Автобиография охотника-натуралиста | Печать |
Оглавление
Автобиография охотника-натуралиста
страница 2
страница 3

Алфераки Сергей Николаевич


Род Алфераки происходит из «старинной благородной фамилии архонтов» — т. е. лиц, занимавших высшие посты в Древней Греции. Дед автора, Дмитрий Ильич, имевший родовой замок на Пелопоннесе, вступил в русскую армию во время войны России с Турцией, храбро сражался, принял российское подданство, за что получил в 1784 г. от Екатерины Второй большое имение вблизи Таганрога. Отец будущего ученого, Николай Дмитриевич, родился в Таганроге в 1815 г., а сам Сергей Николаевич — 14 апреля 1850 г. в Харькове. Очень состоятельное семейство Алфераки имело прекрасную обстановку и множество прислуги. У Сергея было четыре брата, причем старший из них (Дмитрий) был ярым псовым охотником, «держал охоту из 70 борзых и 80 гончих собак. Лично я склонен думать, что человек должен родиться натуралистом, чтобы стать натуралистом, и должен родиться охотником, чтобы стать охотником в полном смысле слова, т.е. таким, которому без охоты и жизнь не мила...».

...Ружейная охота для Сергея началась со стрельбы из легкого ружья «отличной работы» по грачам и сусликами в окрестностях имения, где было вообще очень много разной дичи. «К нам таскали и дроф, и стрепетов, и всякую другую степную, болотную и водяную птицу...». В изобилии была, конечно, и рыба, а паюсная икра «стоила баснословно дешево». В вольерах имения содержались дрофы, стрепеты и различные другие птицы (орланы, филины). Не только пролетные вальдшнепы, но даже стаи журавлей-красавок опускались в сады Таганрога ...Имение Алфераки нередко удостаивали своим посещением члены Царской Фамилии. В мемуарах К.П.Победоносцева, сопровождавшего в 1863 г. Цесаревича Николая, описана зоологическая экскурсия в сопровождении юного Сергея Алфераки...

Будущий ученый, начинающий натуралист, занимаясь в имении самообразованием, уделял много времени не только чтению, но и охоте...


...Все моё время было занято. Утром и днем — уроки. А в свободные от уроков часы и в праздники я занимался насекомыми, птицами, рыбами, гадами и даже млекопитающими, или же проводил часы за чтением. По вечерам я часто бывал в театре или читал дома, что всегда было для меня большим удовольствием.

...В 1866 г. мне исполнилось 16 лет, и давно ожидаемый великий для меня день — 29 июня — подходил все ближе и ближе. Нетерпение мое и тревожное волнение, с примесью какого-то не то страха, не то неуверенности в себе, всё возрастали и томили меня. В этот знаменательный для меня день я должен был вступить в качестве «охотника» на то болото, где дичь, по рассказам, хотя и поуменьшилась в последние годы, но все же ещё кишмя-кишела во время пролёта.

Я говорю о Николаевском болоте.

...Там, где на большом болоте вода не пересыхала никогда, росли камыш, чакан, куга и вообще все растущие у нас болотные растения. Местами между более высокой растительностью встречались мелкие сплошные «озерявины» (лужи), а возле них — травянистые «грядины», столь любимые бекасами, дупелями и гаршнепами. Так как на болоте обыкновенно пасся скот николаевских крестьян, то многие места были сильно истоптаны и сбиты им, и тут, среди отпечатков ног волов и коров, в их помете, всегда можно было видеть следы клювов этих долгоносиков.

Обыкновенно, кроме «низовок», здесь дуют по временам и сильнейшие верховые ветры, то есть северо-восточные, и при них вода выгоняется не только из болота, но и из лимана, очень далеко от берегов, оголяя песчано-илистое дно лимана и образуя так называемые «сгоны». Иногда во время такого ветра оголялись и морские берега, и мне приходилось в имении нашем «Дмитриаде» ходить по морскому дну более чем в версте от берега.

Такие оголенные ветром места привлекают к себе несметное количество куличья, уток и красной дичи, т. е. бекасов, гаршнепов и, вероятно, дупелей, но доказательств насчет последних у меня нет.

Конечно, водяная и болотная дичь скопляется на «сгонах» благодаря неисчерпаемому запасу на них животного корма. С появлением «сгонов» устанавливалось какое-то безостановочное течение птицы со сгонов на болото и с болота на них, так как насытившиеся птицы предпочитали сидеть в болоте, где им было безопаснее таиться под кочками и под прикрытием растительности от своих врагов — пернатых хищников. К ночи же все кулики, включая и бекасиную братию, обязательно прилетали на болото. Так же поступали и утки. Впрочем, часть уток и гуси проводили иногда и ночь на большой постоянной отмели, лежавшей посреди лимана приблизительно в версте от берега.

В первые годы своих охотничьих похождений на этом болоте я застал еще на нём высокие камыши и чакан, но мало-помалу они выкашивались все больше и больше, шли у крестьян на различные нужды, и площадь их распространения упорно и быстро уменьшалась из года в год. Наряду с истреблением камыша и чакана — на покрышку хат, на изгороди, на топливо и проч., скот все больше и больше стал оголять травянистые места и завладевать болотом, и года через три-четыре болото стало неузнаваемым. А когда крестьяне, по каким-то высшим своим соображениям, прорыли канаву для стока в лимане всей воды с этого болота, так что даже после «низовки» вода с болота сейчас же вся уходила, то чакан и камыш исчезли в болоте окончательно. Исчез и подножный корм для скотины, и недавно еще весёлое, шумное, полное жизни болото превратилось в мёртвую, никуда негодную, никому ненужную пустыню, которая быстро начала зарастать сплошными солоноцовыми растениями.

Таким образом, пропали и охота, и корм для скотины, и топливо, и материал для крыш. Крестьяне нисколько не сокрушались об этом, может быть даже радовались, что сумели так ловко всё это уничтожить. Что делать, по-видимому, дух разрушения крепко сидит в нашем крестьянстве и нисколько не поддаётся влиянию культуры.

В оправдание этих «осушителей» болот и истребителей своего же добра можно сказать лишь одно, что народ был у нас тогда, т. е. более сорока лет назад, весьма некультурен, почти дик и творил такие вещи бессознательно, именно в силу своей дикости. Но стал ли он культурнее в настоящее время — в первое десятилетие двадцатого столетия? Увы — этого не произошло!

Года два-три назад мы, братья, были вынуждены продать крестьянам наше родовое имение «Дмитриаду». С большим усилием, с большой настойчивостью и с немалой денежной затратой развели мы в этом имении лесок из смешанных пород деревьев, площадью в 26—28 десятин. Рос он себе на диво и за сорок лет существования некоторые его части, ранее других посаженные, превратились в нашем благодатном климате в прелестный тенистый оазис среди голой степи с высокими, толстыми деревьями. Что же сделали крестьяне?

На следующий же день по вступлении во владение имением они (имение купили крестьяне из другой волости) приступили к сплошной вырубке леса и рубили с такой энергией, вернее — с таким ожесточением, что в несколько дней не осталось от всей плантации ни одного деревца!

Срубленные деревья пошли, в малом числе, на какие-то изгороди, а большая их часть разобралась соседями и пошла прахом. Когда же эти крестьяне узнали, что, продав на сруб этот лесок, они могли выручить до 50 тысяч рублей, то они чуть ли не нас стали обвинять в том, что мы их не предупредили о том, что лес представляет из себя такую ценность.

Что побудило их столь безрассудно и бесполезно погубить дорогой лесок и, наконец, лишиться крупной за него платы? Ведь они купили в одном куске более 3.300 десятин, из которых лесок занимал очень незначительную площадь. Увы, вся суть в том, что народ за эти сорок с небольшим лет остался столь же некультурным, с теми же дикими инстинктами, каким он и был.

Впрочем, очень возможно, что здесь примешалась и доля злобы вообще на «панов». «Вот, у панов был лес, а теперь мы сами здесь паны — захотели и нет леса! Вот мы панам это и покажем — нехай побачат!».

А все же, думается мне, не один раз почесали они свои затылки при мысли, что из-за глупости или злобы не додумались продать лесок на сруб, и что дело вышло непоправимое, и им остается только повторять своё любимое — «вот так сторья вышла».

Второе болото называлось у нас «малыш» и было родниковое, т. е. питалось родниками, находившимися под сравнительно высоким левым берегом Миуса. Расположено оно было на той же низменности, где и большое болото, и отделялось от последнего несколько более возвышенным песчаным грунтом. Этот песчаный грунт — как бы невысокий вал, конечно, образовался от прибоя, во время низовых ветров, в те времена, когда все большое болото находилось еще постоянно под водою. Что такое время было и даже в очень неотдаленную эпоху — в этом нет никакого сомнения. Расстояние между малым и большим болотами было около полуторы версты. Малое болото было чрезвычайно топко на всем протяжении и в некоторых местах, под горой, в нем можно было провалиться по плечи в топкую, вонючую грязь. Болото это, когда я начал на нём охотиться, от начала июля почти до самых морозов, было битком набито дичью — то есть бекасами, а позже, к осени — гаршнепами. По одной стороне болота тянулись плантации «подсолныхов», «яблочек» (они же — красненькие, то есть томаты) и других огородных растений, куда нередко опускались бекасы и дупеля, спугнутые с болота выстрелами.

От города до начала «малого» болота было приблизительно

10—11 верст. Здесь, у небольшой казенной плантации, каких по Миусу довольно много, стояла хата Ивана Рахно, который был сторожем при плантации древесных пород и, главное, охотником-промышленником и был мне знаком по его частым визитам в нашу кухню или к брату Ахиллесу, которому Иван сообщал о наличности дичи на болоте, приглашая приехать на охоту.

Рахно всегда являлся к нам с дичью, которую он завертывал в цветной красный платок, такой же, в каких таганрогские хлебные маклера возили по городу из конторы в контору пробы пшеницы, а если Рахно приезжал на своих дрогах, то часто на них находилась и еще какая-нибудь более крупная дичь — утки, гуси, иногда стрепета, которые предлагались уже после того, как главный эффект был произведен доставленными бекасами, гаршнепами или дупелями.

В хате, на краю болота, жили две семьи — два брата — Иван и Емильян Рахно, с женами и многочисленными чадами, с изумительной быстротой множившимися в числе. И дед, и отец братьев тоже в свое время жили в этой хате и тоже занимались стрельбою дичи, чем и существовали. Раньше промысловая охота могла с лихвой прокормить здесь человека, потому что дичи было несметное количество. Об охотах своего отца Иван рассказывал много интересного в смысле их добычливости; он хорошо помнил эти охоты и подростком даже участвовал в них. Тогда на правом берегу Миуса, в степи было еще много целинной земли, и стрепета и дрофы водились в очень большом количестве, были в степи и тёрны, а следовательно, и куропатки. По всем садам частных владельцев, по обеим сторонам Миуса, ежегодно бывали богатейшие высыпки вальдшнепов, а на большой отмели посередине лимана сидели бесчисленные полчища гусей и уток, которых отец и сын стреляли на перелётах с воды в степь и обратно, и повсюду встречались тогда стаи всяких куликов, сивок, кроншнепов в баснословном числе.

Ружейных охотников в то время было очень мало, и Рахно­отец был как бы полным властелином всего этого пернатого, да и пушного царства, так как и зайцев, и лисиц водилось тогда много, а иногда попадались и волки! Цена на дичь была удивительная. Иван помнил, как мальчиком приносил застреленную отцом дичь в Таганрог и сдавал её в клубе повару и тот платил за сотню мелких куличков — один рубль, т. е. по копейке за штуку!

Все это было в старину, как говорил Иван, но даже и в моё время, когда я уже охотился, пара бекасов продавалась в Таганроге не дороже 25—30 копеек.

Ивану Рахно, когда я начал охотиться на Николаевском болоте, было лет  26 и он был превосходный стрелок, лучше которого я за всю мою дальнейшую многолетнюю охотничью практику нигде не встречал. Он в совершенстве знал привычки дичи и образ её жизни в степи и на болоте; а на его слова и указания всегда можно было полагаться. На моих глазах сделался охотником старший сын Рахно Ванька, который тоже стрелял очень хорошо, но умер 19-ти лет, вероятно, от тифа. Вообще дети у Рахно не выживали — надо думать, близость болота была губительна для них и все эти карапузики, так настойчиво, один за другим, появлявшиеся на свет Божий, умирали и умирали, Но Рахно в особенности был потрясен смертью Ваньки, да и я сердечно жалел этого славного, здорового малого, выросшего у меня на глазах.

Обыкновенно, недалеко от хаты Рахно, под тенью высоких серебристых тополей, устраивали мы свой охотничий привал. Сюда приносился самовар, здесь мы закусывали и отдыхали между утренним и вечерним полями. Разговоры, конечно, велись на охотничьи темы — о привычках дичи, о вероятности направления перелётов в данном году и т. д. Рахно вспоминал, как на Николаевское болото в конце 40­х и начале 50­х годов приезжала компания охотников, человек из пяти, и как его отец водил их на болото стрелять дупелей и бекасов. Сколько тогда было дичи, можно судить по результатам охот: эти четыре или пять охотников убивали за один день от 300 до 400 дупелей, а иногда и больше! Если же дупелей в какой день встречалось сравнительно немного, то компания принималась за бекасов, на остальную же дичь никто и внимания не обращал. Иногда в этих охотах, уже позже, принимал участие и сам Иван, и тогда общее количество добычи бывало еще больше.

К началу моих охот с Иваном Рахно дупелиные вывалы отошли на этом болоте уже в область безвозвратного прошлого и мне за целый день охоты лишь изредка приходилось находить здесь сразу по несколько штук дупелей. Но если дупелей было сравнительно мало, то по бекасам можно было еще «отвести душу», даже человеку, избалованному количеством дичи.

Лично я не особенно часто охотился на большом Николаевском болоте, довольствуясь малым, на котором было всегда великое множество бекасов, привлекавших сюда много городских охотников. Мне случалось насчитывать свыше двадцати человек, одновременно охотившихся в этом сравнительно небольшом болоте, и все стреляли весь день, без умолку, хотя у большинства результаты охоты были неважные. Ходить по кочковатому, вязкому, скользкому болоту в июльский или августовский зной, при наличности целой тучи комаров и стрелять хорошо при такой обстановке было не так-то легко. Сам я до того горячился на этих охотах, что и теперь совестно вспомнить. Промах следовал за промахом, а пока заряжаешь свое дульное ружье, вокруг то и дело опускаются или срываются бекасы, взвинчивая и без того расходившиеся нервы. Спешишь, дрожишь, стреляешь торопливо, не целя и снова и опять «пуделя»!

Стрелять довольно сносно я начал только тогда, когда стал охотиться один, твердо решив побороть свою горячность. Последнее мне удалось, но потребовало много силы воли. Только на седьмом году своей охотничьей практики я овладел собою и стал стрелять удовлетворительно, и мне понадобилось еще несколько лет, чтобы уже окончательно, до тонкости изучить искусство бекасиной стрельбы. И странно: сильно волновали меня исключительно одни бекасы — остальную дичь я стрелял очень порядочно значительно раньше. Всё это подробно изложено мною в статье «Странные выстрелы», напечатанной в журнале «Природа и охота» за 1889 год, подписанной буквой С.

Если болото «малое», наполненное бекасами, манило меня, начинающего охотника, возможностью много стрелять исключительно по этим благородным долгоносикам, то болото большое по разнообразию дичи представляло значительный интерес для охотника­орнитолога, так как все виды птиц таганрогской фауны могли быть наблюдаемы в нем, и мне пришлось даже видеть пролетающих над этим болотом стрепетов и дроф.

Возле Николаевского болота, по песчаным сухим местам в изобилии водились всевозможные мелкие птицы. Тут бегали чеканчики, удоды, сидели сизоворонки (по-местному, ракши), всякие кобчики и луни. Еще издали белелись на болоте белые цапли (чепуры) — и большие и малые; из-под ног охотника вылетали выпи, красные и серые цапли виднелись повсюду и носились над болотом, встречались и каравайки. Неумолкаемый пискливый стон «чаек», как у нас называют чибисов, и крик всяких мартынов и мартышек (собственно чаек и крачек) наполняли воздух. Стаи всевозможных куликов носились взад и вперед, пролетали кроншнепы, утки. На «озерявинах» виднелись чомги, лыски и не раз во время «низовок» к ним присоединялись оба вида наших «баб» — пеликанов. Однажды, подойдя к болоту, мне издали показалось, что на песке, на краю болота, лежат свиньи; когда же я приблизился к ним, то оказалось, что это лежали бочком розовые «бабы».

Словом, Николаевское болото было переполнено птицами и настолько разнообразными на сравнительно небольшом пространстве, что подобный уголок не скоро найдешь в Европейской России. Бестолковые мужики, прорыв совершенно бесполезную здесь осушительную канаву, уничтожили это птичье царство в какие-нибудь два-три года!

Ивану Рахно приходило несколько раз на ум засыпать эту канаву, но, видимо, он побаивался николаевских мужиков, доморощенных инженеров.

«Только бы уничтожить канаву и болото будет опять торжествовать!» — говаривал Рахно.

На утеху таганрогских охотников, малое болото долго еще существовало после осушения большого. Но в конце концов над ним тоже стряслась беда. Берег, под которым оно находилось, стал застраиваться. Сначала появилась одна хата, потом — две и пошло заселение берега. Мало-помалу начали спускаться по склону огороды и стали отвоевывать у болота почву, шаг за шагом, медленно, но настойчиво. Появились канавки, осушающие болото, и, видимо, дни его были сочтены. Что сталось с болотом за последние 20 лет моего отсутствия из Таганрога — мне неизвестно, но вряд ли оно теперь существует, а если и сохранилось, то, конечно, в одной десятой мере того, что было.

Да, было время, весёлое беззаботное время для меня, когда таганрогские болота служили ареною моих охотничьих подвигов. Никогда не забыть мне этих счастливых дней моей жизни. Позже, много лет спустя, мы с братом перенесли свои военные действия против бекасов на «Петрушину косу», в собственное имение «Дмитриаду», к которому коса эта принадлежала. Здесь временами дичи было тоже очень много, пожалуй, не меньше, чем в описанных Николаевских болотах, и охотиться было удобнее — посторонние охотники не мешали, да к тому же стреляли мы теперь несравненно лучше.

29 июня 1866 года впервые выступил я в качестве охотника на Николаевском болоте, а 4 августа 1904 года сделал свой прощальный выстрел на берегу Волхова, убил им дупеля и закончил этим выстрелом свое 42-летнее охотничье поприще.



 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить