Столичная жизнь (Из амурских тетрадей) | Печать |
Оглавление
Столичная жизнь (Из амурских тетрадей)
Страница 2

Булгаков Михаил Васильевич


Летом 1908 года пароход «Сергей Витте», на борту которого находился Владимир Клавдиевич Арсеньев, причалил к пристани амурского села Троицкое. Путешественника сопровождали вооруженные до зубов казаки со стрелками и ученый ботаник Нума Августович Десулави с большим сачком для ловли стрекоз и бабочек. Предприятие носило громкое название «Юбилейная экспедиция имени графа Муравьева-Амурского», но на самом деле она была организована Главным штабом Приамурского округа по приказу генерал-губернатора Унтербергера. А штабс-капитан 23-го полка Арсеньев был тогда не путешественником, а разведчиком-топографом.

Наблюдательный Арсеньев тотчас подметил, что прибытие «Сергея Витте» стало для Троицкого событием: все жители села, побросав свои дела, устремились к берегу. Не ускользнул от его зоркого взгляда «старожильческий» вид Троицкого и то, что «...ни одна из народностей на Амуре не любит так украшать себя, как гольды. Вся одежда их от головы до пяток орнаментирована красивыми нашивками. Добавьте к этому тяжелые браслеты на руках, несколько колец на пальцах и медные пуговицы, похожие на бубенчики».

Когда семьдесят лет спустя допотопная (не арсеньевских ли времен?) баржа БРМ-38 доставила в нанайскую столицу Троицкое наш вездеход с противоположного берега Амура, никаких гольдов с браслетами и бубенчиками на пристани не было. Пришлось самим тягать неподъемные шестиметровые шпалы и заводить их на борт баржи, чтобы вездеход благополучно сполз по ним на берег. Геодезическая вылазка, растянувшаяся на целых полгода, завершилась. Клонилось к закату и холодное октябрьское солнце, быстро падая где-то за Амуром прямо в озеро с озорным названием Большие Штаны.

От пристани до троицкого предместья Джари, где приютилась база геодезической партии, всего две версты. После ночевок в палатке на кошме желанными покажутся деревянные нары в вагончике-балке, после романтических похлебок «с дымком» нет ничего вкусней обычных щей, сваренных на кухне поварихой тетей Домашей. А с чем сравнить сладкое чувство освобождения от таежной амуниции — обрыдлых болотных сапог и прокисших от пота портянок, драного, в мазутных пятнах противоэнцефалитного костюма и телогрейки с торчащими клочьями обгорелой ваты?

До Хабаровска отсюда почти двести километров речного пути и сразу удрать на «большую землю» не удалось. Молчаливый начальник партии Федор Маркович Баглай по очереди вызывал всех в контору, молча же протягивал жалкий четвертной «на погулять» и какие-то ведомости, бланки и обходные листы. Баглай — мужик видный: здоровенный, лобастый, с тяжелым взглядом — с таким не поспоришь. На стенах кабинета для уюта и устрашения свободолюбивого экспедиционного сброда висят медвежьи и кабаньи шкуры, ожерелья из клыков и когтей, десяток топографических карт, безжалостно размалеванных маршрутами и пометами о количестве курева и продуктов, доставленных голодным изыскателям в тайгу.

Баглай, пожалуй, был прав, давая нам возможность приобщаться к цивильной жизни постепенно, чтобы не захлебнулись от избытка полузабытых впечатлений и порочных соблазнов. Что ж, покуролесить можно чуть погодя, а пока — отдых.

За полгода я значительно облегчил свою память от наслоившихся в ней событий и людей из прошлого. Обычно они улетучивались сами собой, но иногда приходилось выскабливать и уничтожать их усилием воли. И все равно они являлись по ночам, прорастали в снах диковинными сталактитами и сталагмитами, а рядом с ними тут и там зарождались наросты свежих впечатлений и видений, — голова упорно не хотела пустеть, образовавшиеся лакуны в памяти жизнь тут же заполняла грузом новых проблем.

Городская изжога от переизбытка новостей, от газет и телевизора в лесу незаметно проходит. Таежная жизнь погружает человека в сумеречную бездну минувших эпох, рушится и летит в тартарары конструкция из сводов и условностей, придуманных людьми для стадного существования. Дикая природа с треском раскалывает хрупкую интеллектуальную скорлупу, и из нее вдруг вылупляется мохнатое мурло с неандертальским оскалом. Этому существу, иногда довольно добродушному, совершенно безразлично, сколько законов напридумывал Ньютон, и сколько революций потрясли мир в двадцатом веке, потому что все это не имеет никакого отношения к окружающему миру, к чувству голода или ознобу от пронизывающего ветра. А другие чувства трогают таежника мало и до поры тихо дремлют. Пробуждение начинается после возвращения в цивилизацию, пусть даже к таким зачаточным ее формам, как амурские селения Троицкое и Джари образца последней четверти прошлого века. Или позапрошлого — какая, в сущности, разница.

Нет-нет, изменения налицо, — поверхностные. Со времен Арсеньева появились кирпичные здания райкомов КПСС, ВЛКСМ, сколько-то жилых домов в два этажа. Потрясало воображение и несусветное множество лозунгов-красавцев. Вся земля вокруг исполкома густо заросла деревянными щитами с приказами, призывами, диаграммами и соцобязательствами, мирно соседствовали «Доска почета» и «Доска позора». Наглядная агитация пестрела выразительными портретами передовиков-победителей, дебоширов и хапуг-браконьеров. И все бы ничего, но посторонний человек приходил в смущение, — почти все герои и антигерои носили одинаковую фамилию. Было, конечно, несколько Ивановых-Петровых, но все остальные назывались Бельды.

Позже я разузнал, что в дремучие времена, когда на месте Троицкого стояло гольдское селение Толчека, все родовые амурские племена исправно платили мзду пришлым китайцам, а клан Бельды, непонятно с какой стати, пользовался изрядными льготами. И тогда гольдские старейшины перехитрили вконец оборзевших рекетиров из Поднебесной и кинулись наперебой записываться из родов Перминка, Цоляцанка или, там, Кофынка в Бельды. Мудрые китайцы не заметили подлога и вскоре Бельды с фантастической скоростью «расплодились» по всему Приамурью. До наших дней сохранились и другие фамилии: Кялундзюга, Юкомика или Цзахсур, но Бельды — вне конкуренции. Но это я потом узнал о блестящей смекалке гольдов, а в тот день, разглядывая стенды возле исполкома, недоумевал. Выходило, что Бельды в Троицком больше, чем пресловутых Педро в Бразилии или Сингхов в Индии. Вот и на двери в аккуратный домик, пристроенный к исполкому, красовалась табличка с надписью: «Зав. библиотекой Элеонора Николаевна Бельды».

Библиотека — это то, что мне было нужно, хотелось поскорее приобщиться к культуре, прильнуть к животворному слову. В те годы хороших книг выходило немало, но купить их без хлопот могли только хозяева и гости кормушек-распределителей. С классикой было попроще, но книги, скажем, из серии «Мастера зарубежной прозы» оседали неизвестно где и у кого. В провинции же народ всегда трудился до седьмого пота, так что греться еще и у очагов культуры, в тех же библиотеках, было недосуг. В главном нанайском книгохранилище под присмотром симпатичной, даже эффектной библиотекарши лет тридцати пяти, классики стояли на полках плотным строем, но я стал копаться в груде пыльных, никем не читанных книг в самом дальнем углу библиотеки. Наконец, выбрал то, что мне было нужно, — «Степного волка» Германа Гессе и «Выигрыши» Хулио Кортасара. Здесь же терпеливо ждал своего читателя невиданный мною раньше редчайший пятитомник В.К.Арсеньева, изданный в Хабаровске, кажется, в конце сороковых годов. Жадничать я не стал и Арсеньева не тронул, доберусь когда-нибудь.

Приветливая Элеонора Николаевна, радуясь редкому посетителю, с удовольствием нагрузила бы мне целый чемодан хороших книг, но ее чрезмерная общительность так меня напугала, что я поспешил убраться в свой балок. Выглядела библиотекарша чистокровной, очень породистой нанайкой, но вызывали удивление ее светлые, в голубизну глаза и вьющиеся волосы цвета надраенной меди, а не привычной сажи. Хотя, чего тут изумляться, если в то время в исторической науке ходили упорные слухи, будто бы сам Чингисхан был голубоглазым блондином.

В Троицком мне надо было утрясти одно деликатное дельце. Несколько дней назад, еще на том берегу Амура, меня попутал бес, соблазнив поохотиться за ондатрами, и тут же попутал меня и охотинспектор, без лишних церемоний отобрав ружье. За незаконную охоту полагался штраф, но в карманах было пусто, откуда же в тайге деньги и что на них купишь? А сейчас — пожалуйста, сколько с меня причитается? Страж природы, с непреклонностью держиморды составлявший в тайге протокол, на самом деле оказался веселым малым и проявил завидное дружелюбие. Он без волокиты выписал квитанцию на червонец с копейками и тут же вернул мне зачехленную двустволку-ижевку. А еще выдал бесплатную путевку на утиную охоту и пожелал счастливого возвращения в Москву. Радушие охотинспектора до того меня тронуло, что на прощание я счел нужным расшаркаться:

У вас в Сибири...

Сибирь — это у вас, а у нас — Дальний Восток, — хмыкнул инспектор.

Я потом специально посмотрел атлас, действительно, от Омска или Новосибирска ближе до Москвы, чем до Сихотэ-Алиня.

В обнимку с ружьем и книжками я вернулся в балок и стал обдумывать дальнейшее житье-бытье. Черт его знает, сколько дней придется проторчать на базе, надо бы написать письма в Москву, что жив-здоров, из тайги вылез, скоро до Хабаровска доберусь. Нет, все-таки сначала лучше почитать «Степного волка», а потом уже все остальное. Не успел я раскрыть книгу, как в дверях появился вездеходчик Володя Русаков и стал соблазнять легким паром троицкой бани, дубовыми вениками и всем остальным, что полагается после бани.

Чтение книг пришлось отложить, баня после тайги почище Гессе и Кортасара будет. Праздной походкой мы направились в царство пара и неги, попутно знакомясь с местными достопримечательностями. Лодки и катера, лежащие кверху пузом у каждой калитки, — само собой, без них из нищеты не выплывешь. Уличный пейзаж веселили и разноцветные бочки вдоль заборов, вода здесь привозная, хочешь чистой водицы вдоволь, клади деньги на бочку. Водовоз — рубль в карман, в бочку воду льет, целых двести литров — упейся!

Домишки в Троицком странные, не то чтобы неказистые и убогие, но какие-то небольшенькие, под стать им бани-замухрышки. Можно было подумать, что хозяева таким манером экономят на дровах, но куда там: горы, настоящие монбланы из поленьев воздвигнуты во дворах, такие-то богатые залежи дров встретишь разве что в Туруханском крае или в северной архангельской стороне, — в память о погибельных морозах. И много лет назад, и сейчас лес, пополам с рыбой, греет и кормит местный народец, ну, еще с охоты какой-никакой приварок идет в общий котел.

Еще в те поры, когда на нанайской земле верховодили и заправляли финансовыми потоками китайцы, Михаилу Ломоносова осенило: «В северных земных недрах пространно и богато царствует натура, и искать оных сокровищ некому». В Сибири-то уже давно добрались до сокровищ, а на Амуре до сих пор некому копаться в недрах, поэтому продолжают брить таежную щетину — кедрачи и листвяки, да еще рыбу красную и белую из рек-речек выгребают бессчетно. И так — долгих сто пятьдесят лет, с той поры, как на Амуре объявились бородатые казаки и присоседились к гольдам, а те гостей гнать не стали, с русскими весело: вкусного хлеба много привезли, пригнали хороших лошадей и невиданной красы баб с русыми косами. Дальше — больше: про марксизм толково объяснили, магазины с водкой построили, клуб, тюрьму маленькую на первых порах. Русские шибко ушлые: кашу и самогон хоть из топора сварят, а рыбу так ни хрена и не научились ловить однако, и сохатого скрасть, соболя вытропить тоже не ахти получается. Чистые нанайские мозги запудрить, рыбу с пушниной перекупить-перехватить — на это они мастаки, а по охотничьей части недотепы — и-и-и, сколько их померзло-погорело в зимовьях по Сихотэ-Алиню, одно слово, слабаки.

Даже не верится, что все эти не только исторические, но и ничтожные мысли могут посетить голову во время обычной прогулки в баню. На Амуре вообще мыслям просторно, — разлетаются на все четыре стороны, а возвращаться не спешат. Так и подошли мы с пустыми головами к бане, где вместо горячего пара нас с Володей ожидал холодный душ: закрыта баня, все ушли на кетовую. Никто во время кетовой не желает обслуживать население, банщикам надо себя обслуживать — рыбу ловить.

Что тут делать, не идти же в клуб на какой-нибудь индийский фильм «Хамраз» или «Кашмир»? То-то и оно, что податься больше некуда, правда, в этот день показывали другой фильм — «Сангам», зато тоже индийский. А русскому кинозрителю что «Сангам», что «Кашмир» — один «Хамраз». Непонятно, куда нынче подевались амурные киношедевры из Индии, ведь когда-то наши женщины пролили над ними реки, целые Амуры слез.

Сеанс уже начался, но в зале чудом оставались свободные места, и мы с Русаковым, давя чужие ноги и извиняясь в темноту, протиснулись до заветных кресел. Бог мой, какие все-таки слабые нервы у наших соотечественников: главные герои «Сангама» еще только брали первые музыкальные ноты и делали робкие попытки пуститься в пляс, а зрительный зал уже погрузился в густые клубы табачного дыма — никто даже не попытался скрыть свое волнение. Некая дама, сидевшая слева по борту, стрельнула у меня «беломорину» и в нескольких словах пересказала содержание фильма вплоть до финала. Стараясь не поддерживать беседу, я не отрывал взор от экрана, но голос разговорчивой соседки показался мне знакомым, где-то я уже...

— Знаете, когда вы ушли из библиотеки, с почты принесли целую пачку новых книг, кого там только нет: Дос Пассос, Вольфганг Кеппен, Габриэль Гарсия Маркес. Приходите завтра, выбирайте что хотите.

Я молчал как рыба, но Элеонору Николаевну Бельды это ничуть не смущало. Рассказав о свежих библиотечных поступлениях, она плавно перешла на поселковые новости, потом на новости хабаровские, краевые... А на экране бесновалась в зажигательном танце уже целая толпа индусов, выдержать еще и это испытание было невмоготу, поэтому я «вспомнил», что забыл выключить утюг в вагончике и ретировался из клуба. Удивило меня то, что любезная библиотекарша не задавала никаких вопросов, неужели ей все обо мне известно точно так же, как и обо всех жителях поселка?

На улице меня догнал Русаков и принялся укорять, что, дескать, мое бегство от общества столь милой дамы выглядит по меньшей мере глупостью, вот если бы она беседовала с ним... Чего греха таить, Элеонора была из тех женщин, что могут воодушевить мужчину чрезвычайно, но я не хотел объяснять Володе, что собираюсь срочно писать в Москву длиннющее, полное искренних признаний, письмо, и вся моя нежность, все мои мысли давно обращены к дому. В общем, утро вечера мудренее.

База нашей партии со стороны смахивала на МТС или хоздвор захудалого колхоза. На пустыре с выжженной солнцем и бензином травой в беспорядке стояли полуразобранные тягачи, вездеходы и болотные трактора с широченными гусеницами, тут же валялись кабины и остовы грузовиков, груды искореженного хлама. На отшибе пристроились вагончики-будки для жилья, обитые ржавым железом, склады, столовая-кухня и «штабной» корпус для начальства. Единственным украшением серой картины был высоченный шпиль радиомачты с ажурным веером растяжек. Под стать общей серости и прозябание на базе — тоскливое и бездарное, когда вернувшиеся с маршрутов землепроходцы неприкаянно бродят от балков до кухни и обратно. А совсем рядом — под угором живет седой Амур-батюшка, с другой, южной стороны в тесноте громоздятся отроги Сихотэ-Алиня, в которых не с архейской ли эпохи течет другая, параллельная человеческой, жизнь. Неподалеку от Троицкого перед впадением в Амур сливаются горные реки Манома, Хавалген и Анюй, по распадкам пасется вольная животина, на склонах хребтов живут вековые кедрачи и густые дубравы, птицы и белки не успевают перещелкать все орехи, а кабаны — все желуди. Мильярды комаров, так и не испив звериной и человечьей кровушки, падают с неба и устилают ковром землю. Бывает, над тайгой пронесутся жуткие пожары, спалят море леса и целые селения. В конце 70-х годов дотла сгорели деревни Бихан и Нюра (кажется, не по первому разу), люди едва успели выскочить из домов и отсидеться в болотах. А через несколько лет на месте горельников вылезает такая жирная зелень, что пожары остаются только в преданиях и газетных хрониках.

Охотничьи просторы здесь не знают границ, но для меня охота в незнакомой тайге была заказана — это не моя охота. А вот утиная путевка жгла карман, в конце концов, за утками не надо карабкаться в горы. Я взял в геокамере буссоль размером с консервную банку и самый большой бинокль (похоже, не морской даже, а океанский), еще выпросил в спецчасти мечту диверсанта — подробнейшую топокарту, на которой не были указаны разве что заводи, где сидят утки.

Мое появление в охотничьем костюме и снаряжении привлекло на базе и в Джари всеобщее внимание, наверное, точно так же в Тарасконе провожали на охотничьи подвиги знаменитого Тартарена. Детишки просили поглядеть в бинокль, клянчили патроны и цеплялись за ружье и командирскую планшетку, а нанайцы-охотники, не боявшиеся медведей и тигров, почтительно здоровались и поспешно закрывали калитки своих палисадников. Легкая дымка тщеславия стала туманить голову, и я не без гордости шествовал по улице, держа курс на запад, к горе Маяк, от подножия которой к Амуру тянулись болотистые старицы и кривуны — вся утка сидит там!

Уже на выходе из деревни меня нагнал «уазик» и, подняв клубы пыли, лихо развернулся прямо перед носом. Начальник партии Федор Маркович Баглай изъял у меня сверхсекретную карту, а сопровождавший его сержант милиции Сергей Митрофанович Бельды отнял двустволку, — с незачехленным ружьем шататься по деревне нельзя, здесь тебе не Чикаго. Охотничий поход закончился бесславно.

Для возвращения в балок я предпочел людной и шумной улице Джари лирическую прогулку по неприметной, не лишенной интимности тропинке вдоль Амура. Слева — великая река, справа — огороды, а по-деревенски сказать, зады. Чем черт не шутит, вдруг путешественник Арсеньев когда-то тоже ходил по этой тропинке, почему бы и нет? Предположим, его чем-то обидел ботаник Нума Августович Десулави, и Арсеньев решил побыть в одиночестве, прогуляться по берегу Амура, успокоить нервы. А ведь я в некотором роде был продолжателем дела великого топографа Арсеньева, я тоже значился в офицерах и закрывал белые пятна на карте России, плавал и лазал по тайге его маршрутами. Но вот вопрос: мог ли троицкий урядник, даже вместе с исправником, отобрать оружие у Владимира Клавдиевича, у Арсеньева-то, или полицейские знали, что тот водил дружбу с губернатором Унтербергером? Сдается мне, Арсеньев мог сам отобрать оружие у кого угодно, невзирая на чины и лица. Да, есть отчего позавидовать путешественнику в старой России.

Лекарственные средства для врачевания чувства позора или тяжелого фиаско хорошо известны со времен Арсеньева и даже еще раньше. А желающие разделить горе всегда найдутся. Тут тебе и вездеходчик Русаков, тут тебе и сердобольные бичи, вечно ошивающиеся при базе, при магазине, при кухне, — неважно где, но всегда при ком-то. У любого бича есть своя история, чаще всего насквозь фальшивая, но непременно сентиментальная или трагическая. Один скрывается от якобы полоумной жены, а заодно от алиментов, другой, оттрубив «ни за что» пять лет лагерей, якобы боится возвращаться домой, в Магадан («объявили» меня, кроме шила в бок ждать нечего»). Есть и «свеженький» бичик, — полгода пахал на трелевке леса, деньжищ огреб немерено, но до родной калмыцкой степи так и не добрался («раскрутили меня под ноль, как дешевку, на все бабки выставили»). Отдельной статьей идут бывшие военные, ИТР и творческая интеллигенция. Вот, к примеру, заслуженный бичара, в прошлом летчик-истребитель, он же после болезни — авиатехник, после аварии — кладовщик, после растраты — сторож в Доме офицеров, после драки с начальником гарнизона — никто, или бич, это уж кто как назовет.

В кино бичей показывают беззубыми сифилитиками, безвольными и склонными к паранойе. Это киношники не в ту степь заехали, перепутав бичей с бомжами. Среди настоящих бичей встречаются румяные Добрыни Никитичи, зубные техники с золотыми зубами, погоревшие на золотишке же, философы в белых рубашках и такие мастера на все руки, что в любом деле или на стройке идут нарасхват, — только бы не сорвались, не вошли «в штопор». Жаль, что сейчас какой-нибудь Валерий Комиссаров вместо насквозь лживых или наивных, словно малые дети, персонажей не приглашает в «Мою семью» настоящих героев-бичей, живущих «своей семьей». Отмыли бы, рюмашку для красноречия плеснули — и вперед — на ток-шоу.

Как бы то ни было, но распить бутылку-другую с бичами занятно и необременительно, особенно, если эти господа «с понятием» и не становятся назойливыми. Как раз такой случай произошел со мной после несостоявшейся охоты, когда вдоволь наговорившись, трое бичей покинули балок, оставив меня, Володю-вездеходчика и радиста базы Васю Бельды в глубоком раздумье.

Кто из наших соотечественников, положа руку на сердце, признается, что он хотя бы раз в жизни не попадал в невыносимую, подчас драматическую ситуацию, когда в самый разгар гулянья внезапно, как гром среди ясного неба, лопаются все иллюзии и меркнут краски жизни, потому что больше нечего выпить. Все прошли через тяжелое испытание, когда пустота бутылок и жизни буквально оглушает, и не надо лукавить и кривить душой, в конце концов, это просто неприлично, мы же интеллигентные люди.

Сейчас живительные источники бьют фонтанами из каждого ларька и на каждом углу, поэтому трудно представить, что было время великой засухи и форменного издевательства над пьющей братией. Боже упаси, мы-то алкашами себя, разумеется, не считали, но так хотелось продлить непринужденную беседу, этакую легкость общения, когда ясность мысли не уступает прозрачности изящных фраз и оборотов, когда не требуется намеков и даже полунамеков. В самом деле, что за прелесть этот радист Вася Бельды, предлагающий не останавливаться на достигнутом и сейчас же, без отлагательства, продолжить праздник души. Но ведь уже поздно, магазин закрыт! Не проблема, можно нанести визит Элеоноре Бельды. А удобно ли? Так мы без задней мысли, как будто невзначай, просто так, ну как это иногда бывает...

В домашней обстановке Элеонору Николаевну звали Элен или еще проще — Эля. Частенько у нее собирался весь цвет троицкого столичного общества: завсегдатаи и командированные людишки, нанайцы, русские и хохлы — настоящий интернационал. Публика чрезвычайно пестрая, тут тебе и степенный леспромхозовский десятник в костюме с галстуком-селедкой, тут и распоследний бичара, тоже в костюме, но сильно помятом и надетом на голое тело или в дорогущеи куртке японской фирмы «Чори» с оторванным рукавом. Наиболее респектабельные мужчины были без трехдневной щетины и вместо жуткого «Дымка» курили «Столичные» или ленинградский «Беломор». Захаживали к Элен и женщины из местного бомонда, главным украшением которых были шикарные мохеровые шарфы павлиньих расцветок, свитые узлами на головах.

Профессию хозяйки и ее пристрастия выдавали, конечно, книги, заполонившие в довольно просторном доме все свободное пространство. Читала Элеонора много, по всей видимости, отдавая предпочтение поэзии серебряного века. Особенно это бросалось в глаза, когда она, трогательно играя роль светской львицы, куталась в цыганскую темно-вишневую шаль и, поджав ноги, забивалась в угол дивана. Иногда она, совсем уж по-декадентски, выставляла наотлет пальчики с дымящейся папиросой, — ни дать ни взять, бестужевская курсистка, поклонница Бальмонта и Блока, или того хуже, какая-нибудь Зинаида Гиппиус. А еще, отбросив жеманность, Эля Бельды, выпускница института культуры, недурно играла на домре небольшие музыкальные пьесы и приторговывала дешевым портвейном-бормотухой, взимая крохотные комиссионные. Женщиной она была незамужней, расходов немного, поэтому для коммерции ей вполне хватало пары-тройки бутылок, купленных днем «в центре», весь навар — рубль, на чай-сахар для гостей больше уйдет, какая уж тут выгода. Зато дом никогда не посещала вечная подруга одиноких женщин — дама по имени скука, с кислым выражением лица и в побитом молью платье.



 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить