса, чуть слышно журчащую обмелевшим ключиком, слушаю шумные вздохи собак, перебравшихся в сени, и чувствую себя счастливым. Это первое в моей жизни собственное зимовье, еще не обжитое и неухоженное, но определенно свое, хотя бы на ближайшие годы. Я ловлю себя на мысли, что впервые за последние годы чувствую себя спокойно и уютно, как будто вернулся домой после долгой и трудной дороги. Хорошо, что первую ночь я ночую здесь один, как хозяин, Хмелев будет уже гостем.


Избушка, построенная без гвоздей
Избушка, построенная без гвоздей


Спал крепко, проснулся на рассвете от азартного взлаивания собак, вышел посмотреть. Мои охотники добывали шадаков в ближайшей колонии, нарыли уже большие кучи земли. Весь день ушел на устройство и благоустройство: принес из-под горы хорошего сена от пищух для себя и для собак (именно за запасы сена пищуха зовется сеноставкой, а шадак — это хакасское название). После обеда колол и складывал в поленницу дрова, напиленные еще весной, собирал вокруг избушки подсохшую щепу для растопки.

Хмелев появился поздно вечером, когда я готовил ужин. За десять дней мы завезли в избушки пять вьюков. После третьего рейса отпущенный домой Соет догадался устроить себе отгул, спрятавшись по дороге в боковом ложке, при этом вел себя очень осторожно, стараясь не выдать местонахождение звоном ботала.

После завоза, привязав собак у избушки и взяв с собой Соета, мы направились в ручей Правый Малый Он, где во время завоза несколько раз слышали рев марала. Сразу после развилки реки почти вплотную наткнулись на небольшого медведя, который не спешил убегать. Без всяких сложностей я добыл его одним выстрелом, даже эмоции не успели возникнуть, просто прицелился с упора в голову, под ухо и нажал на спусковой крючок. Промазать на сорок метров было невозможно, медведь беззвучно рухнул в ломкую высокую траву и исчез из виду. Это был молодой самец по третьему году, с хорошей черной шкурой и толстым слоем подкожного сала. Желудок зверя был до отказа наполнен кедровыми орехами вперемешку со стержнями шишек. Марал был бы привычнее, но осенний медведь, отъевшийся на орехах, тоже неплохо. Главное — охота обошлась в один день, хотя вернулись уже в темноте. Мирка к добыче отнеслась равнодушно, а Марс агрессивно хватал шкуру зубами, не забывая отскакивать после броска на нее.

Подошло время охоты, а снега нет и не предвидится. Мы ежедневно выходим на промысел, иногда даже с ночевками в верхних избушках. В этом году хороший урожай кедровых орехов, часть шишек еще висит на ветках деревьев, повсюду разбросаны пустые, полупустые и совсем целые шишки, особенно заметные на чистом моховом покрове. Перезрелые шишки легко шелушатся в руках, весь день я щелкаю маслянистые орешки. Много и белок, но не все успели опушиться, часть их с низким волосом и полуголым хвостом. Мои собачки кидаются и лают на все, что шевелится: на белок, кедровок, пищух и дятлов. Постепенно они начинают понимать, что интересует хозяина, и недоумевают, почему одна белка хуже другой. Белок собаки загоняют на дерево с земли, я и сам нередко вспугиваю этих хлопотливых зверьков, прибирающих богатый урожай кедра. Выборочно я добываю в день десяток зверьков, Хмелев приносит больше, но менее разборчиво.

Теперь уже не помню, по какой причине, скорее всего, без всякой причины в один из дней мы идем на охоту вместе, и Хмелев вместо «Белки» берет мой карабин, обычно висевший над лежанкой. Мы сходили через гриву в Правый Он, настреляли десятка два белок. Мирка впервые облаяла глухаря, облаяла классически, с отвлечением внимания птицы от охотника, и мы успешно добыли его из карабина. Вернувшись вечером домой, обнаружили у избушки свежие следы лошадей и конский помет, в сенях выброшенное из мешка на пол медвежье мясо, в избушке — полный разгром. Исчезло почти все и, главное, «Белка» Хмелева.

— Тувинцы! — матюгнулся Хмелев, уже знакомый с их повадками.

Сгоряча мы кинулись в погоню по следам, ведущим в левый распадок. На мокрых мочажинах было видно, что всадников трое, и идут они быстрой рысью, комки грязи от копыт отлетают далеко назад. Километра через два я остановился: преследование было бессмысленным во всех отношениях. Всадников не догонишь, они пошли на Кантегир и далее в Туву, вечереет и мы устали за день. Если даже догонишь, что дальше?

— На час бы раньше вернуться, — говорит Хмелев.

— Хорошо, что не вернулись, — возражаю я. — Встреча была бы не в нашу пользу: собаки раньше времени выдали бы наш приход, да и к стрельбе по людям мы не готовы.

— Получается, что куда ни кинь, везде клин.

— Получается так. Скорее всего, они кинулись бы наутек, и не дай Бог, если бы нам удалось подстрелить хоть одного.

— Вот сволочи, в прошлом году избушку в Медвежьем логу обчистили. «Белку» жалко, да и остальное тоже.

Тувинцы забрали всю пушнину, патроны, масло, сахар, консервы; я лишился запасной одежды, спальника и наручных часов, оставленных на столике. Остались мешок сухарей, крупы; в спешке воры не заметили фляжку со спиртом и мой нож, лежавшие на подоконнике. Вот и пришло время неприкосновенного запаса, правда, пить пришлось из консервных банок, кружки тоже уехали в Туву. Мне просто повезло, что не украли карабин, с ним могли возникнуть длительные проблемы. «Белка» Хмелева была нелегальной. Наутро он отправился в поселок за ружьем, сахаром и чаем, а я сел заряжать дробовые патроны к своей «Белке», боеприпасы для зарядки остались, скорее всего, их не заметили на дальнем конце полки. Добытый накануне глухарь оказался покрытым слоем жира, чего ни я, ни Хмелев никогда не видели, да и не слышали. В зобу и желудке птицы было около сотни кедровых орешков.

Вскоре выпал снег. Мирка постепенно научилась находить белок на деревьях, на слух и на нюх, но отказывалась идти даже по абсолютно свежему соболиному следу. Попытки водить собаку по следу на поводке результатов не дали, у нее уже появился азарт на беличий запах, я шел по соболиному следу, а собачка тянула назад, к цокающей белке. К середине ноября снег стал почти по колено, да и срок командировки заканчивался. Вместо соболей я добыл сотни две экскрементов, состоявших почти из одной ореховой скорлупы.

В предпоследний день охоты, по дороге из верхней избушки в центральную, собаки загнали на дерево сразу двух соболей. Правильнее будет сказать, что один соболь загнал на дерево другого, а собаки прихватили их на месте ссоры. Один из зверьков сидел на нижних ветвях и был весь на виду, второй урчал сердито высоко в кроне. Сбив нижнего, я дал собакам вволю натешиться, не считаясь с последствиями для шкурки. Второго никак не удавалось рассмотреть или выпугнуть выстрелами, пришлось лезть на соседнее дерево, с которого я чувствительно брякнулся при спуске. Я нес соболей в руках, дразня собак и едва успевая отдергивать добычу от их прыжков...

В начале декабря, созвонившись с директором Курагинского охотпромхоза Виктором Ивановичем Безродновым, я взял в краевой охотинспекции лицензию на косулю и выехал в Кордово, где находилась контора хозяйства. Ехал поездом до Абакана, автобусом — до Минусинска, дальше — на попутках. В те времена было естественным и обычным выйти из дома и, пересаживаясь с грузовика на грузовик, добираться до пункта назначения. Самосвал с углем, подобравший меня на выезде из Минусинска, не очень быстро ехал по обледенелой дороге, однако, на крутом повороте у села Малая Иня совершенно неожиданно вошел в занос и опрокинулся вверх колесами. Машина удачно повисла на куче собственного угля, лишь слегка помяв крышу кабины, даже стекла остались целыми. Шофер стал соображать, как вернуть машину в исходное положение, а меня подобрал очередной грузовик.

Виктор Безроднов, окончивший охотоведческий факультет годом раньше, был старше меня лет на пять, имел сформировавшуюся систему жизненных ориентиров, целеустремленность, настойчивость и заметную тягу к однозначным решениям. В его рассуждениях все было обосновано, разложено по полочкам, не оставалось места сомнениям и лирике, в местных обстоятельствах и условиях все это выглядело приземленным и даже скучным. Виктор держал лаек, вполне рабочих, каждую осень ходил соболевать, к охоте относился серьезно, готовился обстоятельно, как настоящий профессионал. Охота и подготовка к ней превращались у него в точно рассчитанный технологический процесс, лишенный неожиданных случайностей и всякой романтики. Мне было вполне понятным и даже близким его внимание к доходной части собственной охоты, но столь тщательный финансовый анализ результатов казался непривычным и излишним.

Безроднов дотошно вникал во все детали производственных процессов, как говорили в деревне — «лез во все дыры», с целью контроля, вызывая естественное в таких случаях недовольство. Индивидуальный характер промысловых работ, полная самостоятельность решений на промысле приучают охотников к определенной свободе, попытки посягательства на эту свободу вызывают неприятие. В период моего приезда Безроднов судился с водителем промхоза за какую-то провинность последнего, похоже, из принципиальных соображений: с правовой точки зрения процесс был вполне законным, с практической, житейской стороны выглядел никчемным, не стоящим затрат времени.

Я жил в доме Безродновых, у нас было достаточно времени для знакомства и разговоров. По институту я Виктора не знал. Его жена Лида, профессорская дочка, сугубо городской человек, приехав жить в эту дыру, совершила поступок, непонятный для многих. Я внимательно присматриваюсь к супругам, искренне считая профессорское чадо необычным продуктом общества, но ничего особенного не замечаю. Семья как семья, обычные люди с обычными заботами и обычными надеждами на лучшее будущее.

Курагинский район с огромными таежными территориями, трудно доступными для освоения, тем не менее, осваивался, и в первую очередь староверами, населявшими самые отдаленные углы. Удаляясь от напора цивилизации, отгораживаясь от нее непроходимыми пространствами, эти люди кормились от реки и тайги, пытаясь сохранить свой образ жизни, свои устои, свою религию. Недостатка в охотниках не было, хотя заброска на промысел через речные пороги была трудной и даже опасной. Спускаемый сверху план всегда был для Безродного законом, всегда выполнялся, поэтому он считался надежным и исполнительным директором. Мне не все нравилось в его директорских решениях, но это были конкретные решения конкретного директора, осуждать которые у меня просто не было права. Я рассуждал, что всякое решение принимается в конкретных условиях и обстоятельствах, которых я мог не знать или недопонимать за отсутствием опыта.

На охоту за козами мы выехали на грузовой машине в южную, мелкоснежную часть района, где лесные угодья граничили или перемежались со степными участками и полями. Косуль было много, мы гоняли непонятные для меня загоны втроем, третьим был водитель, всякий раз козы проходили в стороне от стрелков. За два дня мы видели три десятка косуль и добыли всего двух, обеих подстрелил Виктор. Конечно, я был сражен наповал, когда он объявил, что мясо пойдет в промхозный план, чтобы оправдать использование машины. Лично добыв косуль, он имел право на любое решение, коль иной порядок не был оговорен перед охотой, я воздержался от комментариев, посчитав их бесполезными. Обиды не было, было недоумение и попытки понять целесообразность такого поступка.

После Нового года, точнее — после окончания зимнего промысла я приступил к работе по охотустройству Шорского промхоза и начал ее с детального опроса всех штатных охотников. Меня интересовало буквально все, относящееся к охоте: площадь и границы опромышляемых участков, их оборудование, расположение и состояние избушек, способы охоты, величина заработка. В процессе опроса невольно знакомишься со всеми сторонами жизни охотников, вникаешь в детали быта, характер взаимоотношений с соседями, психологию отношения к природе. Народ, как и везде, достаточно разный во всех отношениях.

Больше всех добывает соболей Бесштанников, далеко за сотню, однако, ни у меня, ни у соседей он не вызывает симпатии. Осваивая большую территорию из единственной, захудалой избушки, он ночует на промысле во временных балаганах у костра, живет как дикий зверь, не щадя ни себя, ни таежной живности. Расставляя на временных путиках сотни капканов, он теряет их во время снегопадов, оставляя смертельные ловушки для бесполезного улова. Его пушнина часто повреждена мышами, за неимением условий плохо обработана. Охотники поговаривают, что Бесштанников бьет осенью до десятка маралов, бросая их в тайге на прикормку соболей.

В охотничьей системе нет критериев отбора охотников, каких-либо квалификационных требований: каждый волен попробовать себя, был бы свободный кусок тайги. В пестрой массе штатных охотников выделяется около десятка настоящих профессионалов, в основном это староверы и выходцы из староверов. Воспитанные с детства обстоятельность и трудолюбие, совестливое отношение к природе, обязательность, неизбежно сказываются и на охоте, на отношении к ней. Приняв задание, такой охотник выполнит его любой ценой, или же задания не примет, толково обосновав причину. Мне нравятся люди, уважающие себя и свою работу, такие как Леня Золотавин, Володя Поносов, хакас Семен Чебодаев.

За два летних сезона пешком и на лодке я обследовал почти все охотничьи угодья промхоза в бассейне реки Абакан, расположенные в пределах Западного Саяна и примыкающие к Алтаю и Кузнецкому Алатау. Конечно, работа была интересной и даже увлекающей, но легкой назвать ее было нельзя. Тяжелый рюкзак был обязательным участником открытий, забывающиеся со временем комары, мошка, пауты и клещи в реальной жизни кажутся намного вреднее остальных тягот походной жизни. Интересно, что не только для меня, впервые открывающего для себя эту горную страну, но и для местных охотников, которых я брал проводниками, болезнь «еще немного, еще чуть-чуть» оказывалась такой же заразительной, особенно в верховьях рек, когда хочется заглянуть за перевал. Четыре раза я ходил на моторных лодках по Большому и Малому Абакану, сравнительно комфортабельное плаванье было самой приятной и запоминающейся частью обследований.

Обследуя угодья и опрашивая охотников, я убеждался, насколько богата зверьем абаканская тайга. Собственно в самой тайге зверя редко увидишь, но на альпийских лугах, в речных поймах, на солонцах как бы приоткрывается занавес, и самые заметные жители тайги выходят на сцену. Поднявшись на гольцы в конце мая - начале июня, можно с одного места увидеть в бинокль пять-шесть медведей и столько же маралов. При этом нередко медведь и марал одновременно пасутся на разных концах большой поляны.

Во второй половине сентября начинается рев маралов, их своеобразные, дикие песни заполняют все пространство над горными хребтами, в некоторых местах можно одновременно слышать семь-восемь быков разного возраста. Запоздалая песня, мелодичная и мощная, может прозвучать морозным утром даже в ноябре как напоминание о прежнем буйстве. В конце сентября начинается массовая миграция косуль из глубокоснежных верховий Абакана в бассейн Оны, в ходовых местах Абакан переплывают ежедневно десятки косуль. Дикий северный олень в те времена был обычным, даже добываемым зверем в подгольцовой и гольцовой зоне гор.

На всю жизнь осталось в памяти короткое, двухдневное путешествие на лошадях, которое мы с Федей Галочкиным совершили по альпийским лугам. Сидя верхом на лошади, имеешь возможность отдаваться наблюдению, здесь шире обзор и не надо смотреть под ноги. Субальпийское высокотравье, почти скрывающее лошадь, живописное, яркое разноцветье альпийских лугов, мелкощебнистые гривки, удобные для передвижения, создают удивительное ландшафтное разнообразие, не похожее ни на что другое.

Мы ехали по совершенно другой стране, с другими растениями, яркими и крупными цветами, здесь было другое солнце и другой воздух, здесь было царство непуганых зверей. На десять километров маршрута нам встретилось более десятка маралов, семь медведей, три лося. Понятно, что не все животные были рядом, но лосиная семья поднялась из травы в пятидесяти метрах от нас. В мелких впадинах рельефа грязевые кромки луж, оставшихся от растаявшего снега, испещрены разнообразными следами, как в скотном дворе, невозможно определить, сколько здесь побывало зверей, ясно только, что много. Белые куропатки, с их характерными полетом и криком завершают перечень необычного. Это действительно другая страна.

В верховья Большого Абакана, километров за четыреста от Абазы мы ходили с Левой Золотавиным, младшим братом уже упоминавшегося Лени Золотавина. Братья не очень ладили между собой: старшему не нравилось увлечение младшего спиртным, а младшему — излишняя правильность старшего. Лева — среднего роста крепкий мужик лет тридцати пяти, с грубыми чертами лица и бородавкой на крупном носу, действительно любил выпить, пил не то, чтобы часто, но каждый раз «до конца». Вид у него был несолидный, какой-то второстепенный, подчиненный, хотя в трезвом виде это был вполне нормальный, работящий и умелый человек, хорошо знающий таежную работу. За месяц плотного рабочего общения у меня не возникло ни единой претензии к нему.

Лева вырос на староверской заимке в верховьях Абакана, хорошо знал реку и все, что есть на ее берегах. Он мог остановить и неподвижно держать лодку шестом на быстром течении реки, одновременно выбрасывая сплавную сеть, мог поймать рыбу к столу в любом месте и в любое время, хорошо знал переходы зверей. По дороге он показывал мне места, где раньше стояли заимки, а после начала гонений — землянки староверов, рассказывал о прежней жизни, без ностальгии или осуждения, просто, как рассказывают о детстве.

Выше реки Каитру, по которой выходит на Абакан тропа с Телецкого озера, голые вершины гор приблизились, и рекогносцировочные походы стали укладываться в один день. Близ устья Ерината мне показалось, что метрах в двухстах от нас на берегу мелькнула человеческая фигура. Когда подплыли, обнаружили на кромке берега человеческие следы и присыпанные землей остатки маленького костра. Лева объяснил, что это старовер Лыков, и рассказал историю этой семьи, которая несколько отличалась от опубликованной много позднее журналистом Василием Песковым. Где теперь стоит Лыков, Лева не знал, прежде он жил напротив устья Бидуя, урочище так и называется до сих пор — Лыково. Бидуй хорошо известен хакасам и тувинцам горячим радоновым источником.

От устья Ерината мы сходили пешком вверх по Абакану и, миновав большой залом на реке, обнаружили хорошую яму, в которой несколькими слоями стояло сотни две хариусов разных размеров. Я не удержался и, вырезав удилище, забросил на поверхность ямы самодельную мушку. Было хорошо видно, как с двухметровой глубины, поочередно, а иногда и по два-три, хариусы резко устремляются к приманке. Лева остановил меня на втором десятке: зачем таскать рыбу по заломам, если ее можно поймать и у лодки.

Почувствовав мое расположение и искренний интерес, Лева начал открывать унаследованные от родителей местные тайны. В одном совершенно немыслимом для рыбалки сплавной сетью месте, среди огромных валунов он поймал несколько крупных сигов, которых на Абакане никто не ловит, в другом месте — не менее редких пятикилограммовых ленков. С одного из косогоров он, не поленившись слазить в гору, принес страшной силы дикий чеснок, от которого перехватывает дыхание.

Я не остался в долгу и с первого захода обнаружил под единственным на всем Абакане порогом два лодочных мотора, утопленных два месяца назад абаканскими любителями. Я просто повторил путь лодки, потерпевшей крушение: поднялся в порог снизу и заглушил двигатель на месте аварии. Течение само вынесло лодку прямо на моторы, которые лежали на дне, несколько в стороне от основной струи.

— Человек двадцать искало, — удивляется Лева, — и я два раза принимался, а заглушить мотор не догадался.

Пешком мы сходили на Черное Озеро, лежавшее в развилке Большого и Малого Абакана. Спрятавшееся от людей в темнохвойной тайге, довольно большое и глубокое озеро показалось каким-то таинственным. Привязанный к сорокаметровой веревке камень не достал дна; очень темная вода, казалось, таила какую-то неведомую опасность. Лева подтвердил, что в прошлом озера есть темные пятна. На восточном его берегу скрыта в лесу хорошая изба, построенная ОРСом, то есть отделом рабочего снабжения рудника для рыбалки на озере. Теперь рыбачит здесь штатный охотник, в сенях висит около десятка сетей. Мы ставим с маленького плотика в озеро две сетки, которые уходят почти отвесно вниз, и утром обнаруживаем в них четыре пятнистых ряпушки. Уха из эндемиков Черного Озера оказалась не вкуснее харюзовой. По утверждению Левы в озере водятся большие таймени, проверить это — нет времени. От озера осталось ощущение неразгаданной тайны.

За полевыми работами незаметно и быстро бежит время, приближается долгожданная осень, время охотничьей страды, азарта и надежд. Как охотник и рыбак я не люблю весны с ее обнаженным от снега беспорядком, вязкой грязью пашни, пыльной ветошью прошлогодней травы, сыростью ночлегов. Какой-то первобытной любовью я люблю осень, осеннее разноцветье лесов, ассоциирующееся в сознании с приближением и началом охотничьего сезона. Я чувствую, почти физически осязаю, как нарастает и созревает в лесах народившийся весной приплод, мне кажется, что природа ждет и хочет, чтобы собрали этот урожай, ведь для чего-то он нарастает ежегодно. Как покажут себя собачки? Теперь они совсем взрослые.

Хмелевы встретили меня, как близкого родственника. Я приезжаю всегда точно в назначенный срок, накануне они закололи небольшого поросенка, для тайги, ну и для встречи тоже. За зиму Петро добыл два десятка соболей, купил старенькую бензопилу и летом наготовил у избушек дров. Теперь нам достаточно двух вьюков для заброски на осень. Мы сидим за хорошим обедом, допиваем привезенную мной бутылку дешевого коньяка, который обоим не нравится, и обсуждаем предстоящий заезд.

Почувствовав предстоящую работу, Соет, накануне кормившийся на берегу реки, исчез. Поиски заняли часа два, потому я вышел в путь довольно поздно. Дорога была хорошо знакомой, заметно меняющийся к лучшему Хмелев распилил летом не только свежие валежины, но и часть старых препятствий. Собаки лаяли дорогой на белок, но останавливаться не было времени. Избушка приветливо встретила открытой дверью, сухостью и чистотой, напиленные Петром дрова аккуратно сложены поленницей вдоль стенки сеней. На столах и лежанках — горошек помета пищух, под лежанками — толстый слой сухой зеленой травы: вот и хорошо — постель с доставкой на дом.

Отправив Соета в обратный путь, ставлю готовить ужин, разбираю и раскладываю по полкам привезенный груз. Часам к десяти все прибрано, все накормлены, пора отдыхать, усталость чувствуется, но спать не хочется. Я сижу на чурке у открытой дверцы печи, как у костра, курю неспешно, смотрю на синие языки пламени, пляшущие на крупных красных углях, чувствую излучаемое ими тепло и думаю. В тайге всегда хорошо думается и довольно для этого времени. Все городское, да и деревенское тоже, осталось позади, на расстоянии дневного перехода, означающего переход в другую жизнь. Мысли короткие и простые, какие, наверное, были у первобытного человека. Я чувствую внутри легкое волнение, как перед желанным свиданием с едва знакомой женщиной, свиданием, полным таинственной и влекущей неизвестности.

К полуночи пошел снежок, мелкий и редкий, однако, подающий надежду. Дважды я вставал ночью проверить, как идет снег, заодно подтапливал печку, чтобы не лезть в тесный спальник. Снег к утру прекратился, покрыв землю тонкой, но сплошной пеленой, теперь видно станет следы зверей и заглушит запахи земли и трав. Теперь все готово для охоты, все благоприятствует ей и ничего не может помешать, а волнение не утихает, даже усиливается: скорее бы утро. Мне почему-то кажется, что если я начну охоту, она уже не остановится, как приведенный в действие маховик.

Я всегда просыпаюсь в назначенное время, не помню, чтобы внутренние часы хоть раз подвели. Проснулся в семь утра, рассвет еще только угадывается в чуть посветлевшем востоке. Вскипятив чай и разогрев остатки ужина, я вышел из зимовья немного покормить собак перед рабочим днем. В открытую дверь сразу пришел далекий, но ясно слышимый лай. Вторя друг другу, собаки лаяли на осередыше, гриве, разделяющей две мои речушки, лаяли высоко, до них было не менее километра. Это — соболь! Не побегут же они за белкой в такую даль, да и лай азартный, настойчивый, на белку лают спокойнее.

Стараясь унять полудетское волнение и не торопиться, плотно завтракаю и начинаю собираться, день предстоит рабочий и долгий. Поколебавшись минуту, беру рюкзак: поняга удобнее для длительной переноски грузов, а в рюкзак быстрее укладывать добычу, особенно с учетом трех его карманов. Я ставлю в рюкзак топор с войлочным чехлом на лезвии, литровую консервную банку с дужкой в качестве походного котелка, в которую уложены в маленьких полотняных мешочках сухари, сахар, соль, кусочек масла и чай, как раз на обеденный перекус. В отдельном мешочке — две пачки малокалиберных патронов и десяток дробовых, в латунных гильзах. На поясе — нож в деревянных ножнах, в одном кармане куртки еще пачка малокалиберных патронов на текущий расход и два дробовых, в другом — три пулевых патрона, четвертый — в стволе «Белки», которая имеет нарезной верхний ствол калибра 5,6 миллиметра и нижний дробовой ствол двадцать восьмого калибра. Высокий, до подбородка посох обязателен: ходить по горам легче, особенно в косогорах, и в качестве упора для стрельбы удобен. Все собрано, печка прогорела и закрыта, на улице сереет, можно выходить.



 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить