Мои тропы сквозь дымку времени | Печать |

Черникин Евгений Михайлович


Родился я в 1928 году на Луганщине, но вскоре наша семья переехала в Таганрог, а затем в Пятигорск, где прошли мои детство и юность. В 1936 г. трагически погиб мой отец, и мы с маленькой сестрой остались только с матерью. Она работала машинисткой, её зарплаты едва хватало, чтобы свести концы с концами, но позднее весь довоенный период вспоминался только как счастливый. С августа 1942 г. по январь 1943 г. город был оккупирован фашистами. Мне исполнилось уже 14 лет, и я, как большинство сверстников, мечтал попасть к партизанам, но получил повестку на биржу труда, откуда меня направили подсобным рабочим в термический цех мотороремонтного завода... Не буду здесь описывать страшные впечатления тех лет — массовые расстрелы евреев, бомбежки, непосильный труд, постоянный голод, который мучил нас и в первые послевоенные годы. Приходилось чуть ли не ежедневно ходить за 15 и даже 25 км на огороды — к посевам кукурузы, подсолнечника и фасоли, чтобы поддержать жизнь нашей семьи, таскать валежник со склонов Бештау и от подножий знаменитого Машука за 5-7 км, слушая песни птиц и присматриваясь к жизни леса... Иногда удавалось немного подработать во время каникул.

С детства мною владели три страсти — к природе, странствиям и чтению. В годы войны и разрухи библиотеки были разграблены, но мы обменивались книгами, доставая их где только возможно. В школьные годы я упорно отдавал предпочтение литературной классике и книгам о животных, что и привело меня после окончания десятилетки в 1948 г. в Московский пушно-меховой институт на факультет охотоведения. Первый студенческий год при мизерной стипендии был для меня очень тяжелым. Но на следующее лето посчастливилось попасть в экспедицию, которая под руководством доцента Сергея Дмитриевича Перелешина отправилась в дельту Амударьи для бонитировки ондатровых угодий. Путешествия по Аралу и в тростниковых зарослях Амударьи, кишевших разной живностью, остались в памяти навсегда. Контрасты между бесплодной пустыней и зарослями водной растительности; отмели, казавшиеся розовыми от стай пеликанов; изобилие рыбы... Можно ли было тогда, ночуя в пологе под гул комаров, вообразить себе нынешнюю трагедию Арала, превращённого людьми в отравленный сохнущий водоем?

...Помимо массы впечатлений, мы получили и небольшие средства, облегчившие дальнейшую жизнь, которая оставалась в то время нелегкой. Иные студенты подрабатывали в Подмосковье с помощью своих фотоаппаратов, подчас совмещая это с охотой. Во время же учебных и производственных практик нас как бы учили плавать, просто бросая в глубоководье...

Среди студентов-охотоведов МПМИ преобладали молодые романтики, стремившиеся увидеть дальние уголки страны, но вместе с тем и жаждущие заработать. Посылали нас в самые труднодоступные места, почти не обеспечивая материально. Мне довелось побывать в таёжных краях — Красноборском районе Архангельской области на притоках Северной Двины, а осенью 1952 г. с однокашником Ю.Русовым мы были направлены на территорию дальнего Кондо-Сосвинского заповедника, который за год до этого волевым решением правительства был ликвидирован. Нам предстояло провести учёты численности соболей в бассейнах рек Есс и Ух — правых притоков Конды. Со мной было лишь полученное на кафедре ружьё, у которого оказался скрытый дефект; не имелось зимней одежды и обуви, а ведь предстояло преодолевать огромные таёжные пространства, подчас неоправданно рискуя жизнью. Есть что вспомнить и о чём рассказать на старости лет про архангельские и кондо-сосвинские странствия...

Под влиянием лекций Елены Дмитриевны Ильиной, автора книги «Островное звероводство» (Командорские острова), я при распределении по окончании института, не задумываясь, согласился работать на острове Беринга в должности зоотехника. Если бы не трудности работы с тогдашним директором Командорского зверосовхоза Н.Н.Пановым, отличавшимся диктаторскими замашками и стремившимся сделать все дела своими руками, я бы пробыл на островах не два года, но гораздо больше. Природа здесь поистине удивительна, места столь необычны, что каждый испытает потрясение, впервые увидя и скалистый островок Арий Камень, и плоский остров Топорков, и, наконец, сам остров Беринга. Его сухая кочковатая тундра, поросшая шикшей, почему-то напомнила мне чайные плантации Аджарии, какими их рисовали на пачках грузинского чая. На берегу, у поселка Никольское, среди огромных китовых рёбер и позвонков, навалены груды морской капусты. В марте застоявшиеся за зиму коровы выходят на берег и медленно пережёвывают эти коричневые ленты водорослей... Летом здесь нередко прямо из окон можно было видеть фонтаны небольших китов, вблизи островов часто встречались стаи касаток, иногда на берег выбрасывало туши мертвых клюворылов...

Очень запомнились мне и местные жители — алеуты — невысокого роста, коренастые, черноволосые, смуглые. Монголоидные черты выражены у всех по-разному из-за смешения местных людей с различными приезжими. При первой же встрече с В.Ладыгиным, секретарём местной парторганизации, я обратил внимание на его профиль, напоминавший типичного индейца (оказалось, что отцом Ладыгина был эстонец). Алеуты хорошо приспособлены к местным условиям, их стихией был морской зверобойный промысел, однако, они прекрасно управляли собачьими упряжками, охотясь на одичавших северных оленей. Спокойные, уравновешенные по характеру люди, они имели лишь один недостаток — склонность к алкоголизму, впрочем, присущую всем островитянам без исключения. Питаясь в основном мясом и рыбой, добываемыми здесь же, местные жители тратили все свои довольно скудные заработки на спиртное. Только на промысловых участках они как бы отдыхали от него...

Много необычных впечатлений получил я при первой поездке с В.Ладыгиным на собачьей упряжке на юг острова Беринга. Снег был уже глубокий, собаки проваливались, но, когда мы спрыгивали с нарты, они так рвались вперед, что мы не поспевали за ними в своей тяжёлой одежде. Вконец измотанные и промокшие, мы ночевали в какой-то избушке, развесив мокрые свои вещи вокруг горячей печки... Вспоминаются мне и колоссальные птичьи базары на юге островов Беринга и Медном, где тысячи птиц, словно мошкара, вьются на фоне грандиозных скал.

...Совхоз совмещал островное звероводство с клеточным, имел молочную ферму из 30 коров, лошадей, ездовых собак, а также гусеничный трактор и грузовик. Островное хозяйство включало охрану и эксплуатацию котиковых лежбищ и вольное разведение голубых песцов. Этих зверей, свободно живущих на острове, приучали брать подкормку в кормушках, которые в период промысла становились ловушками. Пойманных песцов осматривали (бонитировали), лучших оставляли на племя, подстригая им хвосты, а всех остальных забивали. Но, несмотря на высокую плодовитость песцов, эта отрасль не приносила прибыли, поскольку при местной мягкой зиме мех у зверей не успевал отрасти и «вызреть». Кроме того, песцы страдали от чесотки и железницы, видимо, завезенных сюда с лошадьми, высока была и смертность молодняка (выход щенков на самку в целом около одного). Совхозу пришлось заняться клеточным разведением песцов, но и это дело натолкнулось на массу трудностей. Не хватало клеток, не был построен холодильник для хранения кормов, но особенно тяжело было обслуживать открытые клетки в период сильных зимних ветров, когда пурга за несколько часов превращала всю ферму в огромный сугроб, и работницы изо дня в день перебрасывали чуть ли не тонны снега, чтобы только накормить зверей. Начались непонятные заболевания и другие невзгоды...


Забой котиков на о.Беринга. 1954 г.
Забой котиков на о.Беринга. 1954 г.


Рентабельным было только котиковое хозяйство, но и здесь допускались промахи. Так, завезли однажды соль низкого качества и вся драгоценная продукция из котиковых шкур оказалась испорченной. Поскольку завозили грузы и продукты на острова один раз в год, исправлять такие ошибки было очень трудно. В Москве-то все представлялось совсем иначе!

На Командорах я встретился с двумя прекрасными людьми, моими коллегами, охотоведами Сергеем Владимировичем Мараковым и Олегом Николаевичем Даниловым. Мараков был зоотехником на острове Медном, но основное внимание уделял изучению, фотографированию и коллекционированию птиц. Позднее он стал известным учёным, автором прекрасных книг о Командорах. О.Н.Данилов занимался разведением каланов в неволе, сталкиваясь при этом с рядом технических трудностей.

...Из­за разногласий с директором мне пришлось уехать и приняться за поиски новой работы. Помнится, имелась вакансия научного сотрудника в Якутском отделении ВНИИОЗ (Институт охотничьего хозяйства и звероводства), но там не предоставляли квартиру, а ехать зимой в Якутск с женой и малой дочерью на руках, не имея надежного жилья, было бы неразумно. И тогда, по совету коллег, я пошел в Минздрав, в отдел особо опасных инфекций, руководивший сетью противочумных учреждений. В итоге встретил 1956-й год в должности зоолога Небит-Дагского противочумного отделения.

Свой первый полевой сезон в Туркмении я провел в отряде, задачей которого было истребление грызунов в потенциально опасном очаге чумы, где ранее уже отмечались эпизоотии. Для уничтожения грызунов (переносчиков чумной инфекции) применялся фосфид цинка — порошок черного цвета со специфическим запахом, которым обрабатывали зёрна пшеницы, создавая отравленную приманку. Для её изготовления надо было использовать растительное масло, но его в целях экономии стали заменять автолом. В качестве инспектора я должен был определить численность грызунов до и после обработок, от этого зависела и зарплата рабочих. Но использование автола уменьшало привлекательность приманки, а вместе со снижением эффективности затравок, падал заработок, возникали разные неприятности.

Три года я проработал в Небит-Даге, обследовал и Красноводское плато вплоть до Кара-Богаз-Гола, и Узбой, древнее русло Амударьи, пересек Западные Каракумы и массив Чильмамед-Кум. Вдвоём с техником-зоологом и двумя вьючными ишаками мы поднимались на хребты Большой и Малый Балханы, проверяя гипотезы об источниках страшной болезни. Работая в медицинской системе, мне пришлось закончить курсы специализации при Среднеазиатском противочумном Институте. Работа приносила удовлетворение, но трудно было привыкнуть к жаре, хотя в пустынях немало подлинной красоты, здесь свой особый своеобразный мир.

И вот однажды, приехав во время отпуска в Москву, я узнал, что планируется восстановление закрытого в том же роковом 1951 г. Кроноцкого заповедника. В отделе заповедников Главохоты РСФСР дали согласие на мою там работу, и вскоре я уехал на Камчатку вместе с Ф.А.Чернышёвым, назначенным туда директором. В августе 1959 г. мы прибыли в поселок Жупаново, что в трёх километрах от заповедных границ. Новая жизнь началась на пустом месте. Вскоре катер отвёз меня в бухту Ольги, откуда я перебрался в поселок Богачёвка. Здесь приняли на работу наблюдателем прежнего лесника Жупановского лесничества Рыжова, который помог мне обосноваться на зиму в посёлке геологов. На территории заповедника в то время работала большая геолого-разведывательная и геофизическая партия. Рядом с поселком, в долине реки Богачёвки, из-под склона сочилась нефть, стекая в речку. Об этом давно знали охотники, а теперь за поиски взялись геологи, охватив своими изысканиями большую площадь. Такое странное сочетание в то время было реальностью, заповедник существовал лишь формально, у него — в отличие от геологов — не было никакой техники и средств. Даже лыжи нам с Рыжовым пришлось делать самим, причём меня постигла неудача, пришлось ходить на спортивных... С первой же оказией я вылетел к Новому году в Жупаново, купил там старые охотничьи лыжи, отремонтировал их, а в феврале 1960 г. вернулся на них в Богачёвку, пройдя 180 км без карты, с ночёвками в снегу у костров. Маршрут был рискованный, но очень интересный. В Богачёвке на меня смотрели как на помешанного. Вскоре закружила такая пурга, что я был вынужден согласиться с местными жителями — моя «прогулка» была явной авантюрой. После пурги я проваливался по колено в снег даже на широких лыжах. Встретив заячий след, пошел по нему, и примерно через километр догнал выбившегося из сил зверька...

В марте мне удалось на самолете геологов вылететь в Петропавловск-Камчатский. Вместе с главным госохотинспектором области П.Ф.Грибковым мы облетели на Ан-2 значительную часть побережья, учитывая диких северных оленей. В конце марта прилетела моя жена с маленькой дочкой, и тот же Ан-2 перебросил нас в Жупаново, совершив рискованную посадку на весенний лёд речки прямо у посёлка. В 1960 г. штат заповедника расширился, появился орнитолог, два ботаника, а затем и заместитель директора по науке Константин Алексеевич Ястребов[1].

Директор часто уезжал в командировки и хозяйством стал управлять А.Тырданов, благодаря которому заповедник обзавёлся наконец-то большим рабочим помещением и жильём. Всё это передал ему расформированный колхоз «Красный партизан». Изучение территории заповедника затрудняло отсутствие зимовий и кормов для ездовых собак. Тем не менее, научные исследования молодые сотрудники вели с большим увлечением.

За мной закрепили тему по изучению соболя, но в предыдущие годы его здесь изрядно выбили, и численность была предельно низкой. Я ходил в маршруты один, полагаясь на миролюбие здешних медведей. Изучал соболиные угодья, вскрывал тушки зверьков, добытых на смежных территориях. В Камчатском отделении ВНИИОЗ в те же годы изучал соболей известный охотовед Александр Александрович Вершинин (позднее он работал в ЦНИЛ Главохоты РСФСР, размещавшейся в Лосином острове под Москвой). Вершинин был отличным знатоком Камчатки и оставил добрую память о себе как неутомимый работник, заражавший коллег своей энергией, и прекрасный душевный человек. Знакомство с ним запало в мою душу.


Камчатские медведи вполне миролюбивы. Фото А.М.Нечаева
Камчатские медведи вполне миролюбивы. Фото А.М.Нечаева


Мне довелось пройти ещё немало интересных маршрутов, в том числе и в знаменитой Долине Гейзеров, хотя первая попытка проникнуть туда оказалась неудачной. Поднявшись на лыжах довольно высоко по реке Шумной, я не смог перейти через склон, опасаясь вызвать сход лавины. Только в июне 1961 г. я провел несколько дней в том фантастическом, почти нереальном мире. Там постоянно приходилось сталкиваться с медведями — то одиночными, то семейными группами, но все они, действительно, были вполне миролюбивы и безопасны для людей.

В 1961 г., когда заповедник ещё переживал период становления, вдруг пришла телеграмма из главка — научному отделу следовало дать предложения об организации госпромхоза на базе заповедника. Мы еще не знали о новой «реорганизации» сети заповедников, затеянной по инициативе Н.С.Хрущева. Научные работы были прекращены[2]. Совершив еще один маршрут в центр заповедника, осенью 1961 года я покинул Камчатку, удивительную страну вулканов и гейзеров.

Снова начались поиски работы. Нашлась для меня вакансия научного сотрудника в Северокавказском отделении ВНИИЖП (так тогда звался ВНИИОЗ) в Краснодаре, где предложили заняться полувольным разведением нутрий в кубанских плавнях. При первой же поездке в низовья Кубани мне стали ясны причины неудач в этом деле, но на мою докладную записку в краевые инстанции не обратили внимания. Собственно, вся проблема и состояла в полном равнодушии руководства к нутриеводству. Следующая командировка — к предгорьям Кавказского хребта для выяснения результатов акклиматизации енота-полоскуна и сбора других сведений. Пришлось убедиться, что в Краснодарском крае, где очень высока плотность людского населения, почти не осталось места для дикой природы и её обитателей (например, неудача с выпуском енота-полоскуна связана с отсутствием дуплистых деревьев и вытаптыванием растительности на берегах водоёмов). Охотничий промысел не играл почти никакой роли в экономике края. Ощущая себя здесь изгоем, я решил вернуться в Туркмению, куда звали прежние сослуживцы. В результате летом 1962 г. вновь оказался на полевых работах в составе эпидемиологического отряда, обследуя пески Мургаб-Тедженского междуречья.

До августа 1964 г. я участвовал в обследованиях огромной территории Марыйского и Ташаузского противочумных отделений от границ с Афганистаном до обрывов Устюрта и от Центральных Каракумов до левобережья Амударьи. На границах с Бадхызским заповедником видел большие стада муфлонов; бродил по лунным ландшафтам впадины Ер-Ойлан-Дуз; обследовал так называемые «экологические желоба» в бугристых песках Мургаба и Теджена; проверял древний Мервский оазис, где высится среди пустынной равнины огромная мечеть Султан-Санджар... Здесь, среди ныне безлюдных пустынь, часто встречались следы былых жилищ, остатки крепостных глинобитных стен, следы древних оросительных систем, развалины поселений. Обследуя район, где воды Мургаба постепенно теряются в песках, мы убеждались, насколько тесно вся история Средней Азии связана с рекой Амударья, постоянно осаждающей массу лесса на своем дне. В результате уровень реки повышается, её воды весной выходят из берегов, затопляя окружающие равнины. Довелось обследовать Сарыкамышскую котловину, которую когда-то заполняли амударьинские воды — там тоже было много следов былой жизни людей (кстати, на краю этой впадины мне довелось видеть азиатского муфлона, убитого браконьерами). В котловине встречались карстовые пещеры с подземными солёными озёрами и колониями летучих мышей. Пестрота пустынных ландшафтов с участками саксаульников создавала условия для обитания многих животных: здесь изредка встречались архары, джейраны и даже дикие кабаны. По песчаным котловинам ночами бродил редкостный зверь медоед, питавшийся степными черепахами и грызунами. Во время ночных поездок на автомобиле мы постоянно видели, а подчас и ловили различных тушканчиков, кое-где встречались зайцы-толаи, удавалось нам обнаружить барханных кошек и хорей-перевязок. По слухам, кто-то встречал даже степную рысь — каракала...

Но человек работал там не в помощь, а вопреки природе, и это не замедлило сказаться. Еще в 1950-х годах я видел как заключенные начинали прокладку Каракумского канала, потом началась безумная погоня за хлопком и избыточное орошение опустыненых земель, приведшие к Аральской трагедии. На моих глазах спешно сооружались коллекторы-каналы для отвода солёных вод с хлопковых полей. Эти воды, отравленные дефолиантами и гербицидами, впоследствии заполнили всю огромную Сарыкамышскую впадину, где возник колоссальный новый водоём как бы «взамен» погибшего Аральского моря. Рыба там сперва считалась несъедобной, но вскоре стали создавать рыболовные артели.

Весной 1964 г. в Западной Туркмении обнаружили чумную эпизоотию, переносчиками которой были песчанки и жёлтые суслики. Мне предложили переехать туда в составе комплексного научного эпидотряда. Та весна выдалась удивительно влажной, начался бурный рост пустынной растительности, а затем и активное размножение грызунов, переносчиков чумы. В конечном результате тлевшие кое-где очажки чумы разлились в сплошную эпизоотию. Обычно в конце мая жёлтые суслики впадают в летнюю спячку, но на этот раз они были активны. Правда, контактов с людьми не было, но мы тщательно следили за эпидемиологи­ ческой обстановкой.

Моя личная жизнь сложилась так, что я решил вновь уехать из Туркмении. В августе 1964 года меня приняли на должность научного сотрудника в Баргузинский государственный заповедник, где и продолжается моя работа по сей день. Главным объектом исследований стал соболь — ценнейший наш пушной зверек, которому, как говорят историки, Россия обязана и присоединением Сибири, и созданием первых наших заповедников.


Соболь —  ценнейший наш пушной зверек
Соболь — ценнейший наш пушной зверек

 

 

Добыча соболя из дуплистой валежины
Добыча соболя из дуплистой валежины

 


Старые кедровники — основные соболиные угодья
Старые кедровники — основные соболиные угодья

 


На отлове соболей с верным Хотабычем. 1980 г.
На отлове соболей с верным Хотабычем. 1980 г.

 


Еще со студенческих лет я много думал об изучении соболей при помощи мечения. В научной литературе сведений об этом очень мало. Известный натуралист, друг Льва Капланова, Вадим Вадимович Раевский, работавший в Кондо-Сосвинском заповеднике, там, где мне довелось побывать в 1952 г. на производственной практике, занимался мечением: в 1940-1942 гг. им было окольцовано 49 соболей при помощи специальной сети («обмёта»)[3].

В своей замечательной книге «Жизнь Кондо-Сосвинского соболя» Раевский писал: «После постановки обмёта (когда соболь загнан собакой — Е.Ч.) надёжней всего залезть на дерево и попытаться надеть на шею соболя петлю, привязанную к палке, и спустить зверька вниз. Это удаётся, если соболь не очень возбужден, в других случаях он прыгает на землю и попадает в сеть». Упоминал об этом способе и В.Н.Надеев, соавтор В.В.Тимофеева по книге «Соболь»; пробовали ловить и метить соболей иркутские охотоведы, но это были только попытки.

Свои исследования на Байкале я начал со сбора информации о кожном заболевании соболей в Забайкалье. Немало полезных советов получил тогда от коллег-охотоведов, прежде всего, сотрудников ВНИИОЗ, в частности, Н.Н.Бакеева, В.В.Тимофеева, С.К.Устинова, Г.И.Монахова и других. Свой итоговый отчет о кожном заболевании соболей я показал доктору биологических наук Г.Д.Дулькейту[4]. Он посоветовал доработать его и представить в качестве диссертации. Так я и сделал — диссертацию на тему «Основные черты баргузинского соболя» защитил в 1974 г.

Убедившись, что для изучения соболей не обойтись без их мечения, я запросил у Главка разрешение на отлов зверьков в заповеднике, причем поиски методики отлова заняли довольно много времени. Приступить к регулярным отловам я смог только весной 1966 года.

Как же происходит отлов? Опытная лайка-соболятница, встретив свежий («парной») след соболя, загоняет зверька на дерево, реже — в дупло или в каменистые россыпи, откуда добыть его очень трудно. Если же соболь загнан на дерево, можно, подобравшись к нему поближе, надеть на шею петлю­«удавку», схватить и посадить в мешок. Казалось бы, довольно просто, а на деле это работа верхолаза, который, привязавшись к стволу дерева высоко над землёй, зачастую в очень неудобной позе, пытается чуткой петелькой подцепить юркого зверька за шею. Если же это удается, начинается подлинное единоборство с разъяренным хищником, обладающим молниеносной реакцией, острыми когтями и хваткой бульдога. Понятно, что развернуть мечение в серьёзных масштабах можно было только при помощи опытных местных охотников. Именно на них пришлась основная нагрузка, хотя в те годы я, конечно же, и сам принимал участие в отловах. С большой теплотой вспоминаю местных промысловиков и тружеников заповедника — М.Ф.Михалева, Ю.Ф.Татаринова, К.Ф.Черных, В.Э.Пюльзю, В.И.Алмаши. Но наибольшее число пойманных соболей на счету О.П.Романенко, который иногда проводил на дереве до 6-7 часов, чтобы изловить иного упрямца. Немало случалось со всеми нами приключений в тайге...

Сложной оказалась проблема ушных меток для соболей. Пришлось изобретать их конструкцию самому, а изготовили их для меня родственники в Киеве. Еще труднее было найти портативные весы, пригодные для таёжных условий. Мы испытали на соболях ушные метки из разных материалов, но зверьки часто теряли их или же вырывали из ушей. Практичнее других оказались капроновые «кнопки», но для гарантии дополнительно использовались методы татуировки на внутренней стороне ушей, как это делают звероводы. Особое место заняло испытание метода заморозки участка уха при помощи струи фреона; после линьки на этом месте вырастала светлая шерсть (так метят лошадей и скот). Кроме того, делали еще и особые вырезы по краям ушной раковины.

Успех отловов прежде всего зависит от численности соболей. Основным участком для наших опытов стали старые кедровники по реке Таркулик, где насчитывалось до 4-х зверьков на квадратный километр. За 10 дней там удавалось поймать до 20 и больше соболей. Большинство повторных поимок отмечалось не далее одного километра от места мечения (В.В.Раевский также отмечал характерную оседлость этих животных). Но так было лишь при хороших урожаях кедрового ореха. В годы неурожайные для семян кедра местные соболи куда-то исчезали, зато чаще поступали сведения о добыче меченых нами зверьков за пределами заповедника. При отсутствии в тайге кедровых орехов соболи плохо ловились летом, зато в голодные зимы охотно шли в самые примитивные ловушки.

Мы стремились собрать свои метки со всей окружающей заповедник территории, где охотники постоянно добывали соболей, хотя, к сожалению, многие промысловики пренебрегали этим, утаивая соболиные шкурки от официальной сдачи. Тем не менее, удалось установить немало случаев дальних перемещений зверьков, особенно в голодные годы. Мне вспоминается случай, когда сообщили о соболе, утонувшем в бочке с водой у зимовья в пяти километрах к северу от Давше. Поспешив туда, я выудил мёртвую соболюшку, помеченную несколько месяцев назад прямо в посёлке. Сведений же об оседлых соболях было гораздо больше. Опыты с выпусками зверьков на большом расстоянии от мест отлова также подтверждали их привязанность к своим исконным местам — соболи упорно возвращались обратно... В итоге за 30 лет непрерывных наблюдений, которые велись не только за соболями, но и за всем природным комплексом заповедника, получены детальные и ценнейшие сведения о динамике популяции местных соболей и многих других животных.

Здесь не место подводить итоги исследований. Соболь оказался гораздо более сложным и как бы «многоликим» существом, нежели считали прежде. И хотя об этом звере написаны сотни научных работ, точку здесь поставить невозможно. Как и все животные, соболь неотделим от среды своего обитания, поэтому нельзя достигнуть глубокого знания его экологии, если не пытаться понять хотя бы общие закономерности всего природного комплекса. Продолжительное изучение соболей требовало накопления материала о его убежищах, кормах, конкурентах, врагах и т.д. Результатом этого стали мои статьи не только по соболям, но и о мышевидных грызунах, о медведях, лисицах, росомахах[5]...

В тематике и планировании научных работ нашего заповедника с годами происходили значительные изменения. В начале моей там работы преобладали темы, имевшие конкретное прикладное значение, в частности, для охотничьего хозяйства, — от учёных требовали «выхода в практику». Позднее стали уделять больше внимания охране природы, изучению редких и исчезающих видов. Появились «красные книги» — СССР, РСФСР, Бурятской АССР — для них нужны были специальные сведения. Всё больше стали говорить о сохранении окружающей природной среды, затем возникли биосферные заповедники, включаемые ЮНЕСКО во всемирную сеть особо охраняемых природных территорий. В 1986 г. получил такой статус и наш Баргузинский заповедник. Всё чаще и чаще стало звучать слово «экология»: если раньше под этим понималась наука о взаимоотношениях организмов со средой, то в последние годы трактовка этого термина существенно расширилась вплоть до проблемы выживания человечества на Земле.

Неоднократно менялось отношение заповедника к туризму. В 1960-х годах он даже поощрялся, и туристические группы могли свободно перемещаться почти по всему заповеднику. Но после двух грандиозных лесных пожаров, возникших по вине туристов, администрация приняла жесткие меры: открытой для посещения оставалась только центральная база в Давше с музеем природы. Лишь в новейший период 90­х годов, когда заповедник вошел в режим «надо выжить», ситуация вновь резко изменилась, стал популярен так называемый «экотуризм», резко возросло количество разнообразных иностранных туристов. На Байкал приезжают гости не только из Европы, но из США, Канады, Новой Зеландии, Японии и многих других стран. Однако местные власти, не способные решить собственные проблемы жизнеобеспечения, не заинтересованы в привлечении туристов, которые усугубляют транспортные и прочие проблемы. Такая близорукая политика не способствует радикальной перестройке всего здешнего хозяйства, направленной на сохранение байкальской природы. Только хорошо организованный и чётко управляемый туристический бизнес поможет спасти Байкал от разнузданного «дикого туризма». Коммерческий туризм, конечно же, должен развиваться вне территории заповедников Байкала; для него достаточно места на свободных территориях и в национальных парках.


Берег «славного моря» — бухта Давше
Берег «славного моря» — бухта Давше


Для заповедников, в частности Баргузинского, главной задачей должно оставаться постоянное изучение природы охраняемой территории. Дело это очень и очень непростое. Из-за бытовой неустроенности отдаленного посёлка Давше, где размещалась наша центральная усадьба, в 1960-х годах очень велика была текучесть научных кадров, только одиночки работали подолгу, большинство же — не более 1,5-2-х лет. Относительная стабилизация пришла с устройством в начале 1970-х гг. аэропорта и круглосуточного электроснабжения. Тогда расширился круг научных исследований, и сейчас это время вспоминается как наиболее благополучное. Распад СССР и переход к рыночной экономике больнее всего ударил по госбюджетным организациям, какими всегда были — и должны быть! — наши государственные заповедники. Ни Госкомитет по охране окружающей среды, ни местные власти не смогли обеспечить работу заповедника и существование его центральной усадьбы. На пороге своего восьмидесятилетнего юбилея, который отмечался в январе 1997 г. даже на Пушкинской площади столицы, заповедник оказался на грани катастрофы. Именно в этом юбилейном году наше природоохранное ведомство произвело коренную реорганизацию Баргузинского заповедника. Научный отдел был переведен... в Улан-Удэ, а лесной и административный — в райцентр Нижнее-Ангарск. И научная работа, и охрана территории перешли на так называемый «вахтовый метод». В посёлке Давше из-за ликвидации электростанции закрылась станция фонового мониторинга, а в 2001 г. руководство решило вообще ликвидировать посёлок с переселением его жителей. В реальности это несомненно растянется на долгие годы, но Давше, бывший центр заповедника, должен теперь разделить печальную судьбу многих иных поселков, обречённых на медленное умирание. Можно уверенно сказать, что и государство, и наша наука от всего этого многое потеряют. Вахтовый метод исследований и охраны требует прежде всего надежных транспортных связей, которые сейчас отсутствуют. Аэропорт в Давше закрыт, катер заповедника («Сватош») совершает нерегулярные рейсы только летом, о постоянных научных наблюдениях (даже фенологических!), о регулярном ведении знаменитой «Летописи природы» теперь не приходится и говорить. Это же касается и охраны заповедной территории от браконьеров и лесных пожаров[6].

На основании своего опыта, своих многолетних исследований, могу смело утверждать, что в природных комплексах Баргузинского заповедника ещё немало белых пятен, причём во многих отношениях. Судьба заповедника была сложной, сначала он рассматривался только как соболиный резерват, потом начатые исследования прервала война, а в 1951 г. заповедная площадь была сокращена в десять раз, восстановлена позднее лишь частично, нет полной ясности с ней и сегодня. Из-за постоянных смен научного состава не завершены работы по инвентаризации флоры и фауны (особенно по низшим растениям и беспозвоночным), территория изучена далеко не вся, найдётся немало мест, где сотрудники заповедника не бывали со времён его организации. Очень мало работ по гидрологии, слабо изучены термальные источники. Кстати сказать, заброшен даже известный горячий источник в посёлке Давше, а ведь даже ради него сюда могли бы стремиться люди. Уместно напомнить, что здесь отмечена самая низкая среднегодовая температура для всего Байкальского побережья. В своё время сюда завозили картофель и овощи, а сейчас они выращиваются на огородах в изобилии. Вполне можно обеспечить нормальную жизнедеятельность таких посёлков без ущерба для Байкала, если только подойти по-хозяйски.

Долгие годы пришлось мне наблюдать взаимоотношения нашего общества с природой Байкала, на эту тему составлено множество программ и проектов, приняты десятки или даже сотни постановлений, но в практическом плане изменений к лучшему не видно. Дымят заводы в Байкальске и на Селенге, сбрасывает отходы в озеро Северобайкальск, горят леса в зоне БАМа... Была даже попытка добывать мрамор на Ушканьих островах! Не прекращаются разговоры (а, возможно, и действия) об эксплуатации полиметаллов на северном побережье Байкала, о добыче газа и нефти в дельте Селенги, и всё это может стать реальностью в целях быстрого обогащения. Остается лишь надеяться на здравый смысл и совесть тех, кто неравнодушен к судьбе Великого Озера, к будущему наших потомков.

...Почти сорок лет, прожитые на берегу «славного моря», породнили меня с Байкалом и Забайкальем, с нетронутыми современной цивилизацией заповедными местами, о которых я мечтал с детства. Бродя по тайге в долине реки Таркулик, я понимал, что эти кедры росли здесь еще несколько веков назад, когда на Байкале появились первые русские землепроходцы. Аромат тайги ощущался даже с борта парохода при подходе в бухту Давше. В летнюю пору я мог различить по запаху тип леса в ночной темноте, когда таёжный воздух так густ, будто в него погружаешься. Но есть и другая сторона медали: в июле за гулом комаров порой трудно услышать лай собаки, а в жаркие влажные дни вокруг людей и животных висят живые облачка кровососов, на спинах вьючных лошадей сплошной слой слепней. Зимой же Байкал напоминает о себе то грохотом рвущегося льда, то тяжело ворочаясь под ледяным панцирем, словно живое существо, размышляющее в долгой зимней спячке о том, что ждёт его в наступившем новом веке...

Сноски

  • [1] См. о нем очерк Д.В.Житенёва «Рожденный охотником» в кн. 2 альманаха за 2001 г.
  • [2] Кроноцкий заповедник, первоначально созданный в 1934 г., был повторно восстановлен в 1967 г. В настоящее время его территория расширена.
  • [3] О жизни и деятельности В.В.Раевского см. очерк Ф.Р.Штильмарка «Смертию смерть поправ» в кн. 1 альманаха за 1995 г.
  • [4] См. статью А.Н.Зырянова «От Шантар до Саян» о Г.Д.Дулькейте в кн. 2 альманаха за 2000 г.
  • [5] Более подробно автор рассказал о своих исследованиях в очерке «Соболь в моей жизни», опубликованном в бюллетене «Охрана дикой природы» вып. 3/22/, 2001, а также ряде научных публикаций. Их далеко не полный список приведен в известной монографии «Заповедники Сибири, том I, М., 1999 г., где помещена большая статья Е.М.Черникина о Баргузинском заповеднике.
  • [6] Автор предупреждал обо всем этом ещё несколько лет назад: см. беседу Е.М.Черникина с главным редактором журнала «Охота и охотничье хозяйство» О.К.Гусевым в этом журнале № 4 за 1998 г.
 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить