Полтора дня весны | Печать |
Оглавление
Полтора дня весны
Митино болотце

Дядченко Игорь Вячеславович


Художник Валерий Николаевич любил весну гораздо больше, чем все остальные времена года. Даже если она начиналась вяло, а в том краю, где он жил, это часто случалось, и то в это время он старался при первой возможности уехать за город с этюдником. И лучшие пейзажи — плод скрупулезного изучения различных состояний природы — были им написаны именно весной.

Если же весна начиналась дружно, солнце вовсю топило лежалый почерневший снег, он и вовсе ходил сам не свой — при разговорах со знакомыми вдруг ни с того ни с сего замолкал, отвечал невпопад, а, взглянув ненароком в синее весеннее небо, тихонько улыбался.

Но была еще и другая весна, хотя и коротенькая, но действовавшая на него особенно сильно — весна охотничья.

 

Уже далеко не молодой человек, обычно сдержанный и тактичный, Валерий Николаевич с открытием весенней охоты совершенно менялся — становился раздражительным, желчным, несговорчивым, отказывался от выгодных заказов и, разругавшись по пустякам со всеми домашними, уезжал на охоту.

Эту свою страсть он унаследовал от отца, также любившего, по его словам, пройтись с ружьишком. Страсть эта пылала в нем неугасимо с самой юности и ничуть не уменьшилась с годами.

Как и в молодые годы, этот, убеленный сединами высокий, представительный мужчина готов был и теперь дни и ночи напролет рыскать по болотам, находить новые возможные места дневок и ночевок дичи, придумывать, изобретать все новые и новые способы подхода к ней.

Во время этих охотничьих странствий, особенно по дороге на охоту, раздражительность и придирчивость Валерия Николаевича доходили до самого пика. У всех встреченных художник сразу обнаруживал массу недостатков и не стеснялся в выражениях. Малознакомые граждане, случайно оказавшиеся с ним на охоте, слушая его гневные тирады, терялись и редко соглашались составить компанию в следующий раз. Но Валерия Николаевича это мало тревожило — он легко рвал отношения со всеми, кто не хотел слушать его смелые замечания. И так случилось, что единственным и надежным его товарищем в охотничьих походах стал охранник какой-то фирмы Василий. Это был невысокий, коренастый молодой человек. Сдержанный и спокойный, он легко переносил бесконечное брюзжание своего творческого товарища и прощал ему все выходки ради такой же неистребимой всепоглощающей страсти к охоте. Это страсть только и могла удержать рядом двух так не похожих друг на друга людей.

Весеннюю охоту в этом году открыли позже обычного — март и почти весь апрель были очень холодными, не в пример прошлым годам. Но зато в последние апрельские дни наступила почти летняя жара. Снег в считанные дни исчез полностью, а температура воздуха все росла, и какая-то, совсем июльская, сушь охватила природу.

Разумеется, эти природные курьезы были замечены и нашими страстными охотниками — Валерием Николаевичем и его другом Василием, но как-то повлиять на обоюдное твердое решение не пропустить открытия сезона, конечно, не могли. И поэтому в день открытия охоты, в самую раннюю рань невыспавшиеся, но настроенные оптимистично, они уже катили на машине в поисках егеря для получения путевок.

Василий вел свою легковушку не торопясь, умело — стаж вождения у него был солидный, а Валерий Николаевич сидел рядом, оглядывая бесцветную после зимы растительность по сторонам дороги, и настроение его уже начинало портиться.

Он вспоминал вчерашний день, свою поездку в областной город за получением злополучной путевки на весь сезон, о которой мечтал зимой. Ему пришлось долго ходить по кабинетам — то одного чиновника не было, то другого, и лишь к концу дня выяснилось, что документ сей почему-то вдруг подскочил в цене, а он, конечно, не взял с собой таких денег и проездил зря. И злило его даже не это неожиданное повышение цены — он ведь и сам продавал картины по разным ценам, да и все у нас дорого. Но зачем, зачем эта проклятая секретность? Неужели нельзя сделать так, чтобы путевки (пусть и дорогие) лежали бы себе спокойно в охотничьем магазине, где патроны покупаешь. Купил бы для охоты и одно, и другое. А у нас все не как у людей! Эти чиновники не знают, чем себя занять, какие еще лишние трудности для людей придумать! Интересно, неужели в Европе так же путевки на охоту приходится отыскивать? Так же чиновников отлавливать?! Не-ет, уезжать надо отсюда... И чем скорее, тем лучше!

Вот так ругаясь на чем свет стоит, он в то же время успевал заметить из окна машины то запоздалую стайку гусей вдали, то группку голых, еще лишенных листьев берез, то кроншнепа, поднявшегося с болотины. А бедняга Василий, давно уже привыкший к вспышкам негодования у своего старшего друга, все гнал и гнал легковушку, не отрывая внимательного взгляда от дороги.

Посещение первого егеря нашими охотниками оказалось неудачным. На дверях его маленького домика была прикноплена записка: «Ушел в лог за вальдшнепами. Буду поздно».

Где мог находиться этот загадочный лог, наши друзья, конечно, не знали, но, посовещавшись, пришли к выводу, что далеко, потому что весенний день только начинался, а егерь намеревался ждать там вечернюю тягу.

И снова машина катилась по дороге, а над ухом Василия гудело: «Идиотизм! Ехать на охоту для того, чтобы отловить егеря! Вот так и приучают людей к браконьерству! Ну, дикая страна! Уезжать, уезжать отсюда надо, брат...»

А тут еще подлили масла в огонь бесконечные палы; бесцветная, сухая, как порох, трава дымилась то справа, то слева, и ветерок все раздувал и гнал дальше возникавший, а потом бегущий широким фронтом по весенним полям огонь. И только черный пепел оставался там, где прошел пал. Василий, сосредоточенно ведя машину, выслушивал очередную глубокую сентенцию: «Дебилизм! Дикая страна! Ежику ясно, как вредят природе эти степные пожары. Сколько гибнет птичьих кладок! А сколько зайчат сгорает в огне! И все равно каждый год жгут и жгут сухую траву. Небось, где-нибудь во Франции или в Англии сразу бы упекли подобного поджигателя в тюрьму за такие штучки!»

Надо сказать, что Валерий Николаевич очень часто, в спорах с оппонентами, заявлял, что он и дня больше не хочет здесь оставаться — вот заберет все свои работы и уедет за границу. Там, правда, он никогда не бывал, но имел много знакомых, и, свободно владея несколькими языками, полагал, что легко натурализуется в любой европейской стране. И с этими ужасными российскими проблемами там бороться не придется!

Посещение второго егеря также не принесло им удачи — и его домик оказался закрытым. Соседка, привлеченная стуком в егерскую дверь, сказала, что хозяин в больнице, лежит с аппендицитом.

Пока ехали к третьему егерю, Василий покорно выслушал еще и лекцию о том, как мы безобразно питаемся и каким должно быть питание, чтобы исключить заболевание кишечника.

А время, между тем, неумолимо двигалось к обеду. В машине становилось жарко, не помогали даже опущенные стекла, потому что по лесным дорогам ехали медленно и движения воздуха в кабине вовсе не ощущалось. Третьего егеря тоже не было дома. Но тут и спросить было не у кого, куда он девался. Конечно, к полудню у любого гражданина, будь то лесник или академик, может возникнуть необходимость отлучиться из дому. Но хоть бы записку оставляли! Впрочем, что она записка — это ведь не путевка... Напряжение все нарастало.

Теперь Василию пришлось выслушивать целую тираду о тупости наших лесных чиновников, всех — от егерей, охотоведов, ученых до министра включительно.

Но фортуна уважает настойчивых. В четвертом по счету охотхозяйстве им, уже потерявшим всякую надежду, вдруг ни с того ни с сего повезло — и егерь почему-то оказался на месте, и путевки у него имелись. Цена их, если не на весь сезон брать, была совсем небольшой. А вот поди ж ты — без этой бумаженции ты уже не охотник, а браконьер! И уж конечно, коли так долго наши охотники за этими несчастными путевками гонялись, то хватили их с запасом — на два дня. Правда, учитывая время получения этих документов, реально выходило всего полтора дня весенней охоты, полтора дня весны.

И какая-то усталость накатила вдруг на обоих, когда попрощавшись с этим, четвертым егерем, они вновь оказались в легковушке. Но теперь было все-таки гораздо спокойнее — утренние хлопоты оказались не напрасными — разрешение на охоту лежит в кармане! Остается только перекусить (а это на природе, да еще в хорошую погоду, всегда приятно) и можно собирать ружья.

Еще когда катили они к этому последнему егерю, случилось проехать через большое поле. Тянулось оно по холмистой, пересеченной местности, и острый глаз художника засек мимоходом вдали низко идущую стайку гусей. Охотники знали, что на дальнем конце этого поля сохранились еще с войны развалины дота. Находился этот дот, как и положено ему, на возвышенности, с которой открывался отличный обзор во все стороны. И вот теперь, получив наконец свои долгожданные путевки, они решили добраться до дота — если гусь будет лететь утром через поле, то над дотом он обязательно окажется ниже остальной местности. А вечером, который уже не за горами, можно будет отстоять тягу в ближайшем леске — расположение его они знали неплохо.

Но эта ненормальная, почти летняя жара все испортила. Лес, в котором они надеялись дождаться вечером вальдшнепов, оказался совсем сухой. Странное это чувство — будто охотятся они жарким летом — совершенно сбивало с толку наших охотников. И вальдшнепы, хоть и появлялись изредка этим душным вечером, не понесли урона от людей, все время принюхивающихся, старающихся не прозевать приближения очередного пала. В общем, не до стрельбы им было в этот вечер.

А потом наступила ночь. Они долго ужинали, разложив на капоте машины тряпочку с продуктами. Василий, как человек более практичный, учитывая глубокомысленные замечания друга-художника, приготовил на своем примусе крепчайший душистый чай. Поглощая этот обжигающий вкуснейший напиток стакан за стаканом, Валерий Николаевич как-то размяк, ворчал уже значительно меньше и под конец заявил, что в запахе дыма, которым нынче пропитан весь воздух, есть даже что-то романтическое.

Спали они в кабине машины. Вытянуть усталые ноги было некуда, под голову Валерий Николаевич кое-как приспособил угловатый, набитый патронами свой вещмешок и, несмотря на высказанные опасения, что в такой тесноте спать, видимо, ему не придется, заснул мгновенно, как провалился куда-то. И все дневные заботы, все проблемы, досаждавшие ему последние недели, а может и месяцы, исчезли, испарились, лишь только он закрыл глаза. Поистине, счастлив тот, кто может позволить себе хотя бы одну весеннюю ночь проспать не в теплой домашней постели, а в охотничьей машине!

Правда, к утру его настроение снова испортилось, потому что за ночь, хоть и теплую, их машина сумела-таки остыть и он проснулся рано от озноба, в котором тоже, конечно, кто-то был виноват. Ворча вполголоса, Валерий Николаевич сразу стал расталкивать своего младшего друга, а то как бы по его вине не пропустить гусей.

Наскоро прожевав по бутерброду и запив остатками вчерашнего чая, через десять минут они уже стояли по разным сторонам старого дота, в ямах — бывших окопах, ожидая утреннего гусиного налета.

День снова наступал жаркий. И дым стелился на разных концах этого огромного поля — горела, как и вчера, пересохшая трава.

А гусей не было. Прошли стороной две небольшие стайки и все. Настроение у Валерия Николаевича окончательно испортилось. Ведь никогда прежде не бывало весной такой суши и жары! Конечно, из-за этого проклятого технического прогресса весь нормальный воздух ушел уже в озонную дыру и теперь ни зима, ни лето на себя не похожи! И весна черт-те какая стала! Вот в Европе, небось, весны как весны — ранние, дружные и охоты там должны быть хорошие. Нет-нет, все-таки надо, надо уезжать отсюда. И поскорее, не тянуть резину... Терпение давно кончилось!

Позавтракав второй раз, они быстренько собрались и помчались на Черное озеро. Этот водоем, расположенный среди большого клюквенного болота в густых лесах, был хорош тем, что добраться до него оказывалось не всем под силу, и поэтому охотников там бывало немного.

Оставив машину в деревне, они долго шли лесом, нагруженные вещмешками и ружьями. Хозяйственный Василий захватил с собой еще и примус, так как по опыту знал, как приятно после большого болотного перехода побаловаться хорошим чайком.

Часам к трем охотники вышли, наконец, к открытой воде. И здесь сперва опять не повезло — три каких-то ошалевших гуся, очевидно, отставшие от своей стаи, вдруг налетели на охотников, не близко, но вполне прилично, ну а дробь у них в стволах, разумеется, оказалась утиная, мелкая. Естественно, стрельба по гусям закончилась длиннейшей тирадой, основное содержание которой давно уже было знакомо охраннику Васе.

Потом они долго хлюпали на другой конец озера — там еще с прошлого года был у них сделан скрадок. Усталые, мокрые от пота, наши охотники добрались до него, бросили наземь мешки и сразу заторопились устанавливать перед скрадком резиновые утиные чучела. Подсадной у них не было, но и на эти, приметные издалека чучела, если весна случалась хорошая, селезни налетали вполне прилично. Да еще и манки были у обоих. Черное озеро из-за быстрого таяния снега разлилось и поставить хорошо чучела, чтобы не оказались они вскоре у самого берега, было непросто. Но они справились. Только когда резиновые утки готовно закачались на воде перед скрадком, оба облегченно вздохнули и какую-то минуту оглядывались по сторонам, прикидывая, как действовать дальше. Вася схватил свою старенькую двустволку и побежал гонять дичь, а Валерий Николаевич достал из нагрудного кармана треснутый с одного конца утиный манок, откашлялся, согнулся в скрадке в три погибели и стал, хоть уток и не было видно, манить, то и дело поглядывая по сторонам. Манил он умело и делал это с удовольствием.

Но опять как-то не клеилось. Селезни хотя и заворачивали на крик манка, но близко не подлетали, уходили кругами в знойное солнечное небо. А человек в скрадке все нервничал: «Чертова погода! Не поймешь — лето или весна! Конечно, и птица не знает, как ей себя вести. И самому от этой жары сдвинуться можно. Нет, уезжать надо, уезжать...»

Подошел усталый Василий. У них был уговор — как только один, загонщик, подходит к скрадку, другой сразу же идет вместо него гонять. Уговоры же эти охотничьи, хотя и рождались на ходу, второпях, но соблюдались неукоснительно. Такие разные, на первый взгляд, мужчины были охотниками и никогда не подводили друг друга даже в самом малом. Настоящие охотники всегда понимают друг дружку с полуслова.

Оставив Васю в скрадке (да тот еще обещал к приходу своего друга свежий чаек сварганить), Валерий Николаевич двинулся кустистым берегом, то и дело оглядываясь по сторонам. Блестящее водное стекло лежало справа и все переливалось, искрилось под этим, даже к концу дня обжигающим солнцем. Узкая полоска топкого берега, по которому он медленно, чавкая и хлюпая, шел, еще более сужалась впереди, прямо к воде подступал невысокий сосновый бор с густым подлеском — истинно вальдшнепиное место.

Пройдя, сколько можно было, открытым берегом, Валерий Николаевич вошел в лес, но все равно старался держаться поближе к воде. Потому что нужно было сперва помнить о селезнях, которых он должен был нагонять на друга, а потом любоваться весенним лесом. Вид с этого берега на озеро, на камышовый островок посередине и на их скрадок, где чуть виднелась фигурка Васи, открывался такой чудесный, что наш художник уже прикидывал, как бы это выглядело на холсте. Хорошая зрительная память позволяла ему иногда писать пейзажи дома, особенно, если удавалось, вот как сейчас, настроить себя на запоминание основных цветовых отношений. И, надо сказать, лучше всего они запоминались на охоте...

Пара крякв поднялась из леса у берега, вспугнутая его шагами. Поймав на мушку селезня, он выстрелил сквозь ветки. Вроде неплохо целил, но утки уходили... Тогда Валерий Николаевич выхватил манок и выдал им вслед такую утиную настойчивую посадку, что летящая впереди утка не стерпела — повернула, а селезень, белесый, так сильно отличный от нее даже на расстоянии, конечно, полетел следом. В просвете между сосен он возник, как на картинке — освещенный уходящим солнцем, белобрюхий и краснолапый, на фоне голубого закатного неба — только на один миг. И этого мига хватило, чтобы выстрелить. Зашуршали ветки, и из них упал на землю подстреленный селезень. Серьезный художник Валерий Николаевич юношеским галопом, прыгая через валежины, бросился его поднимать, словно помолодел на тридцать лет. А когда добрался до скрадка, где Василий уже приготовил самый вкусный свой чай, добавив туда для запаха каких-то веточек (свои кулинарные секреты он никому не доверял), и услышал восторженные возгласы своего младшего друга, рассматривавшего его добычу, наш художник и вовсе повеселел. Удобно усевшись с чашкой горячего чая, поглядывая на уходящий за кромку леса багровый шар солнца, он изо всех сил старался запомнить, запечатлеть в своей памяти и этот яростный крик чаек, зачем-то вечером объединяющихся в большую стаю, и полет одинокой вороны над уже темнеющим лесом, и все, трудно объяснимое словами, но почему-то казавшееся ему таким важным и ценным, таким, что нужно обязательно запомнить надолго, как хорошие стихи.

Чувствовалось, что его вроде бы уже совсем решенный отъезд за границу опять откладывается на неопределенное время.



 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить