Донской хутор Рыбный | Печать |
Оглавление
Донской хутор Рыбный
Семейная легенда
Два часа счастья
Костер-теплинка
Баня по-черному
Напиток из чаги

Косов Евгений Васильевич


Как зарождается в человеке любовь к какой-нибудь охоте, — спрашивал патриарх русской охоты писатель С.Т.Аксаков, — по каким причинам, на каком основании?.. Ничего положительного сказать невозможно. Конечно, нельзя оспорить, что охота передается воспитанием, возбуждается примером окружающих; но мы часто видим, что сыновья, выросшие в доме отца-охотника, не имеют никаких охотничьих склонностей и что, напротив, дети людей ученых, деловых ex professo, никогда не слышавших разговоров об охоте, — делаются с самых детских лет страстными охотниками. Итак, — делает вывод С.Т.Аксаков, — расположение к охоте некоторых людей, часто подавляемое обстоятельствами, есть не что иное, как врожденная наклонность, бессознательное увлечение». Так что вряд ли мы когда-нибудь сможем выяснить — почему человек отдает предпочтение той или иной охоте. Хотя, как говорится: «Отец рыбак — и сыны в воду лезут».

Мой отец родом с казачьего Дона, оттуда он ушел в армию и стал потом кадровым военным. Наша семья постоянно жила в Москве, но к августу (к сроку открытия ружейной охоты в сороковые-пятидесятые годы) мы почти каждый год всей семьей обязательно приезжали на хутор Рыбный, который разбросал белые мазанки на правом высоком берегу Дона. Часто к этому времени приезжали провести свои отпуска братья моего отца, тоже с детьми, почти моими сверстниками. Дядя Тихон, когда вернулся с войны, работал на Кубани директором школы, а дядя Ваня, как и мой отец, тоже был военным.

По приезде на хутор следует обязательно взобраться на обдонскую гору, а по сути, подняться по лобастому склону горы, изрезанному белесыми морщинами, на возвышающуюся над Доном плоскую степь. Сверху увидишь блестящую ширину Дона в обрамлении песчаной бели берегов. Внизу видны дома, крытые у кого болотным чаканом, у кого — блестящим железом. Кроют хаты чаканом не по бедности: под такой крышей знойным летом попрохладней, чем в хате, крытой железом.

По дну ближнего к горе яра поблескивает вода: это со склона бьет мощный родник. Там ступенями друг за другом уложено с десяток «желобов», каждый выдолблен из ствола огромного тополя и размерами напоминает длинную городскую ванну. Мшисто-зеленые желоба наполнены ледяной родниковой водой. Целый табун казачьих лошадей мог сразу подойти к этим желобам на водопой.

По левой низкой стороне Дона до виднеющихся вдали желтых кумылженских песков сплошная зелень заливных лугов и уремного леса. В этой зелени спрятано множество озер — больших, поменьше и совсем крошечных. С горы этих озер не видно, их скрывают сплошные «джунгли» прибрежных кустов, но знаешь — там полное раздолье для диких уток. Вдали, выше по Дону чуть виднеется старинная казачья станица Усть-Хоперская.

Отец и его братья охотились на уток за Доном, куда с ружьями они переезжали на лодке на вечернюю зорю. В тихих сумерках доносились до хутора раскатистые глухие выстрелы. Все, что происходило там — за Доном, долго оставалось для меня, еще ребенка, заманчивым таинством. Возвращались взрослые с охоты уже далеко затемно. Нагибаясь в низком проеме дверей, друг за другом они выныривали из темноты к неяркому свету керосиновой лампы, зажженной в летней кухне, где мы, ребятишки, с нетерпением ожидали их возвращения с охоты. Они приходили во влажной, наспех отжатой одежде, от которой исходил необыкновенный терпкий запах — то ли болота, то ли сгоревшего пороха. Каждый по очереди подходил к пустому железному корыту и бросал туда своих уток.

Я очень расстраивался, когда отец возвращался без добычи. «Так ничего и не убил?» — допытывался я у него. «Сбил утку, да не нашел в темноте», — разводил он руками. «Как же так, — удивлялся я, — надо было лучше поискать, надо было все кругом обыскать!» В то время мне казалось, что самое главное на охоте — это меткий выстрел. Для меня было совершенно удивительно и непостижимо: как это можно не найти подстреленную утку! Просто взрослые не хотят как следует искать. Эх, взяли бы меня с собой на охоту! Обязательно бы нашел. Ни за что не вернулся бы домой без добычи!

Утром наша хозяйка тетя Поля щипала перо с добытых уток. Щипала и приговаривала, то довольно и удивленно: «Ишь, какая жирная! Наелась на дармовых хлебах», то сокрушенно причитая: «Ой, какая худышка! Совсем худышка». Корыто пенилось серым пухом и перьями... На обед мы ели лапшу из диких уток, она была мутноватой и слегка горчила. Но мне казалась гораздо вкуснее привычной куриной лапши. Когда в утином мясе попадалась дробинка, я относил ее отцу. Он закладывал эту дробинку в новый патрон, и такой патрон считался счастливым.

Донской хутор Рыбный получил свое название вовсе не потому, что здесь хорошо ловится рыба, а потому, что вблизи хутора водится ценная рыба — стерлядь. На хуторской стороне Дона располагается большой «матуличник» — обрывистый глиняный берег, куда откладывает свои личинки поденка. Матулика — это местное название поденки. Именно эти личинки составляют любимое лакомство стерляди. Ловля стерляди донками на матулику не всегда была добычливой, но зато такая добыча являлась предметом зависти других рыболовов. Чаще ловились небольшие стерлядки-веретенки, но изредка попадалась крупная стерлядь — с икрой. Там, на хуторе меня научили, как быстро приготовить настоящую черную зернистую икру.

Отец и его братья больше уважали рыбалить не удочками, а переметами. Отцовский перемет стоял в глубокой яме у бывшей паромной переправы, этот перемет с огромными коваными крючками был поставлен специально на сома. У дяди Тихона в той же яме стоял перемет на сазана, куда он насаживал куски макухи — подсолнечного жмыха. У дяди Вани на быстром перекате стоял свой перемет. Вечером он насаживал на крючки мелких живцов, а утром регулярно снимал судаков, жерехов и голавлей. С ним интереснее всего было ездить на лодке проверять перемет; практически дядя Ваня никогда не возвращался без добычи.

В многочисленных заливных задонских озерах весь день по-сумасшедшему клевала на удочку красноперка. На живца или блесну там всегда можно было поймать щуку и приличных окуней. Весной в разлив хуторяне ставили там на мелководье вентери, в них попадались гигантские караси и лини. Куда же девалась вся эта пропасть пойманной рыбы? Все это съедалось и раздаривалось хуторской родне и знакомым. Заготовками, в смысле посолить или завялить пойманную рыбу, ни отец, ни его братья не занимались. На хуторе вялили рыбу, пойманную в весенний разлив, — плотву, лещей и всяких подлещиков, чехонь. Добывали рыбу весной не только удочкой, чаще черпали ее на быстрине огромным сетчатым «пауком» или ездили ночью на лодке с плавной сетью, скрываясь и спасаясь от рыбнадзора.

А еще на донском хуторе у меня была своя собственная «охота». Когда я был школьником, то несколько лет собирал коллекцию птичьих яиц. Началась эта охота-коллекционирование со знакомства с пестрыми воробьиными яйцами и чистыми белоснежными ласточкиными, чьи гнезда лепились по застрехам хат и скотных сараев. Потом в коллекции появились голубые яйца скворцов. Со своими братьями и хуторскими приятелями-сверстниками я стал пополнять коллекцию, лазая по деревьям и проверяя там гнезда и дупла. Не так-то просто было добраться до иного гнезда, но азарт гнал залезть на головокружительную высоту, пренебрегая опасностью грохнуться вниз. Расцарапанные в кровь босые ноги и живот были не в счет. Потом гордо демонстрировалась «добыча» — одно-два яйца для коллекции, которые при спуске с дерева для надежной сохранности держал во рту. Потом из яиц извлекалось содержимое: иголкой с двух сторон прокалываются дырочки и содержимое выдувается из скорлупы. Из насиженного яйца (уже с зародышем) содержимое выдувается с трудом. Отличить насиженное яйцо от ненасиженного очень просто: нужно опустить его в воду. Насиженное яйцо всплывает, а ненасиженное тонет.

Птицы разные — и гнезда у них разные. Пожалуй, самая домовитая птица — сорока. Она строит свой дом с крышей, а чтобы крыша не протекала, плотно обмазывает гнездо глиной. А дикие голуби — лентяи! Положат поперек несколько веточек и считают, что дом готов. В голубином гнезде обычно лишь два белых круглых яичка, да и те часто вываливаются на землю из такого дырявого дома. В широких дуплах старых деревьев любят гнездиться дикие утки. Однажды в гнезде маленькой пеночки я обнаружил яйцо, подкинутое кукушкой. По размеру оно было вдвое-втрое больше остальных яиц — родных. Когда кукушонок вылупится, он обязательно вытолкнет из гнезда народившихся других птенцов, и те погибнут. А глупая пеночка будет носить корм этому злодею-подкидышу, пока он не подрастет и, не попрощавшись, улетит из чужого гнезда.

У обрывистого донского берега мы (ребятишки) доставали яйца из глубоких нор, где гнездились стрижи, зимородки и другие птицы. Однажды, когда я ковырялся расщепленной палкой в такой норе в надежде достать гнездо щурки-пчелоеда (небольшая птичка с золотистым брюшком), из норы выскочила змея, которая, видимо, тоже интересовалась птичьими яйцами. Может быть, это был безобидный уж (как потом меня убеждали приятели), но с испугу я этого не разобрал.

На обширных песчаных отмелях мы разыскивали гнезда чаек. Собственно, никакого гнезда у чаек не бывает, просто лежат на песке два-три желтеньких в крапинку яичка, словно гладкие речные камешки. А в это время потревоженные чайки с противным гвалтом носятся в воздухе, пикируя на нас в надежде отпугнуть непрошеных гостей и стараясь «отбомбиться» прямо на голову, что им иногда удавалось.

На покосе иногда выкашивались гнезда перепела и коростеля. Я уже знал, что самые яйценоские птицы — куропатки: в их гнезде можно насчитать не менее дюжины красивых рябеньких яиц. Гордостью моей коллекции были яйца коршуна и серой цапли. Достать их было особенно трудно, эти птицы устраивают свои гнезда на очень высоких деревьях.

Вообще-то беспокоить птиц во время гнездовья не очень-то хорошо. Часто потревоженные птицы бросают свое гнездо. Но так уж устроены мальчишки в отличие от девчонок, вечно они что-нибудь собирают — бабочек, жуков, марки или иностранные монеты. Взрослые никак не осуждали мою «охоту» и даже интересовались успехами. А сосед тракторист Иван, зная о моем увлечении, как-то раз привез с полевых работ из степи и подарил мне редкое яйцо стрепета и пообещал разыскать гнездо дрофы, которые в те годы еще встречались в донских степях.

Коллекцию я передал в свою московскую школу. Там она красовалась в кабинете биологии рядом со скелетом (постоянным предметом шуток школьников) и всякими заспиртованными гадами. Отдельно повесили удивительное гнездо синички-ремеза, которое я тоже привез с Дона. Внешне это гнездо напоминает пуховую варежку, «вяжет» ее маленькая птичка из древесного пуха. Синичка-ремез заплетает свое гнездо на самых тонких ветках плакучей ивы. Такая «варежка» висит над самой водой, раскачиваясь на ветру. Ни кошке, ни хорьку, ни ласке никогда не добраться до этого гнезда, а если кто и попытается, то обязательно сорвется в воду.

Прошло детство, я стал ездить на донской хутор, ставший мне родным, с друзьями, потом уже с друзьями друзей. Только чаще мы останавливались не на самом хуторе, а разбивали палатки на высоком берегу чистейшего озера с загадочным названием Мощи. Там мы охотились на уток и рыбачили. Освоили в степи охоту на диких голубей и серых куропаток. В пойменном лесу попадались грибы, там было довольно много ярких подосиновиков, груздей (тополевых) и польских белых. В августе поспевала ежевика. На хутор мы переезжали на лодке лишь за свежим хлебом и другими продуктами. Именно там, на берегу озера, я и мои друзья-охотники получили первые навыки обустройства охотничьего стана и приготовления еды на костре.

И вот, много лет спустя, мы с друзьями решили, как в молодости, снова отдохнуть на Дону. В августе собрались на хуторе, оттуда все переправились за Дон и разбили обширный палаточный лагерь на берегу озера. И как вы думаете, сколько там собралось народу? Сорок человек! Приехали с женами, детьми, зятьями-невестками и внуками. Для этой поездки пришлось заказать даже целый автобус, а некоторые сумели добраться по бездорожью прямо до нашего озера на своих автомобилях. На эту задолго запланированную встречу прилетел из США Саня М., который эмигрировал туда в 70-х годах, а с ним его сын Соломон (уже рожденный в Штатах). Саня всегда мечтал показать сыну легендарный Тихий Дон, легендарный хутор Рыбный и легендарное озеро Мощи, о которых часто рассказывал ему в Америке, вспоминая свою охоту и рыбалку здесь в молодости.

Виктора Н., по прозвищу Титан, начальство никак не отпускало в отпуск. Тогда он пошел к хирургу и уговорил его отрезать палец на ноге, получил бюллетень и уехал вместе со всеми на Дон, прихватив с собой костыли. Вообще-то у Виктора на одной ноге почему-то было шесть пальцев, вот он и пожертвовал одним лишним. Героический поступок, достойный Титана!

К праздничному обеду-ужину я совершил кулинарный подвиг: на берегу озера зажарил одновременно 40 шашлыков из купленного на хуторе барана да плюс еще утку на вертеле, которую, честно признаюсь, сбраконьерил до срока открытия охоты, чтобы показать молодежи все разнообразие и прелести донских охот. Для приготовления шашлыков пришлось выкопать длинную четырехметровую канаву и нажечь в ней углей из сухих дубовых поленьев.

За пятьдесят с лишним лет на Дону вблизи хутора Рыбного, куда я впервые приехал еще совсем ребенком, практически ничего не изменилось. Как и прежде, можно было пить сырую воду прямо из озера, добавив в кружку густого и очень кислого откидного молока. Этот оригинальный и очень полезный для желудка продукт (на Дону его называют «ирян» или «казачья присяга», армяне зовут его «тан») готовят из коровьего молока, консистенцией он напоминает густой творог, только очень кислый. Казаки берут ирян с собой в поход в полотняном мешке, отсюда еще одно название этого продукта — «порточное молоко». Разведут ложку-другую иряна и утоляют жажду, не опасаясь сомнительной воды.

Как всегда, в тот август в озерах хорошо брала на блесну довольно крупная щука, в Дону ловились лещ и жерех. В вечернем небе носились стайки уток. Ежевика уже поспела к нашему приезду. Любой из нашего разновозрастного племени мог найти себе охоту по душе. Вот только с грибами нам в тот раз не повезло — август был сухой, совсем без дождей.

Удивительное это чувство — принадлежность к своему племени! В сплочении со своими царят спокойствие и теплота отношений. Все ждут друг от друга привычных слов и обкатанных шуток. В своем племени можно даже и не знать всех его членов в лицо и по имени, важно, что постоянно чувствуешь свою тесную сопричастность.



 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить