Костры и тернистые тропы Владимира Зазубрина | Печать |
Оглавление
Костры и тернистые тропы Владимира Зазубрина
страница 2
страница 3

Боровец Вениамин Степанович


Ночь огромной медвежьей лапой накрыла Алтай. Спят горы. Спит тайга. Тревожным сном забылась кержацкая деревенька Кутиха. Только не спится в этой ночи двоим: бешено скачущему через пороги Тургусуну да молодому охотнику-медвежатнику, совсем недавно спустившемуся с товарищами с гор.

Давно за полночь, а в доме кержака-пасечника, где всегда останавливается таежник, одиноко светится окошко. В комнатке тихо, на столе горит керосиновая лампа с прикрученным фитилем. Склонив лобастую голову, охотник пишет и пишет мелким почерком. Красивое лицо то хмурится, то по нему пробегает улыбка...

Уже в который раз выверяет он каждое слово! Лишь под утро закончил работу и перечитал повествование:

«...Хлюпал ключ. В пихтаче за пасекой тихо хрустели сучья, шуршала трава. Медведица с медвежонком спускались с гор. Они шли ключом почти бесшумно. Их шаги терялись в шлепающих всплесках воды. Иногда только медвежонок наступал на сухую ветку или трескучую дудку дидля. Тогда медведица останавливалась, оглядывалась. Она показывала своему детенышу белоснежный острейший клык. Шерсть на затылке и на шее у нее поднималась. Голова делалась косматой, широколобой. Глаза светились зелеными огоньками. Медвежонок сжимался, втягивал шею в плечи, замирал. Медведица стояла, напряженно обнюхивая невидимые пахучие потоки. Около поскотины она окаменела. В пихтачнике открикивал полночь алдодик. Медведица ловким и сильным броском перескочила через изгородь. Медвежонок мышью проскользнул за ней под жердями. В пасеке среди ульев зверь-мать выросла бурым мохнатым пнем. Она схватила передними лапами колодку, сорвала с нее крышку и сунула зверенышу. Медвежонок заворчал, взвизгнул, залез в улей по грудь, вымазался в меду до пяток. Медведица сопела, чавкала.

Луна золотым лучом раздвинула туман. Шерсть зверей заблестела в мелких капельках росы...»[1].

Охотник решает, что этот сюжет (медведицу с медвежонком) можно оставить в будущей книге, где звери и охота будут связующим звеном главных драматических событий в таежном крае.

...С Алтаем писателя-охотника Владимира Зазубрина связывает многое. Впервые он приехал сюда из Новониколаевска (Новосибирска) в 1925 г. по совету Ефима Пермитина, тоже страстного следопыта-таежника.

Изумительная красота Алтая, где, по легендам, находится таинственная и сказочно изобильная земля Беловодье, покорила Владимира Зазубрина. Здесь он встретил и особый народ: охотников-медвежатников, кержаков, с их неповторимым таежным бытом, и коренных алтайцев. Здесь услышал от бывших партизан и чоновцев рассказы о легендарном переходе красных зимой 1921 г. через Теректинский неприступный хребет в тыл банды офицера-белогвардейца Кайгородова.

Золотые горы зовут и притягивают к себе писателя, он буквально «заболел» Алтаем. 1928 г. для него стал памятным: еще зимой у него, редактора журнала «Сибирские огни», завязывается переписка с Максимом Горьким, который в дальнейшем сыграл в его жизни и творчестве громадную роль.


Владимир Яковлевич Зазубрин (Зубцов). 25.V.(6.VI)1895-28.IX.1937
Владимир Яковлевич Зазубрин (Зубцов). 25.V.(6.VI)1895-28.IX.1937


Владимир Яковлевич Зазубрин — организатор и руководитель Сибирского Союза писателей, уже признанный художник и мастер слова, его называют «пестуном сибирской литературы». Но он самокритичен — в письме к Горькому в Италию пишет: «...Это верно в том отношении, что я сам в литературе по возрасту одногодок с молодым медвежонком-пестуном. Отсюда иногда — поломанные ребра у маленьких медвежат. Взрослые медведи всегда терпеливее и внимательнее. Пестуну же еще самому хочется поиграть...»[2].

Горячий охотник, хорошо разбирающийся в оружии, человек, глубоко понимающий душу природы, знаток русской классики, Владимир Зазубрин еще не успел встать в ряды охотничьих писателей. Да он и не ставит такой цели перед собой. У него свои тернистые тропы — жизненные и литературные...

Но «медвежонок-пестун» — Зазубрин — уже успел сделать главное в своей жизни: в двадцать пять лет написал роман «Два мира» (всего за год!) — о гражданской войне в Сибири. А на посту редактора «Сибирских огней» он проводит адски тяжелую работу. Через его руки проходят десятки рукописей; тщательно и умело сортирует «литературную пушнину» писатель-редактор.

На страницах журнала выступает Максимилиан Кравков, немало побродивший по сибирской глухомани, — бывший смертник и кандальник-каторжник после революционных событий 1905 г. Здесь же печатается талантливый прозаик Кондратий Урманов. Крепкую товарищескую руку Зазубрин подал Петру Петрову, заметив в нем Божью искру. В 1926 г. Петров выходит на широкий литературный большак: публикует в «Сибирских огнях» поэму «Партизаны».

Для нас бесценны воспоминания современников, хорошо знавших Владимира Зазубрина, который, действительно, как «медвежонок-нянька» учил молодых литераторов, как и о чем писать. Он говорил: «Нужно писать просто и мудро». А также подчеркивал, что «...писатель должен взять на свои страницы сибирского шахтера, золотоискателя, охотника-промышленника (какая соблазнительная задача — изучить и дать хотя бы голый быт этого охотника)»[3].

Видный сибирский прозаик Афанасий Коптелов в очерке «Башлык»[4] рассказывает, как в далекой юности встретился со строгим редактором и доброжелательным учителем Владимиром Зазубриным: «С детства я восхищался косачиными токами и теперь принес в редакцию рассказ о страстном, по-сопернически буйном до горячих схваток, птичьем гульбище. Полистав рассказ, Владимир Яковлевич опустил на рукопись широкую ладонь и сказал, чтобы я зашел через несколько дней. А когда я зашел второй раз, он, добродушно улыбаясь в бороду, заговорил об Аксакове: великий знаток природы и большой художник описал косачиные тока. Зачем же повторять?».

Для юного литератора это было открытием. Зазубрин советует ему: «...Аксакова прочесть Вам совершенно необходимо. Надо знать, что написано до Вас, в особенности классиков...». Год ходил в редакцию с рукописями Коптелов. Он пишет: «Потом, когда уезжал из Новосибирска, взыскательный редактор осторожно подбодрил меня: — Присылайте с Алтая... Может быть, и получится... Надежды, говорят, юношей питают...».

Интересен Зазубрин 1920-х гг. в воспоминаниях писателя-сибиряка Ефима Пермитина в «Первом знакомстве»[5]. Правда, самое первое знакомство было заочным, с конфликтом.

Шло лето 1925 г. Ефим Пермитин, молодой редактор только что родившегося журнала «Охотник и пушник Сибири», через директора Сибкрайиздата Михаила Михайловича Басова попросил знаменитого писателя дать рецензию на сборник «Охотничий рог», который вышел в Москве. Пермитин сомневался: до рецензии ли занятому человеку, известному писателю? Однако, уже на другой день получил через курьера конверт от Владимира Зазубрина с «рецензией»... на полстранички, в которой был только перечень рассказов сборника. Это буквально потрясло молодого редактора: «Я так был взбешен пренебрежением маститого писателя, так оскорблен за первый номер своего детища, что, не раздумывая, размашисто, гневно написал на полях заметки: «Не пойдет: халтура!». Вложил ее в этот же конверт и вернул Зазубрину».

Получив такой ответ, не менее был шокирован и автор «рецензии». В скором звонке Пермитину Владимир Яковлевич признался, что тот закатил ему «здоровую пощечину.., но поступил совершенно правильно». И обещал прислать через день новую рецензию. Обещание свое выполнил.

Ефим Пермитин вспоминает: «На двух страничках машинописного текста он сумел дать тонкий, точный анализ сборника, включающего двадцать три рассказа современных русских писателей, указать их достоинства и недостатки. Это была рецензия писателя и знатока охотничьего дела».

А потом была «живая» встреча. Владимир Зазубрин пригласил Пермитина к себе на квартиру. Ефим Пермитин с мягкой иронией (о себе) и большой теплотой (о Зазубрине) пишет: «...Получив приглашение навестить его, я не без гордости подумал, что и мною редактор «Сибогней» заинтересовался как литератором. Но он позвал меня не как литератора, а как знатока оружия...».

Каким же увидел знаменитого писателя Пермитин?

«...Зазубрин сидел за обычным канцелярским столом... Высокий, в простой художнической вельветовой блузе, скрадывающей его широкоплечесть, Владимир Яковлевич поднялся и, прихрамывая на забинтованную ногу, на ходу заговорил сочным приятным баритоном:

— Прошу прощения, Ефим Николаевич, за свой вид (он был в дешевеньких, в полоску, бумажных брюках и домашних туфлях), что потревожил Вас, но охромел — свихнул на охоте ногу... Поручкаемся, как говорят в Сибири. И садитесь на этот диван, пожалуйста...

Я так крепко пожал белую, мягкую руку хозяина, что Владимир Яковлевич комически сморщил свое сильное, обложенное густой, с антрацитовым блеском, бородой, на редкость выразительное лицо с горячими золотисто-карими глазами, помахал рукой и засмеялся:

— Правильно сказывали, что с Вами опасно здороваться — можете расплющить пальцы...».

Читаешь воспоминания и видишь живого, обаятельного человека.

«...Зазубрин прохромал к своему столу. Я не отводил откровенно­ изумленных глаз благоговеющего провинциала от внушительной фигуры известного писателя. Под моим взглядом Зазубрин чуть прищурил горячие, острые глаза, привычным жестом вобрал смолистую бороду в горсть и многозначительно гмыкнул:

— А Вы и впрямь, как говорит Басов, довольно непосредственны, оказывается: уставились на меня, как на Венеру Милосскую...

— Впервой вижу настоящего живого писателя, Владимир Яковлевич. Потом... Вы такой высокий и эта Ваша дореволюционная борода, как у моего отца...

— Ну вот мы и обнюхались. А я Вас по охотничьему делу побеспокоил. Понимаете, купил новое ружье, о котором всю жизнь мечтал, — английское, фирмы «Скотта», и с первой же охоты вернулся протопопом. Понимаете, — нажимаю правый — осечка. Естественно, горячусь — мажу и из левого. И так всю зорю. Озлился — готов был швырнуть ружье в воду. Вернулся с утренней зорьки, прыгнул из лодки, поскользнулся и вот — видите — свихнул: на четвереньках выполз к пасеке. Друзьям охоту испортил: пришлось срочно ехать домой. И Ромочка, и Михаил Михалыч крыли, крыли и меня, и ружье. Посмотрите, пожалуйста, мою «скотину», в чем тут зарыта собака...».

Ефим Пермитин — опытный алтайский охотник — быстро нашел неисправность и пообещал Зазубрину отремонтировать вожделенное ружье. А потом был чай. Охотники засиделись до полуночи.

Многое поведал таежник Зазубрину о родном крае: рассказал о старике-охотнике, отрезавшем себе ножом ногу, чтобы вырваться из смертельных клыков-зубьев медвежьего капкана, который сам и поставил на зверя... Поведал Пермитин своему талантливому слушателю о страшных драмах, разыгравшихся в глухой таежной деревушке в семьях раскольников, — о людях, живущих, порой, по звериным законам. Рассказал о свежих ветрах, дуновение которых долетало до далекого Алтая.

Зазубрин был поражен услышанным. Все, о чем рассказывал Пермитин, станет позднее стержнем его романа «Капкан», который в дальнейшем будет частью большого эпического произведения «Горные орлы».

А в тот вечер гость дал Владимиру Зазубрину, по выражению самого писателя — «травленому волку», — загоревшемуся Алтаем, адреса друзей-охотников. Особенно советовал побывать в деревеньке Кутихе у медвежатника и пасечника Агафона Семеновича.

Вскоре Ефим Пермитин станет, говоря по-сибирски, надежным связчиком Владимира Яковлевича Зазубрина по охотничьей страсти. Часто, как и другие писатели-охотники, он заходит на «огонек» к Зазубриным. Хозяин, не будучи поклонником бога Бахуса, подбрасывает в огромный самовар древесного угля и, мастерски орудуя сапогом, как кузнечными мехами, быстро оживляет его. Самовар — на столе.

Заботливая Варвара Прокопьевна — жена писателя — наливает чай и балует гостей домашними постряпушками. И вот уже за столом слышны охотничьи рассказы, бывальщины и невероятные истории... И сам Владимир Яковлевич (горячая охотничья душа!) — великолепный рассказчик.

«Страстный, вечно кипящий, как бы сжигаемый внутренним огнем великан» — говорили о нем современники.

 

* * *

По характеру Зазубрин непоседа: его постоянно тянет в «дальние страны». В 1925 г. совершает на самолете «Сибревком» агитационный полет с товарищами по городам, селам и деревням Сибири. И вскоре появляется его очерк «Неезжеными дорогами».

В нем с мягким зазубринским юмором и любовью показан человек: мужественные летчики, деревенские мальчишки, молодежь, древние старики-крестьяне, агент ГПУ, председатель РИКа, шахтеры Кузбасса, агроном и «учителка», которым очень хочется полетать. Хочется нового. Все они, увидевшие впервые сказочную небесную птицу, затосковали о полете...

Удивительно, но даже в этом очерке Зазубрин видится как писатель, принадлежащий к великому племени охотников.

Он замечает, как ночью шахтеры с рудничными лампочками разглядывают бока самолета, где написано «не по-нашему». И рассказывает об этом просто: «...забегали волчьи глаза лампочек... Кольцо волчьих глаз разомкнулось, поредело...». А вот при ночной посадке самолета «забегали по сторонам волчьи спины бугорков...».

И здесь же писатель показывает драму города Кузнецка: разгул бандитизма в страшном 1919 г. Во главе необузданной орды убийц — бывший подпрапорщик Рогов, отличавшийся чудовищной жестокостью. Великая русская драма — Гражданская война — находит отражение на страницах почти всех произведений Владимира Зазубрина.

Но вернемся к Зазубрину — охотнику и путешественнику. Летом и осенью 1926 г. он, вместе с А.В.Бурдуковым, большим знатоком Востока, совершает поездку по Монголии и Танну­ Туве. Встречается с общественностью, делает доклады в Улан-Баторе. Собирает материал для задуманного романа о Монголии — «Золотой баран».

Вернувшись в СССР, останавливается в Бурят-Монголии. В Верхнеудинске (Улан-Удэ) выступает перед студентами и молодыми литераторами. По просьбе слушателей читает главы из романа «Два мира».

По воспоминаниям Геннадия Дагурова, когда Зазубрин, чернобородый красавец, начал читать роман с посвящения, то от торжественно-печальных слов мороз пробегал по коже... Читал он проникновенно-захватывающе целые главы романа наизусть.

Слушатели были изумлены его феноменальной памятью, увидели в писателе не только талантливого художника, но и блестящего артиста.

После путешествия по Монголии в 1926 г. Зазубрин написал небольшой, наполненный глубоким философским смыслом рассказ «Черная молния», который опубликован в двенадцатом номере пермитинского журнала «Охотник и пушник Сибири» в этом же году.

Зазубринская «Черная молния» ярко сверкнула среди таежной глухомани, освещая тропинку молодой охотничьей литературе Сибири.

 

* * *

Как много жизненных и писательских планов у Зазубрина! Словно предчувствует, что ему не хватит жизни все осуществить. Но он — молод, полон жизненных сил: хочет вырваться из городской суеты, забраться в медвежий угол — и работать, работать...

Первого апреля 1928 г. он пишет из Новосибирска Горькому: «С 1921 г. (первое издание романа «Два мира» — В. Б.) уже много воды утекло, а я в суете служебной и общественной работы все не выберу времени для того, чтобы окончательно стать писателем. Но хочется страшно. Весной убегу на Алтай и месяцев пять буду только писать. Хочется кончить книгу, о которой я писал Вам в предыдущем письме»[6].

...В 1923 г., живя в г. Канске, Зазубрин заканчивает повесть о революции и чекистах — «Щепка». Журнал «Сибирские огни» ее печатать не решился. Читал в рукописи «Щепку» Ф.Э.Дзержинский и сделал вывод, что она еще «зелена»...

Зазубрин решает значительно расширить повесть. И работает над ней с перерывами более пяти лет. Так повесть становится романом.

1928-й... Страна накануне «революции сверху» — коллективизации и перестройки всего жизненного уклада общества. Большая будет ломка и рубка... Большие грозы...

Черные тучи уже нависли над головой редактора «Сибирских огней», руководителя Сибирского Союза писателей — коммуниста Владимира Зазубрина. Начались тяжкие испытания, не менее драматичные, чем в годы Гражданской войны...

Травлю Зазубрина и агрессивные выпады против «Сибирских огней» начала группа «Настоящее» во главе с бывшим анархистом А.Курсом, членом Сибкрайкома. К травле подключились И.Шацкий, редактор краевой газеты «Советская Сибирь», В.Каврайский и др. Духовным отцом фракционистской группы из несостоявшихся «литераторов» был критик С.Родов, недавно переехавший в Новосибирск.

Уже в апреле в газете «Советская Сибирь» появился злобный фельетон А.Курса «Кровяная колбаса» о романе Владимира Зазубрина «Два мира». Первая хватка была «мертвой». Сектанты из «Настоящего» в местной печати подняли вой о «литературной реакции в Сибири». При малейших промахах «Сибирских огней» кричали о «мелкобуржуазной идеологии», протаскиваемой журналом в массы.

Но еще раньше Зазубрин смело бросал в лица новоявленным фарисеям-критикам, что их перья «очень длинные и острые, рассчитанные на союзный масштаб... часто здесь ломаются, задевая за деревья на узких наших таежных тропах»[7].

Однако, «критиков» ­кликуш услышали: в июне решением Сибкрайкома была заменена вся редакционная коллегия «Сибирских огней». Грозовые тучи громыхнули и над Зазубриным: его «освобождают» от должности редактора и руководства Сибирским Союзом писателей. Исключают из Союза. Это было тяжелым ударом для талантливого вожака сибирских литераторов.

Летом Зазубрин приезжает на полюбившийся его сердцу Алтай. Только тайга и горы с искрящимися серебряными вершинами да синее небо над этим миром смогут зарубцевать раны в душе и на сердце...

Писатель опять останавливается в деревеньке Кутихе, у старожила-кержака Агафона Семеновича — охотника от Бога.

Здесь немного «отходит» от пережитых потрясений. Из Кутихи посылает весточку в Москву недавно приехавшему из Италии Максиму Горькому. С болью говорит, что «Сибирских огней», которым отдано столько сил, ему уже «не видать как своих ушей...». Зазубрин не жалуется, но сообщает о страшной травле, которой подвергся в Новосибирске. Он надеется на будущую встречу со своим кумиром. Зазубрин ничего не упоминает о романе «Щепка», который собирался закончить здесь. Безусловно, писатель понимал, что после «облавы», устроенной на него, роман везде будет встречен в штыки.

В Кутихе Зазубрин делает первые наброски новой вещи, над которой предстоит кропотливо и много работать. Но страстная охотничья душа опять тянется в тайгу, в мир опасных приключений. Он забирается подальше в горы, на пасеку Агафона Семеновича. Охотится на медведей в одиночку, а потом с кутихинским старожилом. По воспоминаниям А.Л.Коптелова, в Новосибирск Зазубрин вернулся с богатым охотничьим трофеем: огромной шкурой и клыкастым черепом хозяина тайги.

Сноски

  • [1] В.Зазубрин. Два мира. Горы. Иркутск, 1980, с. 290-291.
  • [2] Переписка «Зазубрин — Горькому. Горький — Зазубрину». — В кн. «Литературное наследство Сибири». Новосибирск, т. 2, 1972, с. 253-254. Далее эта, не раз цитируемая автором книга, в сносках будет обозначаться «Л.н.» — Ред.
  • [3] «Сибирские огни», 1917, № 1.
  • [4] Коптелов А. Минувшее и близкое. Воспоминания, статьи, очерки. Новосибирск, 1972, с. 103-129.
  • [5] Л.Н., том 2, с. 414-423.
  • [6] Л.Н., том 2, с. 260.
  • [7] «Сибирские огни», 1927, № 6.


 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить