Шпанские уточки | Печать |
Оглавление
Шпанские уточки
* * *
* * *
* * *

Бикмуллин Анвяр Хамзиныч


Когда на суд безмолвных тайных дум
Я вызываю голоса былого,
Утраты все приходят мне на ум,
И старой болью я болею снова.

В. Шекспир


Нет ничего постоянного и бесспорного, а те охотники-аристократы времен Толстого-Тургенева, надменно не признававшие утиную стрельбу и щедро засевавшие болота фунтами отборнейшей дроби при стрельбе дупелей и бекасов, будучи поставленными в условия нынешней охоты, не посчитали бы подлостью истратить заряд по налетевшему чирочку. А я, окажись на месте Стивы Облонского, возможно, и «дорос» бы до его отрицания стрельбы уток, пока же думаю совершенно иначе.

Да и чем плоха добыча? Позвольте спросить, милостивые государи! Разве что легавая горячится от сильного утиного запаха, а то, что утка «падает как тряпка», про это давно не поминается снобейшими из снобов.

Великий Хронос — бог времени бессилен перед взором памяти, когда возвращаясь в мыслях к истокам охотничьей страсти, к началу пути, вновь вижу перед собой лесной прудочек для поения скота в обрамлении старых дубов, жаркий августовский полдень, крепко сдобренный навозным духом, нас с Саней, сидящих привалом у корней богатырского дерева и ведущих бесконечный мальчишеский разговор-мечту о будущих охотах.

Стайка чирков, бесшумно мелькнув крыльями в комариной тишине, зашла на второй круг, снизила, и, выбросив вперед миниатюрные лапки, села на илистое мелководье живым воплощением наших грез.

— Цель в крайнего, — шепнул друг, взводя курки тулки, заряженной тройкой. — Как скажу: «три-четыре», стреляем залпом.

В какого крайнего я не понял. То ли в левого, то ли в правого, то ли в ближнего, то ли в дальнего, а переспросить, пока жал пуговку предохранителя ИЖ-18 и поднимал к плечу одностволку, не было времени.

— Три-четыре, — выдохнул Шурик, и слитно грохнули наши выстрелы.

Когда рассеялись клубы порохового дыма, чирок, в которого я целился, остался неподвижно на воде, а остальная троица резко взмыла высшим пилотажем и ушла прочь с этого места, дав над дубовыми вершинами прощальный вираж.

— С такой близи и промахнулся, — заметил напарник, скидывая ботинки.

— Как промахнулся?! — изумился я в ответ. — В нее и целил, в крайнюю, как ты сказал.

И я в нее метил, — почесал в затылке Саня и протянул озабоченно, почти как взрослый, — в ней сейчас дроби-и!

Селешок чирка-свистунка, переходящий из рук в руки, наш общий трофей, при всей своей неброской красе, казался нам сказочной добычей. Если б в этот момент старые прожженные утятники посмели сказать о его мизерности, мы просто расценили бы это как бешеную зависть нашему охотничьему счастью.

Тетя Тоня, Антонина Алексеевна, мать Сани, когда мы пропыленно-усталые с рюкзаками и ружьями притопали вечером к нему домой, всплеснула руками и, нежно огладив пальцем ярко-зеленые зеркальца крыльев, с видом знатока «определила»:

— Шпанская уточка!

Затем кинулась хлопотать у стола, чтобы накормить оголодавших за два дня юных охотников.

Похлебка из чирка, которую мы пробовали с чинной торжественностью на следующий день у моего друга, была незабываема. И пусть не «трещал от брашен огромный стол» и «чертог не был богато украшен»[1], а вместо «круговой золотой чары» тетя Тоня угостила нас легоньким красным вином, налитым в простенькие рюмки, все равно Карл Великий со всем своим блестящим рыцарством и знаменитым Роландом впридачу позавидовали бы нашему охотничьему пиру-застолью и задушевно-непринужденным разговорам.


После радостного дуплета любоваться миниатюрным изяществом нашей самой маленькой благородной уточки
После радостного дуплета любоваться миниатюрным изяществом нашей самой маленькой благородной уточки


Чирочек все же был сражен Саниной тройкой, единственной дробинкой, а моей пятерки на зуб никому не попало. Куда ушел остальной свинец от двух выпущенных зарядов, знает только илистое дно безымянного прудочка, а добрая улыбка тети Тони встает всякий раз передо мной, когда после удачного выстрела с подхода где-нибудь на лесной калужине вновь поднимаю бережно «шпанскую уточку».

Для начинающего охотника, не избалованного обилием дичи больших обширных болот, и куда пока не было «допуска» из-за юного возраста и отсутствия охотбилета, первое утиное искушение являли чирки.

Мне полюбился сокровенный покой небольших прудочков и маленьких болотинок, затерянных в окрестных лесах. Приходил со своей переломочкой к такому блюдцу потаенной воды, высаживал тройку резиновых чирочьих чучел, прятался в зарослях ивняка и, кусаемый комарьем, ждал терпеливо прилета свистунков-трескунков, чтобы выстрелить по сидячим. Стрелять, правда, приходилось изредка, но каждый новый охотничий день, каждая зорька вливались в душу тоской умиравших закатов, бегучими облаками, усыпляющим стрекотанием кузнечиков, запахом вянущих трав и красками опадающей осени, чувством причастности к этому сияющему, прекрасному несмотря ни на что, доброму, мудрому и грозному миру.

Лесные чирочьи болотца навсегда остались в охотничьей памяти как первые радости, первые откровения познания природы и как первые «испытательные полигоны», где успех обильно замешивался неуспехом, а доля огорчений от промахов «влет» явно перевешивала счастливые выстрелы по сидячим уткам. Но чем скупее были трофеи, тем дороже ценились мной.

По мере достижения законного возраста, подтвержденного охотничьим билетом, и становления как охотника-любителя, из укромного потаения лесных утиных уголков выбрался я на простор открытых степных болот и заметил в себе странную перемену настроений. Если, сидя в лесной глуши в ожидании чирков, грезил дремучей языческо-докиевской Русью и считал себя непременно славянином-россичем «на бобровом гону», то, попав на полевое раздолье открытых степных болот, где глаз не ограничивался купами ветел или зарослями ольхи, а дерзко стремился к едва видимому в знойном мареве далекому кургану, я видел себя то гунном, то скифом, то печенегом, то половцем, а колхозных буренок в лугах принимал за стада родного племени. Возможно, сказывался древний зов крови или были «повинны» пуды прочитанных исторических книг, которыми я упивался наряду с охотничьей литературой, но скорей всего, все же опоздал с рождением на целое тысячелетие. Что поделаешь? Время явления в этот мир мы не вольны выбирать, как и не выбираем родителей.

Порой, сидя в камышах, слыша понукание лошади, скрип неспешной арбы с сеном и протяжную горловую тягучесть старинной татарской песни, где чудился буранный гул ночной степи, жалобный перелив курая[2] и грозный волчий вой, я как бы погружался в глубь веков, и древняя кочевая Азия вновь медленно перетекала через мои мысли, еще раз заставляя верить мудрому изречению иноземцев: «Мотив песни определяет характер народа».

Случалось, в такой блаженной задумчивости упускал удобный момент для стрельбы по налетевшим крякушам. И тогда удачный выстрел по «шпанской уточке», спустя некоторое время переломивший шустрый чирочий полет, радовал сердце и скрашивал мое одинокое сидение в болоте. С парочкой чирков уже не стыдно было выходить к вечернему костру, хотя, конечно, крякаш был весомей.

Специальной чирочьей охоты нет, но эта дичь знакома всем, без исключения, охотникам. Ее стреляют попутно. Слов нет, хорош кряковой в момент подъема на крыло шагах в десяти-пятнадцати от вытоптавшего его стрелка, особенно, если валится после ружейного удара обратно в ржавь осоки; празднично-великолепна связка весенних селезней в полном брачном пере! Но и тихий, будто удивленный всплеск крылышек взлетевшей с плеса чирочьей стайки также заставляет биться взволнованно сердце, целить поспешно из двустволки, а после радостного дуплета держать в ладонях тепло пера, любоваться миниатюрным изяществом нашей самой маленькой благородной уточки. Среди моих друзей-охотников ни один не откажет себе в удовольствии сделать выстрел по чиркам, и варево из чирятины ничуть не хуже и даже предпочтительнее, чем из других пород уток.

Шулюм из молоденьких чирков-сеголетков поспевает в казанке очень быстро и, вдыхая горчинку ивового сушняка, тающего в жаре охотничьего костра, любуясь излучиной вилючей камышовой старицы, вновь и вновь с острой радостью ощущаешь свою причастность к земному бытию, невольно вспоминая Ф. Тютчева:

«Блажен кто посетил сей мир
В его минуты роковые.
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир».

И как же обостренно-радостно любишь в такой день и дальние ометы соломы, и сжатую стерню убранных полей, и вечную зелень сосновой хвои на крутобережье Тютнярки, и свист канюка над древним кочевым раздольем, и хлопотливо-родственную заботу товарищей на забытом давным-давно полуденном привале. И вновь, глядя в набегающие конскими табунами облака, медлишь к полевому обеду, видя себя отроком княжьей дружины с картины «Баян» Васнецова, или степным батыром, возвращающимся из удачного набега в родное становище. Чудится, будто время остановилось перед очередной волной переселения народов, и еще далеко-далеко «вечерние страны» с каменными замками и богатыми городами... Но вот блеснул бампер «Жигуленка», притихшего в тени кудрявой ольхи, и дает знать: история давно прокатилась своим колесом по странам и народам и назад ее не повернуть, а тебе вместе со всеми нужно течь в волнах времени в третье тысячелетие, вырываясь из духоты городов на простор охотничьих полеваний, жечь костры, только вместо соколиных напусков, посвиста переных стрел и бешеной конской скачки, греметь порохом по налетающим утиным артелям, сожалея о каждом прожитом дне.

Знатно где-нибудь на вечернем перелете встретить точным выстрелом стремительный разгон чирочьих крыльев и видеть, как падает дугой сбитая семеркой птица. Забавно наблюдать, когда к матерым кряквам, идущим в вышине, откуда ни возьмись пристраивается чирочья точка и, переходя в полете то вправо, то влево, а порой заходя вперед утиной стаи, бойким адъютантом сопровождает рассудительных крякуш куда-то на дальние болота.

 

Сноски

  • [1] «Однажды Карл Великий пировал: Чертог богато был украшен, Кругом ходил златой бокал, Огромный стол трещал от брашен». «Песнь о Роланде» — героическое сказание французского эпоса раннего средневековья.
  • [2] Курай — камышовая свирель.


 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить