Артемий «богач» | Печать |

Опочинин Евгений Николаевич


В прескверное весеннее утро началось моё знакомство с Артемьем. Забравшись спозаранку в шалаш, верстах в трёх от дома, я терпеливо дожидался вылета токовиков, но дождался только того, что поднялся ветер, холодный, пронизывающий, и пошёл дождь вперемежку с так называемой крупой. Окоченев от холода, в мокрой одежде, я вылез из шалаша, перекинул за спину ружьё и, еле передвигая ноги, потащился домой. Неприветливо смотрел в это непогожее утро весенний пейзаж: голые деревья уныло качались и пощёлкивали обледеневшими ветвями, бурая поверхность полян рябила белыми пятнами выпавшей крупы. Только что начинало светать, а в деревне, лежавшей в стороне от моего пути, уже кое-где мигали огни. Я хотел свернуть туда и погреться на перепутье, как прямо передо мной из-за рядовика блеснул огонёк в заброшенной усадьбе Сазоновке, и мне припомнилось, что там недавно поселился новый сторож родом, как говорили, не то туляк, не то орловец, получивший почему-то в народе прозвище «богача». Усадьба была ближе, да притом и по дороге, и я решительно пошёл на огонь, раздумывая, где бы мог поместиться сторож. Жилых построек в Сазоновке, я знал, было несколько, но едва ли хоть одна из них годилась для жилья. «Неужели он поселился в доме? — спрашивал я себя, припоминая большое каменное здание с просторными комнатами и двусветной залой, где в старые годы мне приводилось бывать за всенощной, когда в усадьбу приносили чудотворную икону из ближнего монастыря, и мне словно жаль становилось старого помещичьего дома. — В «людской» жить нельзя, — рассуждал я, — она совсем развалилась. Вот разве в «канцелярии», устроенной в старой баньке, хотя и она очень уж ветха...». Дойдя до усадьбы, я убедился, что последнее предположение моё было верно: сторож действительно жил в «канцелярии», собственно, в одной её половине, представлявшей низенькую конурку аршин пять в длину и столько же в ширину. Когда, толкнув дверь, я вошёл в конурку, с старинного кресла, очевидно, прежнего «барского», найденного где-нибудь на чердаке или в сарае, поднялся мужик в синей домотканой рубахе, завязанной у ворота тесемочкой, и спросил:

— Кто это тут? Кого Бог дает?

Я поздоровался и назвал себя, объяснив, что зашёл погреться.

— Озяб в шалаше-то, с ночи забрался, да вот и не высидел, — сказал я.

— Как, чай, не озябнуть, милый человек, вишь — стужа какая!

— Ну, а ты тут как живёшь, на новоселье-то? — спросил я, чтобы нарушить наступившее молчание, и, посмотрев на чёрные от копоти со сквозными «на волю» щелями стены «канцелярии», добавил: — Холодно, чай?

— Что ты, милый человек! Какое холодно! Святло, тяпло, умирать не надо... Вот как хорошо!

Я сначала думал, что мой хозяин шутит, добродушно смеётся над своею квартирой, но нет: в голосе его слышалась искренность, и в глазах отражалось видимое удовольствие.

— А в щели разве не дует? — спросил я.

— А на воле-то втрое дует, — не задумываясь, ответил Артемий.

— Ну, а свет-то какой же от этой мигалки? — кивнул я на керосиновый ночник без стекла, нестерпимо коптивший на убогом столе.

— А с лучиной-то нешто лучше? Тут тебе и дым глаза ест, и уголья падают — того и гляди пожару бы не было. А ланпа — то ли дело: ни угля, ни дыму, только вот дух от её, да и то самая малость...

«Что за притча? — подумал я. — Это какой-то философ, и народ не ошибся, дав ему своё прозвище: он действительно «богач»...» Разумеется, я не стал разубеждать Артемья в удобствах его жилья. Он, однако, заинтересовал меня, и я решил узнать его поближе, так что, когда мой хозяин захлопотал с чаем, я не стал отказываться.

— Что же мы так-то сидим? Баба! А баба! Уставь самовар! — приказал он кому-то, подняв голову к печке, на которой под самым потолком виднелась груда какого-то тряпья. — По яичку сварим,— радушно добавил он затем.

Тряпьё зашевелилось, из-под него вылезла «баба», еще не старая женщина, и, повязывая на ходу платок, сняла с шестка жестяной самовар и начала вытрясать из него уголья над лоханью.

— Целую четвертку чаю купил, — хвалился между тем Артемий, — теперь до осени хватит...

— Неужели до осени? — удивился я. — Ну, а не хватит, так еще купишь. Ты сколько получаешь-то?

— Да как сказать — сколько? Коли все-то в деньги сосчитать, так много выходит. Первое — дрова, ну, хошь ежели не дрова, так сучья — это всё едино; второе — карасин, этого добра забор в лавке вольный, жги сколько хошь; бывает, фунта по два в неделю выходит, а то и более. К этому ещё две красных и четыре бумажки жалованья.

— Что ж? Это хорошо. Ведь это выйдет около 300 рублей в год, — заметил я.

— Как около трех сотен? — изумился Артемий, а потом принялся добродушно хохотать.

— Ха-ха-ха! — заливался он, тряся седеющей головой. — Вот те на! Да куда ж бы мне деньги-то девать, когда бы я триста в год получал? На что мне? В купцы бы надо выходить только разе! Ах, милый человек, это я в год-то получаю 24 рубля, а не в месяц! И то слава Богу! На всё достает, вот и чаишком балуемся...

В разговорах просидели мы с Артемьем за чаем часов около двух. Был уже белый день, когда я пошёл домой, напутствуемый радушными приглашениями «богача» не забывать напередки и заходить с охоты. Помню, целый день потом мне, как живой, представлялся Артемий с своими большими печальными глазами и какой-то особенной, ласковой улыбкой.

Я забыл сказать, что «богач» был почти старик; судя по его согбенной фигуре, седеющим волосам на голове и бороде, ему было уже лет под шестьдесят. С этой поры редкий день проходил без того, чтобы я не повидался с Артемьем, меня словно тянуло посмотреть на его убогое довольство, послушать смиренных восхвалений его житья, к тому же у нас оказалась общая страстишка: «богач» был страстный охотник и по целым ночам пропадал на глухариных токах, хотя охота его была не добычлива: во всю жизнь он убил одного токовика, причём считал это таким событием, что со всеми подробностями повторял рассказ о нём чуть не каждый день. Случалось мне вместе с ним ходить на охоту на тетеревиные тока. Только в шалаше он сидеть не любил, а охотился больше с подхода. Бывало, сидит где-нибудь за кустом и бьёт в тетерочий вабик, кругом шипят и злятся токовики, а близко не подлетают. Целые часы высиживает так Артемий, зябнет, бывало, дрожит в своём рваном зипунишке, а спросишь: «Что, озяб?» — он непременно скажет:

— Полно, милый человек, где тут озябнуть? Смотри, благодать какая — зимой экая ли стужа, да и то не зябну! Одежа у меня, слава Богу, ничего...

На неудачу своих охотничьих попыток он не жаловался никогда. Просидит несколько часов зря, иззябнет весь или проходит весной ночь по топкому сосновому болоту, измучится, вернётся с пустыми руками и доволен: не только не жалуется, а еще похваливает охоту.

— Ничего, — говорит, — хорошо походил и игры наслушался вдоволь. Хорошо!

— А что ж ничего не убил-то? — спрашиваю, бывало, я Артемья.

— Стало быть, час не пришел, — ответит он с своей ласковой улыбкой. — Эх, милый человек! Не одному только человеку, и птице всякой, и зверю свой час положен...

Минула весна, и мне волей-неволей пришлось надолго уехать из деревни. Снова попал я в родные края только через два года. Стояло жаркое, сухое лето. Во всей стороне молились о дожде, которого не было больше месяца. Душные безросные ночи, с самого утра какая-то не то мгла, не то лёгкая синяя дымка в воздухе, совершенно неподвижном, как будто замершем навсегда, нагоревшее безоблачное небо не сулили ничего доброго и впереди. В довершение беды начались лесные пожары; днём, бывало, во всех сторонах над синеющей полосой лесов поднимаются тёмные клубы дыма и, расходясь высоко в небе, принимают причудливые формы облаков, а ночью на горизонте, словно гигантские костры, широкими полосами светятся зарева. Горели частные и казенные дачи, и народ по нескольку деревень сразу целые дни проводил на пожарах, упуская дорогое время сенокоса.

Недели две после приезда я не видал Артемья: почти все время я проводил на пожарах, и побывать у него было некогда. Из расспросов соседних мужиков я узнал, что Сазоновка перешла в собственность банка, в котором была заложена, и что Артемья банк «ограничил», т.е. наполовину убавил ему жалованья, но что он по-прежнему не жалуется, а «дерет корьё» и плетёт лапти на продажу. Те же мужики рассказали мне, что у Артемья родился мальчишка.

— «Богач»­то, — передавал мне один словоохотливый сосед, — жалеет мальчишку просто страсть как, пуще матки. Сам с ним и нянчится по целым ночам...

Наконец, однажды, когда горела лесная дача, принадлежащая к Сазоновке, я снова встретился с Артемием... В этот день, необычайно жаркий, но с большим ветром, пожар охватил огромное пространство, огонь перебрасывало верхом, и канавы не помогали. Воздух был насыщен дымом, нестерпимо пахло горелым торфом; дым был, очевидно, и в верхних слоях атмосферы, так как солнце казалось круглым кроваво-красным диском, словно через закопчённое стекло. Мне хотелось узнать, насколько приблизился пожар к моей меже, и я пошел по только что вырытой широкой канаве, пересекавшей Сазоновскую дачу, которая горела. В левой руке, на расстоянии шагов трехсот от канавы, уже бушевало пламя. С треском и рёвом взрывалось оно на вершины стройных елей, мигом охватывало сухоподстойник, шумело в зелёных ветвях молодняка, ползало по дымящейся земле. А в правой руке, за просекой, стоял спокойно и величаво ещё нетронутый, но уже обречённый строевик, чуть пошевеливая верхушками при набегавшем ветре. Впереди слышались ауканье и многоголосный говор. Скоро показался и народ, работавший на канаве и рубке широкой просеки. Пёстрою лентой красных, синих и белых рубах вытянулись мужики, копавшие внаклонку; со стороны огня бабы очищали от сухой травы и сучьев берег канавы и разравнивали на нём землю. Проходя линию копалей, я приостановился, чтобы порасспросить, далеко ли подвинулся огонь в глубь дачи и успеют ли перехватить её уцелевшую часть новой канавой. Несколько мужиков, к которым я обратился, оставили работу и оперлись на заступы. Прямо перед собой я увидел Артемья. Он мало изменился: по-прежнему печально и кротко смотрели его большие глаза, только свесившаяся на лоб прядка волос была почти совсем бела. Он сразу меня узнал и обрадовался.

— А! Охотник! — приветливо проговорил он мне, протягивая заскорузлую руку. — Здорово ли поживаешь?

— Ничего, — сказал я. — Ты как?

— А что мне делается? Хорошо живу, нечего Бога гневить, в достатке...

— Светло, тепло, умирать не надо? — спросил я шутя.

— А и памятлив ты, видно! Ишь, припомнил, как я летось тебе сказывал, — сказал со смехом Артемий и, заметив, что другие мужики снова приступили к работе, согнувшись, налёг на заступ.

— Что не зайдёшь? Я бы те выводки указал,— проговорил он, приподнимая голову и продолжая копать. — Повадно у меня теперь, хорошо! Цветов в саду — страсть! Там и чай пьем...

— Говорят, у тебя мальчик родился? — спросил я.

— Уж и не говори! Такая-то мне радость теперь, такая повада, что из дома бы не ушел. Я и за охотой теперь не хожу — все с им. И забавник же, я те скажу, просто прокурат, одно слово! — оживляясь, рассказывал Артемий. — Уж ходит...

— Эй, мужики, ступайте вперёд, дальше на просеку, здесь и бабы докопают. Бабы, на канаву! — прервал мой разговор с «богачом» подошедший урядник.

Мужики воткнули осторон канавы заступы и пошли по просеке в глубь леса. Поплёлся за ними и Артемий. Я поворотил по направлению к дому, раздумывая по дороге о только что встреченном «богаче». Вспомнилось мне изречение, сказанное как-то в разговоре на охоте, что «всякая радость, всякое богатство в самом человеке — сумей только их найти». «Вот, — думал я, — он их по-своему и находит: родился ребенок — другой бы в его положении стал жаловаться, а ему радость. Жалованья убавили наполовину, рубля-то в месяц другому на один сухой хлеб не хватит, а у него и тут «достаток», и тут «слава Богу».

Мой мысленный монолог прервал раздавшийся назади треск падающего дерева и вслед за тем какой-то словно испуганный крик многих голосов. Не знаю почему, но меня потряс этот крик, и сердце моё замерло, как бы в предчувствии беды. Я бросился чуть не бегом назад к только что оставленной артели. Когда я подходил к концу просеки, навстречу мне попался мужик в красной рубахе, бежавший, размахивая руками, по краю канавы.

— Что там такое? — не без трепета спросил я его.

— Да вон черти-то — дерево на народ повалили! Будто слепые!.. Хорошо ещё отбежать успели, а одного старика маленько-таки придавило...

— Кого же? Кого? Откуда? — почти закричал я в страшном волнении.

— Артемья «богача» вершиной пришибло, да не больно шибко, выживет! — крикнул мужик и снова пустился по направлению к опушке.

Когда я подошел к месту, где случилось несчастье, я застал там толпу мужиков и баб, наклонившихся друг из-за друга к чему-то лежащему на земле. Протискавшись сквозь эту живую стену, я увидел Артемья: бедный «богач» лежал неподвижно рядом с вершиной огромной елки, которой его пришибло. На его белой холщовой рубахе, на груди и боках виднелись тёмные пятна.

Он не стонал, не охал, только как-то пожимался, словно от холода. Бледное лицо его резко выделялось на темно-зелёном фоне хвои... Окружавшая толпа стояла совсем тихо; даже бабы и те разговаривали шепотом.

Через несколько минут подъехал в телеге мужик в красной рубахе, тот самый, что попался мне навстречу. Наскоро сделали подстилку в телеге из еловых веток, уложили на них Артемья и повезли в Сазоновку. С ним поехал тот же мужик, а за телегой пошла какая-то баба.

Вечером я пошел навестить Артемья. Он лежал совсем «собранный» в белой чистой рубахе на лавке под образами. Рядом с ним на знакомом мне старом кресле копошился мальчик. Он дёргал отца за бороду и нетерпеливо кричал что-то на своём неизвестном языке. Слышно было несколько раз подряд повторяемое слово: «де», «де», может быть, попытка говорить: «деда».

А Артемий лежал, пожимаясь, будто от холода, как и раньше. Глаза его были открыты, и на лице блуждала прежняя улыбка. Он зашевелил головой, когда я вошёл, и беззвучно задвигал пересохшими губами. Грудь его поднималась часто и неровно...

Вернулся я домой с грустной уверенностью, что видел «богача» в последний раз... Однако, оказалось, я ошибся: мужик, предсказавший на пожаре, что он выживет, был прав: провалялся Артемий довольно долго, но через шесть недель сломанные ребро и ключица, при помощи деревенской костоправки, срослись, а еще через неделю он уже повествовал мне о том, как он «добыл» своего единственного тетерева:

— Иду это я, милый человек, и вижу: на полянке в междулесье ба-альшущий поляш сидит... Сидит он, нахохлившись, траву щипит. Ну, думаю, ладно. Приложился я — и прямо у голову. Вот принес я его домой и бросил бабе: «На, говорю, ужарь!» А дело-то было под праздник... Хорошо!

— Что хорошо­то, Артемий? — спросил я.

— А всё хорошо на свете, милый человек! — ответил мне старик и, взглянув на безоблачное небо, добавил с своей всегдашней задумчивой улыбкой: — Святло, тяпло — умирать не надо!

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить