Старый доезжачий | Печать |
Оглавление
Старый доезжачий
продолжение 1
продолжение 2

Вилинский Дмитрий Александрович


Осень. Холодно, уныло —
Опадает лист,
Непогодушка завыла
Слышен ветра свист...

Дм.В.


Да, пятый день на исходе, а конца моего пути далеко еще не видать впереди... Вот и последняя почтовая станция — путь лежит в сторону, ни просьбы, ни угрозы, ни даже самые деньги не смягчают голенастого смотрителя, наотрез отказывавшегося дать в сторону лошадей. Просишь его — молчит, начнешь ворчать — молчит,— ну, просто пень, прости Господи!

А ничего-то не поделаешь: время дороже денег, говорит пословица, — его ничем не окупишь. Скрепив сердце и подобрав дорожное пальто, отправился я по деревне искать сотского с живейшим желанием развернуть перед его безграмотными глазами открытый лист — с неизбежными выражениями «все законные требования исполнять в точности и немедленно». Но, к довершению неисчислимых бед моих, и деревня-то попалась такая, что и сотского в ней нет... Хоть волком завой. Нужно вовсе не знать жмудина, чтобы питать хоть слабую надежду на его сговорчивость, в каком бы положении человек не находился, и потому понятно, что несмотря на все мои посулы, ни один крестьянин и думать не хотел подрядиться везти меня в такую погоду, да еще под вечер. А погода как назло расходилась так, что любо-дорого. Ветер ревел как бешеный и обдавал крупным дождем вперемежку со снегом; ложилась полная, непроглядная темь и нога вязла в клейкой грязи, заволакиваемой морозцем... Село словно вымерло, — хоть бы собака где-нибудь брехнула. Часа полтора шлепал я из избы в избу, расточая все свое красноречие, и едва нашлась одна более сговорчивая душа — в юбке, от которой я узнал, что на конце деревни живет бурлак (т.е. русский поселенец), у которого добрые кони и который может быть и повезет меня куда нужно. Надежда приободрила меня — еще сотня шагов по колено в грязи — и я добрался, наконец, до жилья единственного, может быть, в околодке оседлого русского человека.

Изба моего нового знакомца ни снаружи, ни внутри не представляла ничего особенного, но старик-хозяин не оправдал моих ожиданий: я думал встретить отставного солдата, а между тем, по приемам встречи, по фигуре и разговору, тотчас же угадал в нем бывшего дворового человека. На вид опытный глаз признал бы в нем шестидесятилетнего старика, но сухой старик сохранил удивительную бодрость, проявлявшуюся во всей его фигуре. Нужно было видеть, с каким проворством и ловкостью он стащил с меня измокшее платье и загрязненные сапоги, и побежал поставить самоварчик, предугадывая, что русскому человеку необходимо чайку хлебнуть, — чайку, которым можно распарить какую угодно невзгоду... Только теперь, в сухой избе, освободившись от мокрого платья, перед запылавшими дровами, без особенных доводов, я окончательно убедился, что на нынешнюю ночь пути мои отрезаны и волей-неволей придется ночевать. Не прошло и получаса, как старик притащил мои вещи к себе в избу и я беседовал с ним за горячим стаканом чая.

Хозяин мой, Никита Степанович Переходов, по рождению коренной русак, по профессии коновал, жил один-одинешенек: ни семьи, ни родных в этой стороне у него не было, единственными товарищами его одиночества была кургузая шавка под лавкой да сверчок за печкой...

— Как ты затесался, старик, в эту сторону? — расспрашивал я Никиту Степановича,— из какой губернии?

— Орловской, сударь...

— Вот и земляк выходишь, — говорил я, — как же попал-то сюда?.. Дивлюсь, право: переселили что ль, ай по своей охоте?

— По своей, сударь, охоте занес Господь, да вот, видно, уж и не вынесет на родную сторону... Долго рассказывать.

— А господский был, али казенный?

— Господский... Верно изволили слышать у нас в Орловской губернии Николая Петровича Д-ва, царство небесное?

— Как же не знать Николая Петровича?.. Он еще такую большую охоту держал, — подсказал я...

— Так, сударь, так, — засиял Никита, — я у Николая Петровича

22 года доезжачим был; я ему и Растерзая достал...

— Какого Растерзая?

— Борзой кобель так назывался... Кобель борзой... Что греха с ним было: не приведи Господи! Чуть он барина нашего в могилу не вогнал...

— Расскажи, пожалуйста, старик: что за кобель такой мудреный? — затрагивал я за слабую струнку, — расскажи, я и сам охотник, много слышал про Николая Петровича и его доезжачего Никиту, с радостью и тебя послушаю.

— Вот, сударь, я Никитой-то и прозываюсь. Никитка-вор, не было мне в вотчине другого прозвания, а Бог милостив, никогда не брал этого греха на душу. Давно это дело было, — начал Никита, — Николай Петрович только что из полка в ту пору приехал на свою вотчину. Мальчишкой я еще был, почитай лет 12 не больше. Как приехал барин, собрали нас со всех шести деревень недоростков и приставили к Николаю Петровичу. Тут он нам начал пробу делать, высматривать: на деревья заставлял лазить, верхом ездить, бегать что есть духу навыпередки, бороться; ночью к пруду, либо в лес посылал, в пустые избы запирал — значит удаль нашу пытал, а там — кого на дом отослал, кого на конюшню, кого на псарню, а я попал в горницы, к самому барину на посылки... Что, сударь, реву было, а я, помнится, ухом не повел: сшили мне зеленый казакин с желтыми кантами, стянули ремнем, помыли, постригли — глянул я ненароком в зеркало — сам себя не опознал... Жизнь моя, сударь, была просто масленица: мальчишка я был шустрый, барин меня полюбил и просто жить без меня не мог.

В гости ли едет, Никитка с ним, на охоту — Никитка у стремени; кушает, либо в карты играет — Никитка за стулом стой, и так-то я приноровился к Николаю Петровичу,— чуть, бывало, глянет — уж я знаю, что ему надобится.

Жил Николай Петрович один-одинок; старых-то господ, родителей барина я не застал, допреж того повымерли, и окромя сестрицы Веры Петровны никого, кажись, не было родных у Николая Петровича. Ездил он к ней в вотчину редко, по большим праздникам, а она тоже, бывало, в году однажды заедет, да и то не всякий год, потому и дома-то когда застанешь Николая Петровича?.. Вотчиной у нас правил из дворовых Григорий Семеныч Ползунов, а дочка его Глаша у барина ключницей была; раскрасавица этакая, — всем заправляла. Барин, известно, день в день на охоте: летом на птицу с легавыми, и куда мы не езжали только, а наступила осень — пошла травля! Гончих двадцать смычков в напуску, заголосят — небу жарко!.. Восемь свор борзых — ни один матерой волк не отделается... Поверите ли, сударь, одного медведя затравили... А уж кони, кони бывало!.. И не рассказать вам!.. Видывал я охоты, сударь, а такой никому не похвастаться... Что ж? Пожалуй и у Волковых были собачонки и у Александровых... Да что толковать!..

Так-то мы жили с барином, почитай, годов с десяток любо да мило. Много воды утекло, много зверя перетравили, не одного коня заездили... Григорий Семеныч в купцы вышел, ключницу Глашу за мещанина замуж выдали, а барин взял себе новую из деревни Барок, Антона Скалина дочку Дуню, да и меня в доезжачие произвел, значит велик я стал в горницах служить.

И уж какая жизнь, сударь, была всем нам, дворовым!.. Пошли Господи всякому доброму человеку. Барин наш добрейший, известно — иной раз побранит, иной раз сгоряча и по уху заедет, потому нужно бывает порой поучить нашего брата, а чтобы обижать кого — сохрани Господи! А Антоновна что добра делала и не рассказать: барин-то ее очень жаловал... Да видно как ни живи, — либо сам наткнешься на горе, либо оно на тебя наткнется... Раз, сударь, как сейчас помню, было это дело недели за три до Покрова: непогода такая стояла — дождь, почитай, целый день мочил. Воротились мы с поля поздно, я все как есть справил — коней убрали, собак накормили, и пошел я в большую избу с дворней покалякать. Глядь, чужой человек: приехал от князя Ю-ва, верст почитай 120 от нашей вотчины, с письмом к барину. Не успел я порядком языка почесать с девками — к барину кличут...

Вошел я в горницу — он письмо отписывает, поглядел на меня, и опять пишет, а там велел позвать посланного, пожаловал ему красненькую и отправил, а мне приказал собраться в дорогу: снарядить фургон, взять четыре своры на подбор, восемь лошадей и вместе с двумя нашими охотниками ехать в сельцо Чудовку, к князю Ю—ву и ждать самого Николая Петровича. «Смотри Никита, — говорил барин, — не ударься лицом в грязь!.. Казакины и седла возьми новые; береги собак, да гляди, чтоб люди не баловались!..»

На другой день, в пятницу, чуть на зорьку, тронулись мы с места, а в воскресенье после обедни стали на месте. Дело известное — сперва мы к князю представились. Такой ласковый старик: «Отправляйся, — говорит, — любезный и скажи моему доезжачему, чтобы псарню для твоих собак отвел рядом с собаками графа...»

А к ним, сударь, какой-то граф приехал. Отвели псарню — высаживаем мы с Егоркой из фургона собак, глядь — графский стремянный вышел, такой козырь — кафтан золотым шнуром обложен, глядит на наших собак да ухмыляется... Так меня досада, сударь, взяла! Известно, собаки наши в дороге поизмялись, шерсть навежилась. «Что, говорю, любезный, почем смешки продаешь?» А у самого так и кипит сердце на этого самого щеголя, будто он мне обиду какую произвел... Чуяло сердце недоброе... Ну, а он ничего не сказал, засмеялся и пошел в людскую.

Убрали мы собак, а меня так и подсаживает поглядеть на графских собак, так и подсаживает... Зашел я на задворки, чтобы, значит, виду не дать, что больно любопытство меня взяло, глянул в щелочку — десять смычков гончих, все чернопегие в подпалинах — одна в одну подобраны; в другой горнице (а псарня у князя, сударь, словно хоромы с выдвижным полом) две своры борзых — так, ничего собачонки, а особливо от них в уголку — в серебряных ошейниках — половой кобель и такая же сука. Я этакой красоты, как на свете живу, не видывал!.. Смотрю на них, глаз не могу оторвать, а сердце словно молоток — чуть не выскочит... а на своих-то собак мне уж и глядеть не хочется...

Так-то я, почитай, с полчаса простоял, любуясь на них...

Наутро, к полудни, и Николай Петрович подкатил на тройке лихих караковых, а на другой день и охота заказана.

Что туда господ, сударь, наехало, что собак понавели! Одних экипажей — пройти некуда; народу — словно в коренной ярмарке.

Вечером зовут меня к барину.

— Что, Никита, спрашивает, все благополучно?

— Все слава Богу, сударь, говорю...

— А видел, говорит, графских собак? Что-то больно хвалят, говорит...

— Видел, сударь, завтра сами изволите посмотреть...

— Ну что! — говорит Николай Петрович, — как думаешь?

— Половые-то, говорю, сударь, половые с ума нейдут... Да, авось, Господь милостив...

— Господь милостив, — говорит Николай Петрович, а сам, вижу, призадумался...

На другой день на зорьке поднялся я, помолился Николаю Угоднику, все приготовил: и обходчики воротились. Главный княжеский доезжачий в хоромы с докладом пошел: четыре гнезда волков припасено, работы, значит, будет!.. Вот и в рожок: надо седлать... Весело — живо все справили и тронулись... Господа до места в экипажах поехали; сам князь с графом и моим барином сели в линейку, а сбоку поехал графский стремянный: в поводу буланого графского жеребца, а на своре — половых... Глянул на них Николай Петрович и побелел весь — отвернулся; опять глянул — вижу, не может глаз от них оторвать... А графский франтик, шельма, видно подметил,— ухмыляется... Опять меня досада на него взяла: думаю, не я буду, коли не отделаю этого голубчика, и уж прибрал к тому случай...

Так-то мы к острову подбыли; тут опять княжеский доезжачий, Гаврила, седой весь, снявши шапку, подошел к линейке, поговорил тихонько с господами и отошел. Господа вылезли, стали на лошадей садиться, а князю кабриолет подали. Тут и графчик, племянник князя, молодой такой, подскакал — хохочет, шумит, зачал говорить — в силу его уняли, потому голос звонкой!..

Граф сел на буланого, собак у стремянного оставил, а я своему барину подвел Черкеса и подал свору... Лихая свора, сударь, была! Белая сука Лебедка да два пегих кобеля — Обрывай и Ураган... Не было такой своры у нас в околодке!.. А ведь половые оборвали,—

с ушей оборвали! Недаром сердце мое чуяло недоброе...

Стали разъезжаться. Восемнадцать свор одних борзых, а гончих только графские чернопегие.

— Держись меня, Никита! — шепнул, проезжая, Николай Петрович, — выручай как знаешь.

А я, прости меня Господи, каюсь, сударь, подрезал подпруги графскому стремянному: «Ты у меня, соколик, думаю, не раскатишься...»

Заняли лазы. Так-то стал граф с стремянным у овражка, налево, на горке, за зарослью — князь, барин мой — по правую сторону, а я — с другой сворою, — так, шагов шестьдесят от него. Обтянули кругом остров — мышь не выскочит и значит положено было: ни лисы, ни русака не травить,— окромя волков.

Бросили и гончих — два выжлятника при них; ждем — слышно: хватила одна по-зрячему, свалилась стая, гон стоном стоит и словно на месте режутся собаки. Уж и выжлятников не слыхать, просто содом содомом! Что за оказия — не выставляют зверя; ждем не дождемся. Шлет меня барин в остров узнать. Подскакал я к стае, глянул — только шерсть клочьями летит. Навалилась, сударь, стая прямо на гнездо, сбила его в кучу и пошла потеха. До меня еще выжлятники трех волков, и гораздо больших, из-под стаи приняли. Зарезали и четвертого. Еле-еле угомонили собак — слышу: налево улюлюкают... Голова кругом пошла! Не знаю куда мне на свой лаз выбраться: и сам без своры — при барине оставил, и ему-то связал руки двумя сворами... Кинулся я прямо на травлю; только в опушку, а с поля из-под борзых волчище, да ведь этакой матерущий, что редко и видывать. Чуть лошади моей с ног не сшиб, серый дьявол, и в остров... А он, сударь,— шумовой, выбрался в поле напротив княжеского племянника-офицерика, тот, не выпустил из своры и давай его улюлюкатъ!.. Видно, впервой ему было. Волк не дурак был, да в остров, и налетел прямо на меня... Тут уж я и света не взвидел, и барина позабыл... Кинулся за ним, навалил стаю... А подо мной зверь — не лошадь, чуть собак не топчу: улю, да улю-лю-лю! Куда выжлятников оставил!.. Круга два обогнул зверь, и выжили его прямехонько на старого князя — от графа шагов полтораста. А барин мой, гляжу, выпустил коня — заскакивает. Волчище в гору из зарослей и ткнулся прямо на кабриолетку князя, запнулся было... да видно, не устоишь, коли сзади десять смычков доплывают.

Повернулся он вправо и пошел наутек чистым полем. До лесу-то, почитай, верст шесть было в ту сторону. А я все за ним, гончих-то отбили; сперва выпустил свору княжий стремянный; пегая сучка мигом доспела, хватила за гачь и отскочила прочь... Гляжу, и Николай Петрович соколом летит; выпустил обе своры... заложились собаки. И графский стремянный скачет... Что за диво: один половой кобель — суки не видно...

Стал наш Ураган спеть, глянул я назад, граф остановил коня на бугорочке,— после сказывал, под сердцем закололо, — а стремянный его стрелой долетает, и половой вот-вот равняется с Ураганом, — девять собак уж выбросил. Сердце у меня замерло, голос обрывается — молюсь Николаю Угоднику. Глянул еще, слава тебе Господи,— полетел графский стремянный вместе с седлом на землю; остались, значит, одни мы с Николаем Петровичем... Одначе Ураган доспел, опрокинулся с волком и откатился в сторону; не успели оба справиться, как половой кобель прижал серого за глотку — словно щенка малого... Это хватка была, сударь!.. Наскочили другие собаки, и пока подъехали граф с князем, Н.П. сам принял и сострунил волка... Молодец он был на это дело, даром что барин! Окромя нас с барином никого не было; ну, известно, я и сказал, что Ураган наш с Туманом (это половой-то) вместе взяли...



 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить