Алтынай | Печать |
Оглавление
Алтынай
Страница 2

Кочергин Илья Николаевич


— Поеду с вами, — сказала Алтынай.

Ну вот, разве поймешь эти женские причуды? Верхом на коне тащиться в такую дичь, по тайге, — какая девушка, будь она хоть городская, хоть деревенская, согласится на это? Мы­то с Юркой, понятное дело, — ружья за спину и вперед. Протрястись в седле целый день по гольцам, так это даже в удовольствие, а забраться в непролазные дебри под предлогом «поиска новой тропы» и обязательно заблудиться, — в этом нам нет равных. Колька — наш начальник, тоже такой, хотя и старше почти вдвое. Просто некоторыми людьми движет такая довольно бесполезная в наше время вещь, как охотничий азарт. К этому примешивается желание узнать, что находится за поворотом реки или за перевалом. Иногда из последних сил поднимаешься на какой-нибудь склон, чтобы только заглянуть за гряду: кажется, что там и зверя больше, и трава на полянах гуще. Нетерпение, похожее на то, с которым распечатываешь долгожданный конверт от любимого человека, подгоняет тебя вверх, не давая даже перекурить. Вот так и мучаешь и себя, и лошадей. Но я еще ни разу не замечал охотничьего азарта в молоденьких девушках, исключая, конечно, их походы в магазины и на танцы.

Фото 1
Фото 1

 

По правде говоря, я уже лет пять не распечатывал конверты от любимых, да и мало уделял времени для наблюдений за молоденькими девушками. Семейная жизнь не в счет, от нее еще больше запутываешься.

Погода, правда, стояла хорошая, даже замечательная. Были как раз те золотые дни осени, когда ночью морозит, а днем, иногда, разгуливаешь в одной рубахе. Склоны гор разноцветные, вершины гольцов уже покрыты снегом, и еще вовсю ревут маралы, как будто играют на чудесных флейтах. Но как бы то ни было, она решила ехать и даже брала на себя готовку еды.

И мы поймали трех коней — Малыша, Серка и Айгырку. Двое из них были очень низенького роста, походили скорее на короткоухих ишаков, и только Серко издали напоминал лошадь. Именно за это сходство Юрка и любил это запаленное, боязливое и в высшей степени нервное существо. Довольно трудно сказать, что пугало этого коня; в общем-то, все что угодно могло послужить причиной внезапного ужаса и приводило к бешеной скачке. Никто уже не удивлялся, если Юрка неожиданно скрывался на своем мерине в неизвестном направлении и приезжал назад с исцарапанным ветками лицом. Тени от разных предметов, старое ведро на кордоне, шуршание целлофанового пакетика или звук застегиваемой на одежде «молнии» могли побудить Серка моментально перейти на быстрый галоп. Если он пугался, находясь в привязанном состоянии, было еще хуже, он частенько вырывал старые коновязи и размахивал ими вокруг своей морды, приседая от ужаса на задние ноги. В таком случае подходить было опасно, и мы обычно ждали, пока порвется узда.

Вообще предугадать, что может внушить страх твоей лошади, очень трудно. После целого дня езды по каменистой дороге можно чуть не вывалиться из седла из-за того, что на тропе лежит крохотный камешек точно такого же цвета и размера, как и сотни тысяч других. Но у моего Малыша была другая фобия, — он боялся остаться в одиночестве. Едучи на нем, невозможно было отстать от товарищей, но если мне по какой-нибудь причине все-таки нужно было задержаться, то Малыш сначала с тревогой глядел вслед уходящим своим друзьям, а затем принимался звать их тоненьким, почти жеребячьим голосом. Это сильно мешало на охоте. Он был покорный, пузатый и низкорослый. Я полагал, что шляпа ковбойского образца придаст некоторую лихость моему виду и будет отвлекать внимание от несоответствия размеров наездника и лошади, ибо спина Малыша была не намного выше пряжки на моем ремне. Мои ноги постоянно задевали за пеньки и кочки на обочине, а зимой оставляли заметные полосы на сугробах.

Айгыр же был старательным, довольно сильным и смиреным конем с твердыми цепкими копытцами в форме стаканчиков, но его отличала удивительно тряская поступь и разбалансировка задних и передних ног. Я имею в виду, что из-за поврежденной спины задние копыта наступали чуть правее передних, что часто нервировало всадника на обрывистых тропах. Действительно, неприятное ощущение, когда задняя часть лошади норовит уйти в сторону и увлечь седока в кипящий внизу горный поток. Его имя по-русски означало «жеребец», что давным-давно не соответствовало действительности.

Но эти кони более или менее исправно таскали нас по тем дорогам, которые мы выбирали, вывозили мясо из тайги, и не имело смысла упрекать их за то, что они старые, некрасивые или с придурью. Они терпели нас на своих спинах, мы так же терпеливо сносили их несовершенство.


Октябрьский заморозок выбелил траву в моем дворике. Я седлал Малыша, и от нас обоих при дыхании поднимался пар. Воздух был необыкновенно прозрачный, высушенный в горах холодной ночью. На дальних склонах отчетливо виднелась каждая лиственка. Есть необыкновенная прелесть в начале похода, когда только выезжаешь на широкую поляну в Мычазы, и кони сами бегут быстрой рысью. Здесь раньше находилась алтайская деревня, была православная церковь, теперь ничего не осталось, даже следов не отыскать. Посередине поляны стоит одинокий полуразвалившийся сараюшко, где в летнюю жару укрываются кони. Да вот уже скоро и подъем, — натоптанные коровами тропинки постепенно собираются в одну, которая взбирается серпантином вверх до самой курилки. Здесь можно перетянуть подпруги, покурить, зарядить карабин, а некоторые товарищи порой похмеляются сохраненными остатками перед дальней дорогой. Это уж кто как привык.


Фото 2
Фото 2


Алтынай больше молчит, может быть, стесняется говорить по-русски, кто ее знает. Алтын Ай — Золотая Луна, имя, как у индейской скво в романах Фенимора Купера. Руки худенькие, в волосах блестящая заколка. Сама она из Букалу — алтайского поселка, который находится километрах в тридцати от нашего кордона. С прошлой зимы, проведав, что мы с Юркой — два молодых парня из Питера и Москвы — холостякуем, оттуда стали периодически приезжать девушки.

Первую партию привез Саргай. Старику делать что ли нечего, что занялся сводничеством, или девчонки сами упросили его ехать к нам в Актал, не знаю. Но я был очень рад видеть его, да и Юрка тоже. Саргай — одинокий бездетный старик и ко мне относился по-отечески. Мой учитель на покосе, неутомимый лыжник, последнее время он сдал и ходил, чуть покачиваясь, как пьяный.

— У меня к тебе, парень, вот какой серьезный разговор. Верка Комыргаева, старшая-то вот эта, как раз для тебя. Она женщина чистая, по дому там чего сделать — все может, так что не думай, бери ее к себе.

То ли Верка ему что-то пообещала при успешном завершении дела, например, новые штаны, то ли он заботился о моем удобстве — Бог его знает, но никакие возражения не принимались. На следующий день он ей объявил, что я согласен, и девушка ходила довольная. Я не знал этого, воспринимал все как шутку и не подозревал, что уже продан с потрохами.

А может это он отрабатывает за медаль? У него же мания была, что его обошли и не вручили «Ветерана Труда» за тридцатилетнюю работу в лесничестве. Я обещал узнать, в чем дело. Дома такая железяка валялась, я привез и сказал, что «главный профком страны» ему через меня передал. Мол, так и так, слышал он про такого Тойдона Саввантиевича Манжерокова, но в связи с развалом Союза награду упразднили, удостоверений больше нет. Одни медали остались. Ну и вручил ему. Мужики говорят, он теперь их замучил в район ездить — просит за нее добавку к пенсии.

Вторую невесту звали Эркелей, в переводе значит — ласковая, она была полней, молчаливей и решительней своей сестры, так что через два дня Юрка сдался. Она осталась с ним, и уезжающие Саргай с Веркой вели с собой порожнего заводного коня. Верка, сидевшая на заиндевевшей от мороза кобыле, застеснялась и тихо спросила меня, когда приезжать с вещами. Что мне было отвечать в подобной ситуации? Я придумал сослаться на то, что не могу взять к себе женщину, не испросив материнского разрешения. Через пару месяцев я передал в Букалу, что, наконец, получил из Москвы письмо, но разрешение не дано, воля матери для меня закон, так что, извиняйте. Вместо ответа неожиданно на смотрины приехала средняя Комыргаевская сестра, а за ней и другие. Надо было подольше что ли потянуть с ответом.

Эркелейкина удача не давала покоя тем букалинским девушкам, которые по разным причинам остались невостребованными. То ли предположение, что русские не так сильно эксплуатируют своих жен, гнала их в Актал, то ли наша некоторая недотепистость. Юрка-то узнал, что у Эркелей есть двое детей чуть ли не через месяц, отнесся к этому спокойно, сказав, что скоро уже третий будет. Но я не испытывал большого неудобства, готовя себе по утрам еду; мало того, я даже купил корову и с удовольствием доил ее, вел хозяйство или пропадал подолгу в тайге, наслаждаясь тем, что наконец-то живу без женщины. После шести лет совместного проживания с человеком, который почему-то доводился мне женой, я полюбил уединение и ласкающие глаз сельские виды. Хотя, честно сказать, может, и моя придирчивость была виной.

Эти визиты ставили меня в довольно неловкое положение. Людка Баштыкова приехала аж из района, а это семьдесят пять от нас. И как отправлять их обратно, как говорить, что они мне не нравятся?

Алтынай появилась, когда я был в отпуске, и дожидалась почти две недели. До этого она уже была замужем, но что-то у них не заладилось, потом умер маленький ребенок. Она казалась гораздо симпатичней тех девушек, которые приезжали до нее. Но после месячного пребывания в Москве у меня в голове была одна тайга, и, едва добравшись до Актала, я стал собираться с Юркой в поход.

Когда Алтынайка с Юркиной Эркелей зашли ко мне вечером и уселись вместе на лавочку около умывальника, я не знал, о чем с ними и говорить. Метался у плиты, где, разбрызгивая масло, шкворчала сковорода с лепешками, и пытался поддержать разговор. Девушки не реагировали, но терпеливо чего-то ждали, иногда прыская от смеха в воротники и переговариваясь по-алтайски. Юрка пришел, попробовал кусочек лепешки и, вынимая из кармана колоду поломанных карт, произнес ключевые слова: «Ну что, в дурачка?» Все мои анекдоты и рассказы о московской жизни были бесполезны, девушки ждали именно этого условного кода, они с облегчением вздохнули, расслабились и расселись за столом. Керосиновая лампа окрашивала желтым льющиеся в окно сумерки, на стол ложились побелевшие от старости короли и тузы, давая темы для реплик. Я учился у Юрки, — шестерочку можно сопроводить нейтральным вздохом и покачиванием головой, а вражеского валетика прокомментировать более определенно, например: «У­у­у, Алтынайка по-крупному зашла!». Вот так в деревне и ведется с дамами нормальный разговор, напоминающий бутерброд из слов и карт.


К полудню мы уже перебрели Аржансуу и поднялись на крутые склоны. Вот уж где туристов катать, — у непривычного человека дух захватывает. Будто жеребенок, закричит в вышине красный коршун, поднимешь голову и смотришь, как он описывает круги, опирается на ветер раскинутыми крыльями. А то застынет неподвижно и только пошевеливает вильчатым хвостом, а потом завалится на крыло и пропадет из глаз. И останется одно серебряное небо да скрип седла. Задумаешься ненароком, а потом глянешь вниз на белую ленту реки, на уходящий вниз склон, и голова закружится. Конские копыта то и дело срываются с узкой тропы. А Алтынай едет — хоть бы что, и прутиком поигрывает.


Фото 3
Фото 3


Здорово у них получается свататься — по-деловому как-то. Как будто в магазине, хочешь — пробивай в кассу, товар на витрине, не хочешь — вали. Вот и сейчас едет с ужасным своим азиатским спокойствием, делает свое дело, выполняет поставленную задачу — убедить меня оставить ее у себя. Не оглянется даже.

На шестнадцатом километре, где уже кедрушки начинаются, нам попались свиньи. Юрка их чуть ниже тропы заметил, спрыгнул с коня и бросился бегом, на ходу снимая ружье. Алтынай посмотрела в ту сторону, где за Юркой сомкнулись кусты, а затем, склонив голову, стала теребить Айгыркину гриву, безразличная к исходу охоты. Я объехал ее и пошел рысью выше и чуть сзади кабанов. Звук Юркиного выстрела скатился вниз по склону и вернулся, оттолкнувшись от другого борта долины. Свиньи разделились, одна стала забирать вверх. Я бросил коня, готовясь стрелять, когда она пересечет тропу. Малыш, оторванный от своих товарищей, возбужденный запахом зверя и выстрелом, решил держаться ко мне поближе, начал мять кусты вокруг, звеня болтающимися стременами. Я пытался прогнать его назад, замахивался ружьем, но Малыш только таращился на меня испуганным, верным глазом и топтался в замешательстве, а близкий уже кабан отвернул и затерялся в логу.

Добыча ушла от нас обоих и разожгла азарт еще больше. А ведь и скучнее было бы сейчас разделывать мертвую тушу, чем продолжать путь, всматриваясь в лесные поляны и чащи.

— Юрка заглянул в пустую гильзу, повертел ее в руке и сунул в карман.

— Ну что, Алтынай, видела свиней?

— Joк, кєрбєгєм, (нет, не видела) — она наклонила голову и поиграла поводьями.

— Как нет? Вот же они бежали маленько пониже, пять штук. Илюха третий ехал и то заметил. Ну, ничего, сейчас надо в Карагыр двигать за маралами, там маралов этих просто море. Еще насмотришься.

Но Алтынай ехала, безразлично оглядывая чуть раскосыми глазами желтую тайгу и совершенно не замечая ничего вокруг. Она не жаловалась на холод во время ночевки, терпеливо сносила жестокую тряску Айгыра и варила на станах еду.

Октябрь расщедрился на теплые дни, полная луна освещала ночью наших коней на полянах, и тайга дарила нам одну за другой встречи с животными. Я стрелял в волка; Юрка заметил лосей, но был унесен Серком в густую чащу и оставлен там под низко нависшей веткой; в Карагыре огромный марал с тяжелыми рогами, заслышав нас, увел своих маралух в темный кедрач, — Алтынай опускала глаза и тихо говорила: «Я не видела». Правда, с каждым выстрелом по невидимому зверю, с каждой нашей погоней за неуловимой добычей, она все с большим интересом приглядывалась к нам. В ее глазах появлялось насмешливое выражение.

На речке Экинчису у меня порвалась упряжь, и, не имея возможности сразу зачинить переднюю подпругу, я заменил ее брючным ремнем. Не Бог весть как надежно, а, все-таки, может, дотянет до избушки, осталось-то не так уж и долго.


Фото 4
Фото 4


Я остановил коня перед небольшим овражком и достал бинокль, — на другой стороне между деревьями мелькнуло серое пятно. Нет, не разглядеть, — марал или опять волк. Сейчас на коне перееду овраг, а дальше потихоньку пешком. Повернулся к Алтынай и прижал палец к губам, а затем показал в направлении зверя. Юрка где-то отстал; не дожидаясь его, я свернул с тропы и поехал вперед. Внизу Малыш перешел на галоп и с ходу выбрался на противоположный склон, осталась пара скачков — и мы наверху. Я прижался к шее коня и в этот момент раздался треск, — порвалась моя самодельная подпруга. Еще один шаг, и я спрыгну, но седло уже поползло набок, а нога застряла в стремени. Я вскинул руки и ухватился сзади за толстый ствол пихты, по счастью растущей тут, а Малыш замер и встал, неподвижно уставясь взглядом в одну точку, как умеют стоять только лошади. Чуть ниже на тропе остановилась Алтынай и смотрела на меня изучающим взглядом. При ней я не рискнул выбираться из этого довольно неустойчивого положения, тем более, что не виделось иного пути отсюда, кроме позорного скатывания кубарем обратно в овраг, а делать это при девушке не хотелось. Мои ноги приходились несколько выше головы, а тело служило мостиком между конем и деревом, и по нему уже прокладывали дорогу первые муравьи. Подъехал Юрчик и посмотрел в направлении взгляда Алтынай.

— Илюха, ты что там делаешь?

— Да я так просто. Вы езжайте, я догоню.

— Ну, поедем, поедем, Алтынай, он отдохнет и догонит. — И они тронули лошадей.


Первая ночь в избушке. До этого мы спали под кедрами и один раз в маленьком шалаше — романтично и холодно. Человек быстро привыкает к хорошему; после теплых летних ночей, после отпуска в Москве утренний мороз здорово ощущается. Ну, ничего, за зиму еще много раз придется дремать у кедровой нодьи. А как тувинцы спят в тайге? — маленький навес из еловых или кедровых лапок, крохотное костровище, — вот и все, что остается после ночевок охотников, переваливающих к нам из­за хребта. Мы кладем зимой в огонь три длинных сутунка толщиной чуть ли не в обхват, а они всего лишь несколько нетолстых поленцев, концами в разные стороны и постепенно сдвигают их в середину. Ни спальников, ни туристических ковриков, — такая роскошь не для них. Завернулся в телогреечку и забылся на полчаса-час, пока не прогорели дрова, потом опять подшурудил огонь, и так всю ночь. Но зато не проспишь.


Фото 5
Фото 5


У нас в избушке тепло, дрожит огонек коптилки, оседают в печке дрова, на нарах брошены подседельники и потники и мы раскидываем на троих в «дурачка». На полках у стены шуршат мыши, Алтынай несколько раз чутко вслушивается в их возню, вдруг срывается с места и, схватив со стола большой Юркин нож, кидается в темный угол избушки. Ее движения настолько быстрые, что мы с Юркой не успеваем ничего понять, как она уже прикалывает одну острием к стене.

— Я их ужасно не люблю, они jескинчиля — противные. — Она брезгливо кладет нож обратно и тихонько пристраивается на нары.

— Вот это охота, не то, что у нас с тобой, да, Илюха? Ты прямо как кошка, Алтынай, на ощупь что ли задавила ее?

Через несколько ми­ нут, как бы в подтверждение того, что первый раз не был случайностью, вторая мышь прощается с жизнью на острие Алтынайкиного ножа. Девушка сегодня оживлена и разговорчивее, чем обычно.

— Как по-алтайски будет червовая масть?

— Кызыл тюрек — красное сердце. Кара тюрек — черное сердце — пики.

— А у тебя, Алтынай, какой тюрек — красный или черный?

Она улыбается и закрывает лицо картами — конечно кызыл. Хорошая у нее улыбка, у Алтынайки.

— Слушай, не называй нас с Юркой «на Вы». Мы же тебя совсем не намного старше. Расскажи лучше, какие в деревне новости произошли, я там с марта не был.

Алтынай рассказывает. Сначала потихоньку, с трудом подбирая русские слова, потом живее. Про маленького, веселого Альберта — старого моего друга, про Петю Аспакова — управляющего, который называет себя мэром, про старого Саргая, отвергшего любовь городской бабушки.

Не отпускает меня Букалу, привязался я к нему. Прожил там всего-то год, да и не в самом поселке, а на кордоне в восьми километрах. Шесть лет уже прошло, а до сих пор считаю своей деревней эти прилепившиеся к солнечному склону долины домики и аилы, крытые еловой корой. Мы жили с женой, наша дочка научилась там ходить, потом я подрался с начальством, и меня выгнали. Следующие четыре года прошли в Москве, потом развод. Она снова вышла замуж, а я вернулся сюда, только уже на другой кордон. В этом году, будучи в отпуске в столице, зашел проведать дочку, и первый вопрос от бывшей жены: «Что нового в Букалу?» Тоже вспоминает, что ли?

Букалу недалеко от Актала, где теперь работаю, — сорок километров всего, самый близкий, считай, поселок, а редко получается выбраться туда. Разве зимой по замерзшей дороге съездить, а летом-то весь путь — одно болото, да через быструю речку не всегда переедешь.

— Галину Николаевну, Чоокыр Сала жену, помните? Умер весной Галина Николаевна. Сам Чоокыр Сал теперь с молодой гуляет.

Помню эту бодрую старуху. Вез на кордон, где готовилась родить ее дочь — жена нашего начальника. Восемь километров верхом в семьдесят лет — это тяжелый путь. Ехали шагом. Алена не дождалась матери, рожать ей было не впервой, да и время, наверное, просто подошло. Сказала мужу, что помыться пойдет перед родами, сама затопила баню, воды принесла, пока он материл Саргая за какие-то грехи. Присела на корточки, родила, обмыла и уже варила суп, когда подоспели мы с бабкой.

Через две недели я отвозил ее обратно в деревню. Аспаковская старуха уже нетерпеливо погоняла коня рысью и чуть не рассыпалась по дороге. Причина спешки была проста — соскучилась по семье. Надо было видеть, как она заняла свое место у огня в аиле и, держась рукой за бок, уже начала отдавать приказания домашним. Я тоже пристроился у очага.

— Ой, сынка, серсе плохой — болит, но теперь дома. Давай, чай сам наливай, пей. Айдар кайда, Айдарок где? Вот он, балям, кель, к бабушке иди, копчей. — Босой заспанный Айдарок с огромной круглой головой, одетый в одну рубаху, остановился в метре от бабки и, выпятив живот, исподлобья изучал ее. Старуха поймала его за подол, притянула к себе, поцеловала в макушку и запустила руку под рубаху. Пощекотав ребенка в паху, она поднесла пальцы к своему носу и глубоко вдохнула детский запах. — Все, сынка, дома я теперь.

Через полгода после того, как мы поселились в Букалу, Чокырбашевские девчонки, жившие на стоянке недалеко от нас, сделали нам комплимент. Оказывается, мы с женой были первыми, которых они научились отличать в лицо от других русских. Приятно.

Сейчас деревня стала раза в два больше, чем в то время как я увидел ее впервые. Я искал романтики, но такого захолустья даже и представить не мог, когда рассылал из Москвы письма по диким уголкам Сибири и Дальнего Востока в поисках работы. Был тот редкий момент, когда наши с женой интересы сошлись, — она хотела жить отдельно от родителей, я хотел жить на природе. Мы предположили, что свободное жилье можно найти только там, куда нормальный человек не захочет поехать. Но оказалось, что желающих работать на отдаленных лесных кордонах гораздо больше, чем этих самых кордонов. Мы получили десять или пятнадцать отрицательных ответов, один даже с острова Врангеля, прежде чем нам предложили Букалу.

Многие лесники здесь были из крупных городов. Мой предыдущий начальник по своей неуживчивости выгнал за четыре года двадцать семь лесников, но на их место находились новые. Народные целители, адвентисты седьмого дня, йоги, экстрасенсы, поклонники Порфирия Иванова, просто чокнутые москвичи, питерцы и новосибирцы — все они рвались в дикие места. Впрочем, надо сказать, что большинство приезжих, осев на кордонах, довольствовались разведением огорода, ожиданием каких-нибудь НЛО, и в саму тайгу выбирались нечасто. Но даже в таежных избушках можно было найти книжки стихов Бодлера и иностранную периодику, журналы «Наука и религия» и «Новый Мир». Именно тогда я впервые прочитал выжимки из Кастанеды.

Сейчас у меня в Актале девять томов этого добра, и, пожалуй, главный виновник неудач всех приезжающих букалиночек именно Карлос Кастанеда. Я предпочитаю не очень распространяться об этом, все-таки и Серега, и Юрчик не знают, что вот уже полгода каждый вечер я выполняю упражнения из «Тенсегрити» и борюсь с чувством собственной важности. Но даже наличие «этой кастанеги» у меня в шкафу будит у них опасения, как бы «гуси у парня не полетели», они считают, что мне просто бабу надо. Впрочем, окружающие — это только фантомы, сбивающие ищущего человека с пути. Как жена сбивала. Мы в Актале живем дружно, я поддерживаю со всеми хорошие отношения, но не поддаюсь их влиянию.

Фантомы — не фантомы, но мужики в Актале подобрались отличные — охотники, браконьеры, даже скорее вольные стрелки, охотившиеся не для наживы и даже не для добычи, а потому, что это им нравится. Им чужды восточная философия и связи с космосом, босохождение и исправление кармы. Я же являюсь чем-то средним — несмотря на увлечение эзотерической литературой, я горжусь, что за год у меня набегает дней по сто пятьдесят полевых, что алтайцы считают меня своим парнем. У начальства мы числимся на хорошем счету, так как тропы в нашем лесничестве всегда прочищены, дрова по избушкам заготовлены, и надо или не надо — мы все время пропадаем в лесу. Впрочем, начальство далеко — за сто пятьдесят километров, оно довольно, что мы ничего не просим, управляясь собственными силами, а мы радуемся, что на нашу охоту смотрят сквозь пальцы. Два раза в год приходит машина с продуктами и соляркой, правда, последние двадцать пять километров все это приходится перевозить на лошадях, поскольку автомобильной дороги к нам через перевал нет.

Да, слава Богу, мужики не знают о выполняемых мной каждый вечер кастанедских магических пассах. Для этого я гашу дома свет и притворяюсь спящим — не запирать же дверь от своих, а в походах беру ружьишко и ухожу искать место покрасивее, — самое лучшее на маральих отстоях, по-алтайски они называются «туру». На таких «туру» рогачи спасаются от волков. Обычно это маленькие пятачки земли, вынесенные над обрывами, куда пройти можно только по узкому перешейку, — здесь волки не могут окружить марала, который обороняет проход своими рогами.

Хотя мы сегодня подъехали к избушке и застановали довольно рано, найти «туру» не удалось, я просто забрался вверх по склону и в сумерках проделал свои упражнения. Моя сучонка по кличке Белка, обследовав густой кедрач, прибежала ко мне, растянулась в траве и, наставив уши, вслушивалась в крики маралов. Быки уже согнали маралух в табунки и теперь неусыпно пасут их. На вечерних и утренних зорях начинается перекличка, — самцы ревут, ярятся, слыша соперников, ломают и обдирают рогами кору с небольших кедрушек и лиственок, бьют острыми копытами в землю. Достается и самкам, которые отходят в поисках более сочной травы дальше, чем следует. Ведь вокруг взрослых сильных быков с большими гаремами всегда околачивается молодежь, норовя попользоваться на халяву. Чуть недоглядит хозяин или увлечется боем, — какой-нибудь двухгодовалый наглец уже отбил маралуху и на ходу овладел ею. Самое смешное, что именно ими чаще всего и кроются самки. Они же параллельные такие существа, эти коровы, — им все равно чьими быть, они равнодушно жуют свою траву во время этого праздника любви.

На Карагырских полянах мы проезжали лужи, побелевшие от пролитого семени.

На заходе солнца затихают птицы, глуше становится шум реки. Перед самой темнотой дневной ветер, дующий вверх по склонам, сменяется ночным, скатывающимся обратно в долины. В этот момент он ненадолго стихает, и вся тайга, замерев, вслушивается в осеннюю музыку рева. Первыми начинают молодые и заводят остальных. Над всей темной долиной передо мной с Сайгоныша и Балхаш-Ойюка вниз до Кызылбулака плывет оленья песня. Она начинается с низких нот и с переливами поднимается в еще немного светлое небо, перечерченное тонкими ветками облетевших уже лиственниц. Отражается от противоположного склона, смешивается с легким туманом над быстрой водой Экинчису и вдруг срывается вниз. Рогач наклоняет голову и еще напоследок рявкает в землю. Затем снова вскидывает мощные рога и слушает далекий ответ. Ни на секунду не смолкают над долиной древние звуки, — это песня воинов перед битвой, песня уже победивших в предыдущих сражениях и знающих, что будут новые.



 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить